Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

Неужели всё шло по плану, пока на пути Дарсы не возник, совершенно случайно, Палемон?

Вот в это верить не хотелось. От одной этой мысли впору сесть и самому завыть на луну.

За месяцы в котовьей шкуре Кадфаэль преисполнился прежде непонятной и недоступной ему, существу бесстрастному, эмпатии. Этого странного свойства смертных. И теперь он хорошо понимал Палемона, который при их недавнем свидании в тонком мире выглядел совершенно подавленным от осознания своего бессилия.

Ятрак применил некий артефакт Залдаса, какую-то удавку, сковавшую мальчика по рукам и ногам. И сейчас он бежит за наградой. Уверен, что получит её, ибо сообразил – важнее младший. Старшему не стать вровень с ним.

Но чего же ему спокойно-то не ехалось? Ведь получил бы эту самую награду и так. И многие люди остались бы живы.

Несколько месяцев назад Кадфаэль понять бы этого не смог. Он прочитал бы в поисках ответа все книги мира и даже, когда тот сотню раз оказался бы прямо перед его носом, ангел не смог бы увидеть.

Но не теперь.

Вот сейчас он понимал. Всё дело в страстях, что движут смертными. Плохо ли, хорошо ли – ныне не так уж важно. Они есть.

А теперь и у Кадфаэля. Навсегда? Он не знал этого, но определённо был рад, что может чувствовать эту злость. Что не взирает на безобразия и несовершенство мира смертных с холодным равнодушием.

Палемон рассказал ему о том, что Ятрак пытался избавиться от Бергея, доставка которого к Рогатому так же сулила ему почести и похвалы. Почему он это сделал? Сошёл с ума? В некотором смысле – да. Обезумел от неразделённой страсти. Пытался изнасиловать Миррину.

Выслушав эти новости, Кадфаэль во всей красе явил то, чем с некоторых пор наслаждался – страсть. И ярость.

Его витиеватой и многоэтажной тирадой в адрес «блохастого сукиного сына» Валерий Катулл бы заслушался, а потом непременно поспешил бы записать.

Делай что должен и будь, что будет.

Ныне Кадфаэль склонялся к стоицизму. Более всего эта школа подходила к текущему моменту. Путешествие из Эгеты на священную гору Когайонон получалось непростым. Бежать по зимнему лесу, на четырёх лапах, да ещё и пытаться обогнать остальных. Что же, венок заслужит только тот, кто одержит настоящую победу. Сможет преодолеть себя.

Подобные рассуждения придали сил всего лишь на пару часов. А дальше снова захотелось есть, и лапы налились тяжестью. Ксенофонт решил немного передохнуть. Он устроился на ёлке, так, чтобы густые ветки закрывали его от снега. И принялся читать по памяти «Одиссею». Пожалуй, она подходила к его нынешнему настроению.

Ксенофонт поклялся, что прочитает только половину первой песни, и снова в путь. Но вспомнил госпожу Афину, её библиотеку и беседку с розами, а потом и солнечные деньки в Македонии. И почувствовал, что засыпает.

Кошачье тело и обострённое чутьё охотника разбудили его прежде, чем он смог что-либо осознать своим разумом существа из тонкого мира.

Запах крови.

Он открыл глаза и тут же увидел финал трагедии. Лисе посчастливилось подкрасться к зайцу и даже удалось схватить его. Видать прохлопал косой ушами. Но отчаянно защищался и ударил рыжую задними лапами, отчего она врезалась в заснеженное дерево.

Заяц не ушёл без ущерба, у него на боку появилась широкая багровая кровоточащая полоса от когтей. И лиса тоже пострадала, её здорово пришибло, но отступать она не собиралась, вечный поединок между жизнью и смертью продолжался.

Ксенофонт, сжавшись в комок, наблюдал за происходящим сверху. Вот лиса вложив последние силы, бросилась к зайцу, тот прыгнул в сторону. Но рыжей сегодня везло больше. Она извернулась и вцепилась косому в горло. Через мгновение для него всё было закончено.

Но колесо Фортуны вертится хотя и медленно, но постоянно, не останавливаясь ни на один миг. Тот, кто считал себя победителем и прикидывал, как будет пользоваться свалившейся на него удачей, уже сидит в сторонке и считает убытки. Игрок ошибается и его выигрыш тут же уходит к победителю. Проигравший полководец становится пленником и идёт позади колесницы триумфатора.

На лису, будто камень с неба, упал Ксенофонт. Рыжая оскалилась, защищая добычу. Она впервые видела такого странного зверя. Серый лохматый мех, горящие жёлтые глаза. Ксенофонт зашипел, у лисы не осталось сомнений в его недружественных намерениях.

Они схватились, покатились по снегу. Ксенофонт драл рыжую задними лапами. Лиса дотянулась зубами до кошачьего уха.

Хвостатый философ оказался проворнее. А может просто отчаяннее и голоднее. Лиса заскулила и отпрыгнула, признавая поражение. Ксенофонт ещё больше распушил хвост и грозно утробно заурчал в сторону поверженного противника. Лиса решила поскорее сбежать с поля проигранной битвы.

Ксенофонт принялся пировать и объелся. Потом с полным брюхом тяжело залез на дерево и задремал. Спал он совсем немного. Одиссея продолжалась.

Глава XXXVI

Родная земля

– Что нам делать, дядя Афанасий?

– Уходить надо, дочка, – ответил пекарь, глядя на тело Тзира, – прямо сейчас. Скоро сюда целая толпа вояк заявится. Утром они похрабрее станут.

Вот только-что он вздыхал, мол бросать павших без погребения – не по-христиански, но теперь сам себе противоречил, оттого выглядел несчастным.

Тяжёлых ран пекарь избежал и, хотя смотрелся изрядно помятым, но более-менее оклемался. Во всём злополучном мансионе только они с Мирриной и остались живыми. Кто смог – бежал, включая хозяина и прислугу. Прочие уже не могли встать.

Ретемер, пострадавший поболее пекаря, ушёл на своих ногах, но участь его была незавидна. У Миррины по спине холодок пробегал, как только она задумывалась об этом. Вот вроде человек-то совсем малознакомый, но с ним случилось такое, чего она бы и врагу не пожелала.

Может, Афанасий смог бы помочь. Девушке, конечно, рассказали, как её саму лечили. Но там были ещё Дарса и Ксенофонт. А теперь их нет. Пропали оба.

Но среди погибших, коих оказалось просто ужас, как много, ни того, ни другого не оказалось. А потому Миррина твёрдо решила, что оба живы.

Подумав, она заявила пекарю, что Дарсу, верно, похитил Ятрак и в таком случае кот его храбро преследует.

Афанасий на это улыбнулся, хоть и через силу, и сказал, что она – молодец. Надо верить. Вера способна горы своротить.

А зачем Ятрак похитил Дарсу? Ну, тут всё просто – к Царю горы его притащит, как и собирался.

Что же мешало ему это сделать без всей этой бойни?

Тут Миррина вынуждена была признать, что это она всему виной. Она мешала.

Эти взгляды и словечки…

Она в отчаянии произнесла это вслух.

Афанасий покачал головой.

– Не вини себя, дочка. Слаб его дух. Немало таких. Кого женские прелести сводят с ума, иных вино, кости, или другие соблазны. Ты ведь взглядов или слов призывных ему не дарила, даже и ненароком перед ним не заголялась. Вот и не терзайся. Только его здесь вина. Твоей нет.

Всё у оборотня пошло не так, как ему, верно, хотелось. Но если бы позабыл он о своём долге и просто сбежал, может, Дарса к утру бы нашёлся?

Подождать утра?

– Нет, нельзя, – твёрдо заявил Афанасий.

Да, она это понимала. Что же, придётся действовать, как решили.

Вдвоём они перетащили всех покойников в обеденный зал залитого кровью мансиона, сложили рядом. Это отняло немало сил, и заняло прилично времени. Афанасий, понимавший, что надо спешить, всё же не смог переступить через себя, и прочитал над ними молитву.

Миррина слушала, пытаясь вникнуть в значение таких простых и понятных слов, сложенных, однако в завораживающее сочетание.

Девушка вдруг поймала себя на мысли, что за всё время служения у Софроники, ни разу не видела, чтобы та участвовала в шествиях и общественных молениях. Патронесса не посещала храм божественного Августа и Августы Ливии. Не зналась с поклонницами Исиды. Не ходила в священную рощу Сильвана, где по дням сего бога больше трети города собиралось. Не возжигала курильницы возле ларов, да и не имелось их в её доме. Это, впрочем, не было странностью для Миррины. Даже её прежний хозяин, римский гражданин, между прочим, не молился ларам, ибо был эллином.

Теперь-то Миррина многое понимала в поведении Софроники, но, будучи девушкой неглупой, задумалась, а не в том ли причина, что книготорговку все соседи считали сагой, ведьмой?

Ан нет, Миррина вспомнила. Бывала Софроника в храмах Гермеса и Геракла. Заходила, да. Молилась ли? Возлагали ли подношения на алтари? Этого девушка не знала.

Сама она была с малолетства матерью приучена молиться Артемиде Лохии и Гераклу Элевтерию.

С последним-то понятно. Освободителю молятся все рабы. Ну, может, кроме тех, кто долю свою почитает счастьем. Немало таких.

А вот почему Артемиде…

В Филиппах на стенах акрополя имелась посвятительная надпись в её честь, но храма не было. Однако, мать говорила:

– Наше дело – послушание. Будешь прилежна, проживёшь в покое. А как подрастёшь и начнёт тебе сын хозяйский или ещё кто подол заворачивать, тут уж, глядишь, и не оставит тебя милостью Лохия. Понесёшь и родишь легко.

Вот так. Будь послушна, ноги раздвигай, Родовспомогательница будет к тебе милостива и проживёшь в покое. Такая рабская и женская доля.

До того не дошло. Когда Софроника услышала из уст Миррины молитву к Лохии, только хмыкнула, но ничего не возразила. Лишь однажды сказала с улыбкой, мол, молись, Миррина, Афине. Но прозвучало это будто в шутку. По крайней мере, так девушке показалось.

В общем, жизнь её у Софроники сложилась так, что слова, обращённые к богам, с языка слетали легко и никаких душевных струн не затрагивали вовсе. А вот теперь, слушая молитву Афанасия, Миррина ощущала внутри странное, необъяснимое беспокойство. Будто-таки звенели некие невидимые струны. Было это чувство непонятным, даже тревожным, но каким-то… притягательным. Влекущим. И вдохновлённое лицо пекаря не оставило девушку равнодушной.

За время путешествия он не раз заводил с ней и Дарсой разговоры о своём боге. Мальчик слушал с большим интересом. Миррина тоже не пропускала слова пекаря мимо ушей, но, как видно, прежде не примеряла к себе. До сего момента.

Миррина не знала, что разговор о крещении у Афанасия и Дарсы уже состоялся и при нём присутствовал Ксенофонт. И мальчик твёрдо заявил, что желает прежде встретиться с Залдасом. Он должен узнать суть пути, что предначертан ему тем, кто приложил к созданию Дарсы столько усилий. К огорчению пекаря, кот одобрил сей выбор. Долго они с Афанасием спорили, но в конце концов христианин признал, что решение должно быть полностью осознанным.

Осталась на двоих одна лошадь. Была она перепугана насмерть, фыркала, шарахалась, ногами переступала. Долго пекарь её успокаивал, пока Миррина металась по мансиону, собирая вещи.

Их телега была сломана. Расшвыривая ауксиллариев, оборотень одним из них сломал колесо. Ни починить, ни поменять сейчас невозможно.

Верхом Миррина заставила сесть пекаря. В драке он крепко приложился головой и его мутило. Сама пошла пешком, ведя кобылу в поводу. Навьючили бедняжку поменьше. Только самое необходимое взяли. В первую очередь деньги Луция. Их пока что хватало. В Дробете можно ещё лошадь купить и прочие запасы пополнить.

Вышли до рассвета, зная лишь примерное направление. Двинулись по улицам городка так, чтобы избежать встречи с ауксиллариями из крепости. Афанасий был уверен, что они снова появятся. Он не знал, что при попытке захвата «опасных преступников» присутствовал префект, коему удалось спастись и теперь он стучал зубами, не в силах отдавать приказания. Воля его, как и всех воинов, что сумели вырваться, полностью парализована неизбывным ужасом. Потому никто беглецам не встретился.

Оставалось надеяться, что Тзир не обманывал и до моста совсем недалеко. За ним уже и Дробета.

А там дальше разберёмся.

* * *

Еловые ветки нависали над головой, с них то и дело сыпался снег. Только слегка заденешь одну и вот уже вниз срывается целый водопад.

Дардиолай не отворачивался. Он охотно подставлял лицо под ледяной поток. Холода он никогда не боялся. А сейчас особенно.

В Паннонии бьющая в лицо метель раздражала. А в Дакии он готов был радоваться и ей. Он вдыхал родной воздух жадно, словно утопающий, которого спасли из воды в последний миг. Будто пьянел. Всё было таким же, как и прежде. Замерли под снегом вековые дубы, молчали горы, укрытые белым одеялом. Ровесники вечности. Что им людская жизнь? Краткий миг, один вздох.

Дардиолай и Фидан пересекли Данубий возле Ледераты, по льду. Можно было и подальше проехать по римской дороге, но Збелу уже не терпелось вновь поцеловать родную землю.

Она казалась прежней, но только на первый взгляд. Дардиолай вдруг понял, что не чувствует себя её сыном. И не она отвернулась от него. Не она предала. Он сбежал, поджав хвост. Ещё тогда, когда поехал в войско Диурпанея, чтобы «славно умереть». Вместо того, чтобы продолжать борьбу в одиночку, зная, что ничего уже не изменит. Это ведь тоже было своего рода бегство, как он только теперь понимал.

Он предал Дакию в том сарае, где Гай Помпоний показывал ему рабынь, а он не сделал ничего, чтобы избавить хотя бы одну из них от уготованной им участи.

А теперь как показаться людям, кто остался? Вот он, бывший славный герой, первый меч страны. Жив и здоров, всё у него в порядке.

Что сказать вдовам и сиротам, кто надеялся и не дождался ни избавления, ни возвращения мужей, сыновей, братьев.

Смиритесь и живите? Я вот смирился и живу. Только вот зачем?

«Ибо явлена мне была великая цель Отцом моим и богом. Та, что выше ваших земных горестей. Борьба с тьмой века сего».

Тьфу, мерзость какая. Даже думать о таком противно.

А о чём ещё? Кто дал Фидан такую великую силу, что смогла преодолеть небывалые чары и вернуть его душу? Затем, чтобы уехать подальше отсюда и зажить себе спокойно, и забыть обо всём?

Нет, так не бывает. Значит, отец был прав, и его ждёт пострашнее испытание. Битва с врагом, что сильнее римских легионов. Выходит, так.

Что же, придётся это принять. И сколько бы ни встретил он теперь вдов на родной земле, пусть плюнут ему в спину и проклянут. Будут в праве. Ему остаётся лишь надеяться на искупление. Каким бы оно не вышло.

И потому Дардиолай уже не сопротивлялся, когда слышал голос Залдаса. Теперь он был везде. В шелесте заледенелых веток, в шуме ветра над горами. Горел костёр, в нём трещали поленья, и в том он слышал голос Отца.

Остановить его сейчас могла только Фидан, его Солнце.

А если бы она и правда вцепилась в него, принялась кричать, что не выдержит, что не затем во тьму ныряла, чтобы вдовой остаться после краткого мига счастья, что хочет жить как все, в своём доме, любви и покое?

О, вот это стало бы для него страшнейшим испытанием. Выдержал бы? Или бы повернул коня, чтобы ехать на полдень, или на полночь, всё равно куда, лишь бы в ту землю, что может стать им домом, где родятся дети?

С мыслями-то об искуплении за то, что жив, это страшный выбор.

Но Фидан даже не пыталась его отговорить. Само спокойствие. Никаких следов недуга не осталось. Времена показывала ему, будто забавляясь, как выросла её колдовская сила.

Может, она не понимала, что призывает его Отец вовсе не для праздного сидения в безопасной лености?

Нет, Дардиолай был совершенно уверен, что у жены нет никаких иллюзий. Не понимал откуда, но знал.

Он понимал, что Фидан стала проводником голоса могучего духа, незримого властелина этих мест. И по её спокойному поведению догадывался – Залдас показал ей нечто такое, что кого угодно отрезвит, пресечёт на корню наивные мечты о личном счастье.

Ни разу Фидан не завела разговор о будущем. Будто не было у них этого будущего, и она знала о том. Словно за дарованные им мгновения счастья будет спрошена цена. Высокая. И Фидан уже согласилась заплатить её. А потому спокойно следовала за мужем. Хоть к Залдасу, хоть на край света.

Дардиолай допытывался, что же такого сказал или показал ей отец, но добился лишь одной фразы:

– Она пообещала, что получит меня в любом случае, даже и после смерти, но я ей не дамся.

И всё. Больше ничего не сказала, не объяснила. Всегда переводила разговор на другое, а если муж лез с расспросами, когда они вставали на ночлег, просто начинала раздевать его, посмеиваясь.

Он видел, что ей на самом деле не смешно, но больше ничего так и не добился.

От Ледераты можно было ехать на север через Берзобис и перевал Тапы. По хорошей римской, чтобы им пусто было, дороге. Но здесь, на родной земле, Дардиолай уже и без помощи жены отчётливо видел – нужно не туда.

Они поехали в Дробету. Путь сопровождался неясными видениями. Фигуры людей всё ещё незнакомых, но уже не раз виденных в этих странных снах, кружились в танце теней. Кровавом. Смертельном. Дардиолай видел перекошенные лица. Слышал рык.

– Что-то случилось, – сказала встревоженная Фидан, – что-то нехорошее. Надо спешить.

В Дробету они приехали вечером. Закатное солнце позолотило вершины далёких гор, до которых добираться ещё не один день. Последние сегодняшние лучи оставляли длинные тени.

Фидан повидала уже несколько больших римских городов, Аквинк, Сирмий, Сингидун, Виминаций, потому уже ничему не удивлялась. Да и не дотягивала до них Дробета. Даже Виминаций её намного больше, там была долгое время ставка императора. Но именно в Дробете, как нигде прежде, чувствовался дух перемен, слом старого мира.

Римляне хозяйничали здесь уже весьма продолжительное время. Старые дакийские постройки затерялись среди домусов под черепичными крышами с внутренними двориками. Повсюду базилики. Колонны. Храмы.

Возле одного их них Фидан придержала Снежинку. Спешилась у каменного алтаря, что стоял не внутри, в целле, а снаружи. Римляне нередко так делали.

На алтаре имелось рельефное изображение с посвятительной надписью.

– Что здесь написано? – повернулась Фидан к мужу.

Говорила на латыни она уже бойко, а вот читать не умела.

– Минерве Превосходной посвятил меня Тит Анний Флорентин, трибун её легиона, – прочитал Дардиолай.

На камне была изображена женщина в шлеме и со щитом.

Фидан вдруг оглянулась, нахмурилась.

– Ты чего? – удивился Дардиолай и тоже обернулся.

Вечерело. Город готовился ко сну. Людей на улицах немного. Прохаживались патрули из легионеров. Возле вмёрзшей в лёд у самого берега баржи мальчишки катались с крутого склона. На них бранилась женщина, видно не могла дозваться домой.

В тени домов, позади Дардиолая и Фидан стояла одинокая фигура. Похоже, что женская.

– Не знаю… – пробормотала Фидан и снова взглянула на алтарь, – показалось…

– Что?

Девушка лишь помотала головой.

– Пойдём уже устраиваться на ночлег. Утро вечера мудренее.

Они без труда нашли мансион. Первый же спрошенный указал. Деньги ещё имелись, хотя и неумолимо таяли.

– Что дальше, Солнце? – спросила Фидан, прижимаясь к мужу.

Он откинул ей от глаз непослушную чёрную прядь и поцеловал в лоб.

– Что ты видишь?

– Девушку. Я уже видела её. Она, как будто, ждёт кого-то.

– Здесь?

– Наверное. Похоже, что здесь. Она была с тем мальчиком. И юношей.

Дардиолай прикрыл глаза в знак понимания, потом снова стал заворожено рассматривать огонёк масляной лампы. Ни к чему расспросы – как, откуда, она это знает. Он очень быстро учился принимать жену такой, какая есть и не удивляться. Пока ещё нередко посещала его мысль – «сговорились». В смысле – Фидан с отцом. Иногда этой мысли он посмеивался. Бывало, что и раздражался. Как будто «без меня меня женили».

– Это не та женщина, что смотрела на нас сегодня?

– Нет. Та, что во сне – моих лет. А эта постарше.

Глаза слипались, сегодняшний переход был особенно долгим и утомительным, торопились успеть в город засветло. Ко всему сказывалось это тягостное чувство вины. Будто камни к ногам привязаны. Никак Збел не мог отпустить всё, что случилось с ним. И потому здесь, на родине, ему было особенно тяжело. Он не хотел возвращаться к Залдасу. Не хотел выдерживать его взгляд, огрызаться в ответ на обвинения, не важно, справедливые или нет.

Фидан уже сладко сопела под боком, а Дардиолай всё не мог уснуть. В какой-то момент у него закружилась голова, будто хорошо он выпил. Пол с потолком норовил поменяться местами. Перед глазами поплыли тусклые цветные пятна и одно из них сформировалось в высокую мужскую фигуру в плаще, увенчанную оленьими рогами.

«Кто же меня так изощрённо проклял, что чада мои, суть – идиоты. Все до единого», – без предисловий заявил Рогатый.

«И я тебя снова рад видеть, отец. Случилось что?»

Мысль ворочалась лениво, медленно, будто в меду.

«Ни дня без напасти. Щенки разодрались. Ятрак совсем с ума спрыгнул. Тащит ко мне младшего».

«Разве это плохо? Он и должен был, разве нет?»

«Нет. Не так. Я ему велел избавиться от христианина и зловредного кота. А этот придурок наломал дров, каких не просили».

Вот теперь Дардиолай удивился.

«Какого кота? И крести… чего?»

«Христианина. Всё забываю, что ты у меня дока по части отрывания голов, а что у человеков там внутри тебе не интересно. Христиане, сын, это такой дождик. Вот прошёл он в горах и теперь подумай, что за ним воспоследует».

Дардиолай проглотил обиду. Тут бы впору закрыться, благо Залдас далеко и дверь не выломает. Но победило любопытство. Отец говорил о чём-то таком, чего Збел прежде слыхом не слыхивал. Кто такие хри-сти-ане? И что за кот? А потому послушно ответил:

«Потоп».

«Который всех нас смоет».

«В каком смысле – нас? Что же… и тебя?»

«Всех».

Рогатый голосом словно смертный приговор оглашал.

«Это что же… Напасть, вроде Залмоксиса?»

«Это, сын, хуже».

Збел некоторое время переваривал услышанное.

Залмоксиса, бога царей и воинов Дакии Дардиолай, вхожий в ближний круг Диега, а значит и самого Децебала, чтить был обязан. И чтил. Напоказ. А сам, хоть и не с молоком матери впитал, но всё одно с сопливого детства затвердил – враг этот для отца из числа сильнейших. Хотя и в прошлом. Сгинул он. Правда перед этим, с деятельным участием своего жреца Декенея сумел запереть могучего бога Сабазия в тюрьме из плоти, неувядающем полтора столетия теле, однако слабом, способном существовать лишь на Святой Горе. Сабазий не мог по своей воле покинуть тело Залдаса, кроме как убив его. То есть себя.

Ещё подростком, пытаясь осознать сущность того, кого звал отцом, Дардиолай задал вопрос – а почему же тот не освободится? Ведь он бессмертен. К чему держаться за ветхую оболочку?

А потому, отвечал Царь горы, способный заморочить кого угодно, представ и человеком, и Рогатым, что коли бросить всё, возвратившись в тонкий мир бесплотной мыслью, то вся его борьба пойдёт прахом. Ибо нет лучшего подарка для Змеи, чем устраниться на два-три века от суеты мира тварного.

«Хуже Залмоксиса…»

Залдас никогда не называл своего противника богом. Даже даймоном. Дардиолай вдруг подумал, что он ни разу не спросил отца – так кем же был этот великий обманщик, кого эллины уверенно причисляли к пифагорейцам. Для них это, впрочем, звучало почти, как гоэс. Великий колдун.

Может так и было?

«Кем был Залмоксис?»

Он ожидал какого-нибудь путанного заумного словоблудия, ибо прежде в рассуждениях отца о пифагорейцах мало что понимал, и потому просто обмер от нежданного ответа:

«Он был сродни твоему новому знакомцу».

«Какому?» – не понял Збел.

«Рабу Змеи, которого ты тащил за собой из Паннонии, да разбежались вы».

«Что?»

«Что слышал. Тот сукин сын, любитель чёрных одежд – суть стрикс, создание тьмы, пьющая кровь бессмертная тварь. Гоэс, способный отнимать и порабощать разум, умеющий стать другом каждому мужу, и любовником всякой жене. Таким и был Залмоксис».

Дардиолай потерял дар речи.

«Но он же… И как ты…»

«Змея повторяется. Но к чему менять то, что проверено и действенно? Ключница укрыла его суть весьма умело. Я так и не распознал её, пока вы не приблизились достаточно. И не мог предупредить, ни Фидан, ни тебя».

А Фидан-то первой помянул…

«Если этот Нигидий… Если он столь могуч и сродственен той силе, что нанесла тебе такой урон…»

«Удивляешь, что ты ещё жив? Может, думаешь, он не распознал в тебе моего сына? Не обольщайся. Он тебе не по зубам, это мне совершенно очевидно, но спасло тебя то, что Ключница сама оказалась обманута».

«Кто же обманул её?»

«Не догадываешься? Наша девочка, кто же ещё. Она, правда, и сама того не поняла, но Триединая не рискнула связываться. Заподозрила там силу большую, чем есть на самом деле. Предпочла позволить вам сгинуть в этом сарматском нашествии. Я не мог даже и предупредить Фидан. Всё было в тумане. И вижу отчётливо только сейчас, когда вы уже рядом. Ещё больше увижу, когда приму руки моей избранницы в свои».

Наша девочка. Фидан. Его избранница.

Дардиолай, не размыкая глаз, скрипнул зубами. Как никогда прежде ему сейчас хотелось кое-кому пообломать рога.

Всё один к одному складывалось. Залдасу Фидан куда важнее блудного сына. Збел прямо наяву чувствовал возбуждение, в коем пребывал Рогатый. Нет, не вожделение женщины мужчиной, но предвкушение возможности запустить руки в силу, коей каким-то непостижимым образом напиталась эта девчонка.

«Не отдам. А протянешь клешни к ней – убью. Всех убью, кто встанет против меня».

«Не ерепенься, сопляк. Твоё дело сейчас – всех собрать и довести в целости. И оно стало непростым из-за стрикса. Он тоже сюда рвётся, иного и быть не может. Встретить его сейчас – легче лёгкого. А ты против него даже не щенок, а мышь. На один укус».

Дардиолай снова скрипнул зубами, да так громко, что испугался жену разбудить. Нет, не проснулась.

«Кстати, о мышах. Ты ещё кота упомянул. Зловредного».

«Это тоже та ещё напасть. Он даймон, див. Сам по себе не опасен, но его глазами смотрят иные».

«Другие боги?»

«Можешь и так думать. Сейчас не время о природе вещей и сотворении мира толковать. Хотя оный кот к тому весьма пристрастен. Знай лишь – дела наши идут скверно. Опоры космоса расшатаны. Договор вот-вот рухнет. Да он уже в труху обратился, когда Астропей тронулся умом от жадности, а Ключница прикоснулась к предвечному Хаосу, став Змеёй. И за всё будет расплата. Эта сила, что приставила смотрящего к моему мальчику, коего ты должен был беречь пуще жизни, предпочла бы его погубить и почти того добилась».

«Эти христиане – жрецы той самой неведомой силы?»

«Называй так. Суть может и не вполне верная, но сойдёт».

«Что мне делать сейчас?»

«Дарсу Ятрак тащит ко мне. Это хорошо. Хотя едва не задушил его, это плохо. Уж повисит у меня дурак за милую душу…»

Дардиолай вспомнил собственно удушье и рассказы Реметалка о том, как Рогатый учил уму-разуму Тзира.

«…но ты о Дарсе не беспокойся. Бергея найди. Наткнёшься на христианина – избавься от него».

«Убить? Почему ты не приказал сделать это Ятраку, если уж тот столько с ним рядом был?»

«Не хотел, чтобы видел Дарса. Это бы многое усложнило».

Дальнейших слов, если они и были, Дардиолай не слышал. Призрачная фигура Рогатого растаяла без следа, а самого Збела наконец-то одолел сон без сновидений.

Проснулся он с рассветом, но позже жены. Фидан уже принесла воды для умывания и заплетала косу.

– Ты видела что-нибудь во сне? – спросил у неё Дардиолай.

– Да, – спокойно ответила она, – снова ту девушку. И женщину постарше. Там ещё мужчина был, летами, вроде, как отец. И парень. И котик.

Котик. Который даймон.

С котами Фидан впервые познакомилась в Аквинке. Жил один у Тектомара, рыжий, как сам хозяин «Бобра». Девушке поведали, что зверь этот полезный и на берегах Данубия редкий, хотя один легионер утверждал, что коты уже и на Германском лимесе завелись. Кот, коего Тектомар звал «наглой рыжей мордой», а дети обожали, Фидан понравился. Она как-то даже обмолвилась, что в доме, который для неё выстроит Дардиолай, непременно следует быть котику. Вынь, да положь.

– На ловца и зверь бежит, – пробормотал Дардиолай.

– Вроде, не совсем на ловца… – как-то неуверенно ответила Фидан.

– Так что эти люди? Ты говорила с ними?

– Я не уверена. Всё как-то быстро менялось. То одно лицо, то другое.

Дардиолай взглянул на неё недоверчиво.

Потом они спустились в обеденный зал таберны и Дардиолая расстался ещё с несколькими ассами за завтрак. Купили и овса лошадям.

А когда собрались продолжить путь, Фидан, выходившая со двора первой, со Снежинкой в поводу, вдруг остановилась.

– Что случилось? – спросил Збел.

– Это она, – прошептала жена, – та девушка.

Дардиолай вышел за ворота.

По улице и верно шла девушка, одетая в несколько туник, одна другой длиннее. Она куталась в плащ. Непослушные каштановые вьющиеся волосы выбились из-под платка. Девушка, как и Фидан, вела в поводу лошадь, но не такую ухоженную, как Снежинка, а заморённую клячу.

На лошади сидел, покачиваясь, мужчина лет сорока.

Дардиолай вздрогнул.

«Наткнёшься на христианина – избавься».

Рука непроизвольно легла на рукоять ножа.

– Дардиолай! – раздался женский голос позади.

Збел и Фидан оглянулись. За ними стояла женщина, на вид лет тридцати пяти, очень красивая, но строгая, она тоже куталась в тёплый зимний плащ, на голове покрывало.

– Прошу тебя, не делай то, что собираешься. Это не враг.

– Кто ты? – нахмурился Збел.

– Называй меня Софроникой. Мне нужно кое-что тебе рассказать. Вам обоим.

Глава XXXVII

Родная кровь

Это место он нашёл бы, наверное, и с закрытыми глазами. Слишком глубокий отпечаток оно оставило в его измученной душе.

Лес. Скалы. Маленькая неприметная пещерка.

Одинокая могила, занесённая снегом.

Тисса спит вечным сном, а он всё бегает, мечется. Пристало бы и ему здесь лежать, непогребённым костяком, поживой диких зверей. Те, кто был ему близок, ничего хорошего от него не дождались. И Дарсу спасли совсем другие.

Зачем он нужен? Почему ещё жив?

Ятрак не знал, откуда начался кровавый путь молодого волка, но, вот же ублюдок, прямо возле этого места пересёк реку. Будто в насмешку злые боги, что, похоже, вознамерились измерить пределы сил своей ещё не до конца поломанной игрушки, вывели Бергея именно сюда.

Помнишь? Смотри, не забывай, щенок.

«Не забуду. Никогда».

По пути на север он слушал Афанасия. Тот рассказывал Дарсе о своём боге и старался привлечь к беседам и других спутников. Миррина внимала с интересом, Бергей же рассеянно. Но кое-что запомнил.

Дескать, послал Единый Бог людям своего Сына и тот умер за их грехи, казнённый римлянами. Это было интересно. Раз римляне убили Сына Божьего, которого Афанасий называл то Учителем, то Спасителем, да ещё, как последнего раба, значит, Отец его отомстит «красношеим» и испепелит весь этот гнусный народ? Разве может быть иначе?

Афанасий, однако, возразил. Дескать, для Бога все едины, нет ни эллина, ни иудея. Всех он любит, потому и дал Сыну своему умереть на кресте. Бог милосерден и всепрощающ. Надо только попросить его о том, покаяться. И спасёшься.

О себе Бергей Афанасию не рассказывал. Только Дарсе излил душу. Упомянул Тиссу и её страшную судьбу. Не смог скрыть. Дарса девушку, конечно, хорошо знал, ведь была она подругой их сестры и вместе они пытались бежать из охваченной пламенем Сармизегетузы.