Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 36 страниц)

Он всё же задал уточняющий вопрос, уже зная, что Луций Сергий его опровергнет:

– Ты говоришь о Ключнице? Едва ли её справедливо звать хозяином. Скорее, хозяйкой. В своих воплощениях она почему-то предпочитает такие, знаешь, чаши спереди. Молочные. У хозяина бы кое-что в другом месте топорщилось.

– Я говорю о Первом, – усмехнулся Катилина.

– Этот сладкоречивый ублюдок – мне не хозяин.

– Договор ты заключал с ним, – заметил Катилина.

– Договор был перекуплен.

Луций Сергий засмеялся.

– Клянусь всеми богами, как же мне это нравится! – воскликнул он, – треплемся, как аргентарии на Форуме!

– Воспоминания нахлынули? – мрачно поинтересовался Нигидий.

– Не без этого.

– А мне как-то насрать, – отметил Нигидий, – выкладывай, лучше, что, вообще, происходит. Куда ты меня выдернул и зачем?

– Мой господин о тебе помнит, Публий. Ты напрасно думаешь, что, соблазняя тебя бессмертием, он всего лишь зарабатывал услугу от Ключницы. Просто она – Сила. Идёт напролом. А Первый, в силу, наверняка известных тебе обстоятельств, ведёт игру тоньше. И в данный момент они даже не попутчики.

– То есть, ты меня просто-напросто похитил? – спросил Нигидий, – прямо у неё из-под носа? Пока она там схватилась… с Гераклом?

– С Гераклом, – кивнул Катилина и заметил, – а восток на тебя интересно повлиял, Публий. Изрядно ты огречился.

– Они не могут убить друг друга, – повторил Нигидий слова, которые ранее говорил Диогену, – никак.

– Ну да. Просто потолкаются, – подтвердил Катилина.

– И разойдутся? Что-то я в это не верю.

– Правильно делаешь. Ключница ныне – сама мощь, как присосалась к предвечному Хаосу. Она теперь больше Тиамат, чем Геката. Её и сто Геркулесов не остановят.

– Что ей тогда помешает вот прямо сейчас возникнуть в этой уютной комнатке и дать тебе хорошего такого пинка? И твоему господину тоже?

– Потому что сейчас происходит много интересного, – вдруг перестал улыбаться Катилина, посерьёзнел, – одна твоя знакомая тоже внезапно решила изменить правила игры, раз в ней не получается выиграть. Тут такая каша заваривается – всё Мироздание трясётся.

– Минерва? – догадался Нигидий, о ком речь.

Катилина кивнул.

– Она сейчас почти полностью лишена сил. Впала в полное ничтожество. Но именно с помощью вот этого ничтожества Мусорщик очень даже может просто не пропустить Ключницу, куда она там шла.

– Как? И что она сделала?

– Она вернула себя Истоку, – мрачно сказал Катилина.

– Что? – приподнял бровь Нигидий.

– Вернула себя Истоку. Принесла себя. Да как хочешь называй. Короче, теперь жертвы Минерве вообще непонятно куда пойдут. Её как бы уже и нет. Но она как бы есть.

– Иная сущность… – пробормотал Нигидий.

– Да, что-то такое. Непонятное… Она пришла к тем, кто стоит подле Него. И они посмотрели на весь наш бардак и беспорядок.

– Они вмешаются?

– Да кто их знает? Но что-то мне подсказывает, Ключница сейчас очень огорчится. Не пройдёт. Ну а мы под этот шумок займёмся своими делами, ради которых я здесь.

– Это какими? – спросил Нигидий.

– Вспомним, дорогой мой Публий, что мы с тобой, хотя и оба излишне много в своё время слушали речи одного Ювелира, но всё же остаёмся римлянами. Вот и сыграем за Рим.

– Против кого?

– Против Рима. Ты ведь знаешь – этот камешек многогранен. Сейчас там одного интересного человека гнобят и задвигают. Господин считает, что этому достойному мужу нужно немного помочь. Совсем чуть-чуть. Открыть глаза на некоторые события.

– Зачем? – спросил Нигидий.

– Господин считает его, скажем так, перспективным. Не волнуйся, я всё расскажу тебе, если ты со своими книжками позабыл следить за всякими интересными брожениями в Городе.

– Почему я?

– Ну, ты тоже перспективный. Господин видит тебя в роли, которая для тебя прямо родная.

– В роли мага? – усмехнулся Нигидий.

– Скажем так – астролога, – поправил Катилина.

– А почему не ты? Ты же, как я погляжу, особа приближённая.

– Ну какой из меня астролог? Я и слов таких не знаю. К тому же я, как ты, наверное, слышал – немножечко мёртв.

– Как и я, – прошипел Нигидий.

– Не, ты – другое дело. Меня воплотить в тварном мире для Господина – несколько дороговато.

Нигидий некоторое время молчал. Катилина не торопил. Видать, на сей раз не был ограничен во времени. Впрочем, Публий помнил, что здесь, в тонком мире, время – явление весьма своеобразное. В некотором смысле тут его вообще нет.

– Мы направимся в Рим?

– Не совсем, – ответил Катилина, – тебе ведь не приходилось прежде бывать в Паннонии?

Глава XXI

Третий не лишний

Серо-зелёные волны Понта бились о борт, подталкивая корабль к берегу. Каждый взмах вёсел и порыв ветра приближал «Кето» к гавани Истрии. Море больше не казалось Диогену чужим и мрачным. За время скитаний он привык к Понту Эвксинскому и уже не сравнивал суровый север с изобильным югом. В конце концов, и на берегах Понта тоже люди живут!

Не просто люди, а такие же эллины по крови, как и он сам. Это Диоген в полной мере ощутил, разговаривая с моряками. Их дорийский выговор не просто забавлял, Диогена, он будто переносил его в давние времена, когда Эллада ещё не подчинилась Риму. «Кето» принадлежало урождённому херсонеситу Диоклу, осевшему в Томах. Туда он и направлялся, на зимовку, поближе к удобствам римского мира. Последний рейс в этом году.

На юге никто бы уже не решился так поздно выходить в море. Но жители Понта похоже свыклись с его неприветливым нравом. Диоген то и дело пытался завернуться в шерстяной плащ, кутался от осеннего ветра. Отчего навклер всякий раз беззлобно подшучивал над ним:

– Что же ты зимой станешь делать, если в начале осени так мёрзнешь? Ничего, привыкнешь, со временем.

Диоген пытался отшучиваться, он не собирался привыкать к морозам и ветрам Понта. Ему вполне хватило Дакии.

Он не упускал случая расспросить навклера о здешней жизни, узнать что-то новое. Диокл не отмалчивался, с охотой делился.

– Все мои предки возили вино из Херсонеса в города западного и южного Понта. И отец, и дед, и прадед. В Херсонесе довольно своего винограда, мы по всему Понту торгуем вином. Это всё заслуга моих предков! Хороший у нас виноград, получше, чем в иных местах. Хочешь – сарматам продавай, хочешь – сам пей, сколько влезет! Пока наружу не полезет!

– А что же ты, почтеннейший, тогда в Томы перебрался?

Навклер взглянул на Луция с подозрением и тот поспешил уверить его, что задал вопрос из природной любознательности и со всем уважением, и вовсе он не подсыл коварных соперников, выведывающий торговые тайны.

Диокл хмыкнул, но всё же ответил.

– Лет пятнадцать назад доползло до Понта одно помешательство. Все с ума посходили по критскому сладкому пассуму. Сметают его дороже хиосского. Все рынки забиты. По мне так дурь полная, но кем-то хорошо продуманная и умело вброшенная. В общем, на наше херсонесское вино спрос упал. Пришлось перебраться с семейством поближе, плечо сократить. Весь сезон мотаюсь до Халкидики, бывает и до Эвбеи, только к восходу Плеяд добираюсь до родного дома, родителей проведать.

Диоген бросил взгляд в открытый люк в трюм корбиты, где виднелись ряды амфор. Были они довольно пузатыми в нижней части с тупоконечным конусом ножки. Такие ни с чем не спутаешь – критские. И он видел, как их грузили. Носильщики кряхтели от натуги. Полнёхоньки, стало быть.

Он усмехнулся.

– Рискну предположить, что в Томах немногие разбираются в критском пассуме.

Диокл в ответ только улыбнулся и погрозил Диогену пальцем.

– А ты сам чем занимался-то? Ремесло какое знаешь, или больше по философии всякой?

– Я думаю, одна философия мне и осталась, – грустно усмехнулся Диоген, – легионером мне уже не стать, да и мастер из меня теперь никакущий.

«И ремесла я никакого не знаю», – подумал он, не сказав вслух.

– Хотел в Афинах учиться на ритора, в судах выступать, да и это, как видно, не судьба. Буду на досуге размышлять о делах богов и героев. О том, что есть истина. Что ещё мне остаётся?

– И то верно, – задумчиво сказал навклер, – слушай, приятель. Видишь, уже и гавань Истрии видна. Ты меня больше разговорами не отвлекай, ветер не шибко удачный, мы сейчас, чтобы войти, ставить косо будем. Я завсегда кормчему помогаю. А ты хлебни нашего вина. А то непривычного человека при таком ходе крепко замутит. Пелагий гневается, если кто тут с борта в воду блевать вздумает.

«Ставить косо», «плагиаксо» – означает «лавировать», «идти галсами».

Он махнул одному из моряков и тот протянул Диогену кувшин. Луций послушно приложился к горлышку. Вино оказалось довольно крепким, но неплохим. С каким-то привкусом дыма или степных трав.

«Кето» резво приближалась к Истрии. Неужели, его злоключения заканчиваются? Устроив его на судно, Гигин на прощание дал ему тессеру к другим христианам, рассказал, кто сможет помочь в дальнейшем путешествии. Теперь они остановятся в Истрии, а там уже и Томы недалеко. Вот так, из порта в порт, он и вернётся в Македонию.

«Кето» с ощутимым креном на левый борт шла вдоль длинной косы, отделявшей от моря лиман и не приближалась к берегу, а, скорее, отдалялась, поскольку ветер дул с запада и главный парус был развёрнут едва ли не вдоль борта. Наконец, моряки принялись травить канат-гуперу, опускали керайю, парусный брус. Гистион обмяк.

Керайя – рей.Гистион – главный парус.

Кормчий развернул рулевые вёсла, правую рукоять на себя, левую от себя. Ещё не потерявшая ход «Кето» развернулась вправо, перенесла нос через линию ветра. Маленький акатеон, который тоже канатами поставили почти вдоль борта, хлопал, но потом всё же натянулся.

Моряки спустили на воду четыре весла, укрепили в скалмах, принялись ворочать. Кто-то от натуги пустил ветры, все заржали. Смеялся и Диоген. «Кето» продвигалась вперёд очень медленно. И ветер не хорош, и вёсел недостаточно.

Скалмы – уключины.

Кругом одни препятствия на пути Луция к Миррине.

«Ох, не надо тебе в Истрию».

Что за дурацкая мысль? Это всё от нетерпения. Сердце забилось чаще. Луций загадал, что, ступив на твёрдую землю, теперь уже точно и наверняка избавится от проклятого стрикса. В море его одолевали тревоги. Он хорошо помнил предыдущую попытку добраться до портов западного Понта, окончившуюся грубым вмешательством высших сил, ожидал подвоха и повторения этого ужаса.

Но вот он, берег. Приближался катарсис.

Катарсис – причал.

Кормчий «Кето» был весьма искусен в катагогэ, «науке причаливания».

На берегу несколько портовых служителей поймали брошенные им концы. Борт «Кето», защищённый канатами, мягко коснулся скользких, обросших водорослями камней.

Диокл поманил Луция к себе. Тот подошёл. Пара шагов по палубе показались ему такими лёгкими, будто он сейчас способен взлететь, словно птица. А вид причала и плавающего в воде мусора необычайно красивым.

– Ну что, парень, – прищурившись, спросил Диокл, – как за проезд расплатишься?

– Какая плата? – не понял Диоген, – Гигин же говорил, что ты меня бесплатно до самых Том довезёшь. В счёт давнего долга.

– Долг, дело давнее, – хмыкнул Диокл, – ну, помог он мне разок, так что же мне теперь, вечно его братьев-голодранцев выручать? То беглого раба приюти, то свидетельствуй, что какой-то человек в храме Геракла жертвы приносит. Нет! Больно жирно будет! Плати за проезд!

– Нет у меня денег, – признался Диоген.

Денег и правда, у него почти не было. Он отдал золото Зарины христианам, Гигин едва ли не силой всучил ему несколько серебряных монет на дорогу. Но это была сущая мелочь.

– Ты от кого сбежал? Чей раб? – мрачно спросил навклер.

– Ты что несёшь⁈ – возмутился Диоген, – я римский гражданин! Я в легионе служил!

Он вдруг с ужасом ощутил, что язык заплетается, а перед глазами всё плывёт.

– Ну, как знаешь, – сказал Диокл.

Он коротко ударил Луция под дых. Диоген охнул, согнулся. От кулака навклера перехватило дыхание. Последнее, что он видел, это как мышь метнулась по палубе у него из-под ног. А потом ещё удар, боль в затылке и темнота.

* * *

Тьма не отступила, даже когда вернулись остальные чувства. Диоген сидел на соломе, которая основательно воняла сыростью и ещё чем-то мерзким, тухлым. Где-то вдалеке разговаривали, громко бранились, но слов не разобрать. А совсем рядом тихо пищала мышь.

«Неужели прибежала за мной с самого корабля?»

Эта была первая мысль, как он вынырнул из беспамятства. Луций потряс головой, потёр ноющие виски. Понемногу перед глазами прояснилось. Он сидел на земляном полу, на охапке соломы.

Он потёр глаза ещё раз. Нет, видеть лучше не стал. Ну так на то и ночь.

Деревянная клетка. Стоит подле кирпичной стены, в тени, так, что и в лунном свете тут мало что можно было бы разглядеть, разве что угол какого-то дома виден.

– Очухался? Ну, тогда радуйся!

Диоген обернулся на голос. В противоположном углу клетки сидел человек. Луций, глаза которого немного привыкли к темноте, смог разглядеть, что это, похоже, молодой парень, одетый по-варварски. В штанах и некогда белой рубахе с длинным рукавом. Впрочем, даже сейчас, в темноте, она виднелась пятном более ярким, чем туника Луция.

– Чему радоваться, то? – удивился Диоген.

– Не знаю, эллины всегда так здороваются, – сказал молодой варвар на довольно сносном койне.

– Не до веселья нам, похоже, – Диоген всё ещё не вполне понимал, что же с ним приключилось, – где мы сейчас?

– Пока ещё в мире живых, – пояснил парень.

– Уже неплохо, – согласился Диоген, – но хотелось бы узнать подробнее. Это Истрия или какой-то другой город?

– Истрия, – подтвердил парень.

После этих слов молчал он довольно долго, глядел прямо перед собой и будто ничего не замечал. Диогену стало не по себе. Кто знает, что это за варвар, чего у него на уме. Но потом рассудил, что лучше представиться. Тем, кто оказался в беде, следует держаться вместе.

– Моё имя – Луций Корнелий Диоген, – сказал он, – я римский гражданин. Хотел вернуться домой, плыл на корабле из Херсонеса в Томы. Да видно не повезло мне. Договорился с хозяином корабля о плате за дорогу, но не хватило ему денег. Вот и решил он от меня избавиться.

Варвар тихо произнёс в ответ:

– Я Дариат, сын Хороксата из рода Мугисаг. Мы от семени Великого Оленя, потому так зовёмся.

Диоген подумал, что это весьма помпезное представление очень в духе варваров. Хотя сам-то имён назвал не меньше. Да ещё и «римский гражданин». От этого, надо думать, росту добавилось и плечи шире стали?

Луций усмехнулся. Однако, какого племени сей варвар он как-то всё равно сразу не сообразил. Вернее, остались сомнения. Требовалось уточнить.

– Ты из роксолан?

– Я из рода Мугисаг, – упрямо повторил варвар, но потом всё же смягчился и подтвердил, – но ты из яунов, для тебя да, мы – светлые аланы.

Вот как. Сосед по несчастью оказался сарматом. Диоген решил продолжать знакомство, хоть парень бы по виду был не из разговорчивых. Так показалось.

– А как ты думаешь, Дариат, что с нами дальше будет? Куда это мы попали?

– Тебя в рабство продадут. А я скоро умру, – спокойно ответил Дариат.

– Да кому я нужен-то? – удивился Диоген, – какой из меня работник, с одной рукой?

– Не все руками работают, кто-то и головой умеет, – мрачно заявил сармат.

– Вот как, а я и не подумал, – Диоген только сейчас сообразил, что вполне сгодится в качестве учёного раба. Почему-то сразу вылезла мысль, что управляющие библиотеками почтив всегда были рабами. Вот это вышла бы поистине изощрённейшая шутка. Несмешная, правда.

– А ты как здесь оказался? – спросил он у парня.

– Потому что дурак, – спокойно ответил Дариат тоном человека, примирившегося с судьбой, – теперь одна дорога – помереть, больше ничего не осталось. И то, не дадут умереть, как воину, а придётся сдохнуть, как шелудивому псу.

Диоген хотел расспросить парня подробнее, но постеснялся. Только внезапно теперь уже сармата вдруг потянуло поговорить.

– Гадать я ходил на удачу. Сама царевна мне гадала, по весне ещё. И по всем знакам выходило, что дело верное, получится у меня. Неужели богиня меня не услышала? Или я чего-то не понял. Не вышло, значит, из меня этого самого, как его там… Парса, вот как.

– Парса? Это кто такой?

– У вас, яунов о нём сказки. Он чужую жену украл, и большая война была из-за того.

– Париса? – догадался Диоген, – так ты тоже чужую жену украл?

Диоген не на шутку заинтересовался. Ещё бы, сармат вспомнил гомеровского героя!

– Не жену, а невесту. И не чужую, а мою. Ну, то есть, хотел украсть, да не вышло.

Сармат принялся рассказывать. Да столь красочно и витиевато, что Диоген заслушался.

– Меж красавиц нет ей равных. Косы её – золото, а брови – ласточкины крылья. Лицо её – солнце, что гонит ночную тьму, а речи прямы, как стрелы Хузаэрина и остры, как Святой меч! Груди её белее молока. А бёдра…

В общем, Луцию действительно описали Елену.

Он и не задумывался прежде, что в степи, оказывается не злобные вороватые и кровожадные дикари живут, а такие же люди. И чувства у них такие же, как у всех других. Вот уж удивительное дело.

Дариат происходил из рода, что кочевал у границ Малой Скифии, ближе даже, чем царский. Именно через Мугисагов по большей части шёл поток эллинских и римских товаров к отдалённым родам. Оттого Дариат прекрасно владел местным дорийским говором, и гетским наречием, и даже на латыни мог сносно изъясняться.

Вместе с отцом он немало времени проводил в городах, здесь и встретил девушку, в которую влюбился.

– Эх, Аксайна, нам не быть с тобой… – вздохнул узник, коему, как показалось Луцию по большей части на основании пылких речей, явно не было и двадцати.

– Она же эллинка? – спросил Диоген.

– И да, и нет. Отца её Борак звать. Предки его при додревнем царе Атее были всадниками, но с тех пор много воды утекло. Давно уж на землю сели. И с гетами роднились, и с яунами. В крови чего только не намешано, а то же мне – яуна. Без штанов ходит. Тьфу.

Диоген только хмыкнул в ответ. Но парень не обиделся и продолжил рассказ.

– Решил я к Аксайне посвататься. Она согласна была за меня пойти. Всё, как положено, сделал. Выкуп собрал, подарки родне. Пришёл свататься, а мне отказали. Вот так! А всё почему?

– Почему? – переспросил Диоген.

– Отец её сказал – хочу дочку выдать за знатного человека. Из яунов. Хочу с лучшими людьми Истрии породниться. Тьфу! У самого мать-то из наших, мне отец сказывал. Да яунская застоялая кровь нашу-то светлую попортила!

– Кровь-то по отцу считают, – осторожно заметил Диоген.

Дариат фыркнул. Луцию показалось, что варвар смотрит на него, как на придурка. Глаза ещё больше привыкли к темноте, и Диоген разглядел, что товарищ по несчастью и правда моложе его, волосы тёмные, длинные, завязаны в хвост на затылке, а левый глаз подбит, на пол лица синяк.

– Не знаю, кто там что считает, но бабка Аксайны из наших и любушка моя – девка правильная. Наша! Позабыл Борак, откуда предки! А всё одно – дурак! Здешние яуны его за своего не считают!

– Он-то это знает?

– Конечно! Потому и хочет дочь выгодно сосватать, чтобы зять его в нужные дома ввёл. Как кобылу продаёт, тьфу ты, мерзость какая.

Диоген подумал, ну а где же не так? Везде отец в своём праве и всякий норовит выдать дочь замуж выгодно. Но сармат от тоски, да по молодости и думать не хотел о том, в чём бы непременно поддакивал, будь постарше, да обременён девками.

– Отказал он, стало быть, тебе. И дальше что?

– Так мы с Аксайной бежать надумали. Но ничего не получилось. Отец про всё проведал, и вот я теперь здесь. А мою невесту Борак поклялся зимой просватать за толстобрюхого купца-яуна.

– А что же твоя семья, неужели тебе не помогут?

– Ты наших обычаев не знаешь. Мне же отец девушки отказал. А я её потом украсть хотел. Да ещё и ничего не вышло, попался. Опозорился сам, опозорил семью. Не захотят они меня знать. Да и нет сейчас никого в городе, далеко они, за Великой рекой.

Диоген вздохнул. Едва у него появилась надежда, что у молодого сармата найдутся заступники, как тут же развеялась, словно дым.

Вот как бывает, вот жизнь. А он тогда в Эфесе такую глупость сочинил, она с настоящей-то и рядом не стояла. Какой там Габроком, какая Антия. Вот чепуха, даже вспоминать стыдно.

Дариат снова замолчал. Его разговорчивости хватило ненадолго. И так понятно, что неудавшийся тесть отомстит ему, а помощи ждать неоткуда.

Стало тихо, даже и чужие голоса неподалёку смолкли. Кто это там болтал? Стражники?

Не слышно было и цикад. Всё, отстрекотали, осень наступила. Луций каждой частичкой своего тела ощущал уже и поступь зимы.

Похолодало. Диоген поёжился. Его туника была слабой защитой от сырости. Поневоле начнёшь считать правыми именно варваров. Их одежда куда лучше подходит для здешней погоды. А может, и весь облик варваров зависит от местности, где они живут. Да и не только их. А вообще всех остальных людей. Жители севера суровы и неразговорчивы. Обитатели юга – наоборот.

Он принялся размышлять о чём-то возвышенном, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Но не удалось.

Послышался шум. Конский топот, и какой-то визг. Оба едва успели обернуться, а источник шума уже тут, как тут. Всадница, одетая по-сарматски, в штанах и кафтане, с длинными растрёпанными светлыми косами. Она сидела верхом на сером жеребце. Ещё одного вела в поводу.

А потом к ним прискакал и третий. Рыжий.

– Аксайна! – закричал Дариат, – я здесь, Аксайна!

Девушка спрыгнула на землю, подбежала к решётке и протянула руки к парню. Влюблённые схватились за руки. Аксайна погладила жениха по голове и всхлипнула.

– Что же они с тобой сделали, зайчонок? Больно тебе?

Диоген едва сдержался, чтобы не прыснуть. Сармат, несмотря на молодость, вовсе не походил на зайчонка. На полголовы выше бывшего легионера и в плечах шире.

Девица тоже говорила на койне. Как позже выяснил Диоген, несмотря на сарматскую кровь, языка бабки она не знала. Лишь несколько слов. Отец не желал знать о степной родне.

– Как же ты здесь оказалась? Как сбежать смогла? – торопливо спрашивал Дариат.

– Я коней выпустила и конюшню подожгла. Там переполох сейчас, не до меня.

– Да ты что⁈ А ну как из родичей кто на пожаре сгинет⁈

– Да и пусть! Я отца ещё и прокляну за то, что тебя мучал!

– Ох, бедовая! – покачал головой Дариат.

– Кони разбежались, – рассказывала девица, – а Рыжик сам за мной увязался. Я его и гнала, а он бежит, как собака!

Девица шмыгнула носом, видно было, что вся её боевитость постепенно сходит на нет. Кровь сначала вскипела, но теперь остывала и проявилось осознание, что натворила.

Парень трогательно гладил её по руке. На взгляд Диогена любовная сцена излишне затянулась. Пора было отсюда бежать, ведь девчонка подняла такой шум, что должна была перебудить всю Истрию.

Аксайна вдруг опомнилась, метнулась к лошади. Сняла какой-то свёрток и вытащила из него топор. Лезвие блеснуло в темноте, и через мгновение топор оказался в руках сармата. Дариат с размаху ударил по квадратному в поперечнике брусу.

Полетели щепки. Решётку сделали на совесть, из твёрдого бука. Дариату пришлось повозиться. Диоген покосился на Рыжика и подумал, не благоволение ли это богов. Вот бы с собой взяли! Даже когда сармат разломает решётку, на своих двоих Луций вряд ли далеко убежит.

Топор звонко тюкнул по твёрдому брусу. Ещё раз. И ещё. А затем где-то неподалёку скрипнула дверь.

– Эй!

Дариат сразу заторопился. Диоген обмер. Аксайна метнулась к лошадям.

– Эй, девка⁈

– Критий, что там случилось?

Высокий плечистый силуэт в проёме двери шагах в тридцати. В руках маленькая масляная лампа. Огонёк затрепетал от резкого движения и погас, напоследок выхватив из тьмы ещё один силуэт.

– Бегут!

– Ах ты, говно!

– Аксайна!

Девица вновь возникла возле клетки и сунула меж брусьев что-то продолговатое. Диоген даже сразу и не разглядел, а вот Дариат мигом понял, что это.

– Стреляй!

– Как⁈ – пролепетал Диоген, – в кого?

– В них!

– Ах ты, сучка, а ну стой!

– Аксайна!

Девица снова исчезла по тьме. В живот Диогену ткнулся какой-то предмет, он схватил его, сразу угадав, что это. Горит сарматский.

– Стреляй! – снова прорычал Дариат, продолжая с остервенением рубить брус.

Да железный он там что ли?

– У меня руки нет! – возопил Луций, – я не могу!

– А-а! На! – в грудь Луция ткнулось топорище, – руби здесь!

Диоген перехватил его одной правой и рубанул. Куда-то. Он мало что мог разобрать. Всё так быстро завертелось. Сердце выпрыгивало из груди.

Снаружи клетки раздался визг, вскрик и глухой удар, будто что-то или кого-то уронили. Заржала лошадь.

– Ах, сука!

– Что, Критий⁈

– Порезала! Она меня порезала, сучка! Где ты, я тя порву!

– Критий, не трожь! – заорал Дариат, растягивая лук.

Диоген, сердце которого давно неслось галопом, ударил ещё раз, брус хрустнул. Луций ударил его ногой в нижней части и почувствовал, что вышиб деревяшку, оцарапав ногу об острый скол.

Возле клетки возникла чья-то оскаленная рожа и Дариат отпустил тетиву. Рожа захрипела. Луций успел увидеть безумные выкатившиеся глаза. Он протиснулся меж брусьев. С трудом. Образовавшейся дыры едва хватило, чтобы ему пролезть. Зашипел, обдирая кожу. Почему-то вспомнил Ксенофонта. Вот уж кому хорошо, пролезет башка – пройдёт и задница.

– Давай…

Он буквально выпал наружу. Следом сразу сунулся Дариат, заверещал что-то злое, ему было сложнее, он крупнее.

Топот ног по доскам, они тут уложены на землю вместо мостовой. Стражников уже не двое? Подмога к ним?

Диоген перекатился из тени в узкую полосу лунного света, вскочил, боковым зрением увидел метнувшийся силуэт. Блеснула сталь.

Луций не думал, тело делало всё само. Щита у него нет, но есть кое-что взамен. Он отмахнулся левой рукой. Деревяшка встретилась с мечом. Луцию показалось, что где-то у самой кисти. Руку возле локтя пронзила боль. Диоген почувствовал, что лопнул один из ремней.

Ничего толком не видя, он рванулся вперёд, сближаясь с противником, ударил правой и даже куда-то попал. Хрустнули костяшки пальцев, Луций взвыл. И не он один.

– Убью!

Это кто? Дариат?

Снова визг. Опять блеск стали. Луций снова отбил клинок рукой-деревяшкой. Лязг. Меч встретился со спрятанным под кожей железом. Лопнул второй ремень, и «рука» Луция закувыркалась куда-то в сторону. Вот и всё.

Диоген зарычал и, увидев перед собой оскаленную рожу, ткнул скрюченными пальцами вперёд, большим пытаясь попасть в глаз. И попал. А культей обхватил голову противника сзади, как уж сумел. Тот отчаянно заверещал. Рёбра Луция обожгло болью. Снова девичий визг.

– А-а-а!

Или не девичий?

Луций и его противник упали, покатились по доскам. Диоген отбил себе потроха, приложился головой, но пальцев не разжал. Так ведь и выдавил стражнику глаз. Тот отчаянно орал, Луция снова пронзила боль, на сей раз выше локтя левой руки. Противник не выпустил меч и пытался ткнуть Диогена. Тот перекатился на руку стражника, прижав её к доскам. Бок и предплечье жгло, Диоген чувствовал, что туника слева набухает чем-то липким. Он махнул культей и попал стражнику в кадык. Тот перестал орать, захрипел.

Где-то совсем рядом, мешая сарматские и эллинские слова, что-то орали двое или трое. Диогену показалось, что он слышит голос Дариата.

Лязгала сталь.

– Сзади! – это уже Аксайна.

– Вон шлюха! Смотри!

– Н-на!

– Состен, у меня кровь! Эта сука меня порезала! Спаси меня!

Чавкающий звук.

– А-а!

– Зайчонок, бежим! – снова Аксайна.

– Диоген! – а это уже Дариат.

– Я здесь… – прохрипел Луций.

– Он с нами!

Неведомая сила рывком подняла его на ноги. Заржала лошадь.

– Давай на Рыжика! Сами боги его тебе привели!

Луций ничего не соображал, и плохо видел. Ткнулся лицом в конский бок. Голова кругом пошла от ядрёного запаха.

– Помоги!

Его буквально забросили на конскую спину. Он чудом выровнялся, ухватившись за гриву.

Луций верхом ездил всего пару раз в жизни и подумал, что сейчас момент совсем не подходящий, чтобы вспоминать, как удержаться на спине этой твари.

Рыжик заржал. Луцию показалось, что недовольно. Мысли что ли прочитал и «тварь» не понравилась?

– Прости меня… – прошептал он, – прости, хороший, выноси…

– Уходим! – звонкий девичий голос.

«Так тебе крюк нужен? Чтобы щит держать?»

Всё-таки довелось побывать в шкуре Марка Сергия Сила. Рёбра прямо горят, а насколько там всё скверно и не понять.

– Моя рука… – прошептал Луций.

Этих слов никто уже не услышал. Порубленная деревяшка потерялась где-то во тьме. Рыжик рванулся с места, и все мысли Луция покинули его. Одна осталась.

Удержаться.

Глава XXII

Деве нужна помощь

– Куда мы едем? На север? – спросил Диоген, глядя на светлое пятно, проглядывавшее сквозь низкие облака.

– А тебе куда надо? – поинтересовался Дариат.

Луций уже некоторое время раздумывал над этим, но решить не мог. То есть раньше он рассчитывал оказаться в Томах, но теперь опасался, что туда ему путь заказан. Ясно же, что беглецов будут искать, чай не просто дёру дали, а убили несколько человек.

– Мне бы в Филиппы попасть, – пробормотал Луций.

– Это где такое? – поинтересовался Дариат, – далеко?

– Далеко, – вздохнул Диоген, – отсюда не видать. Вы сами-то куда путь держите?

Дариат посмотрел на Аксайну и ответил:

– В степь.

Диоген несколько оторопело огляделся. Они ехали как раз по степи. Была она холмистой, местами с каменистыми россыпями. Поросла побуревшей за лето травой, высохшей и хрустевшей под копытами коней.

– А это не степь?

– Она, да, – кивнул Дариат, – но тут правят урумы, а нам надо в земли народа моего. На тот берег Данубия.

Данубий! Здесь, возле устья, как знал Луций, его продолжали звать древним именем – Истр. Вот уж и не чаял его снова Диоген увидеть. Не ожидал и не жаждал. А от слов «на тот берег» невольно вздрогнул. Покосился на культю. Вздохнул. Прекрасная «рука», которой он мог удерживать папирус, безвозвратно потерялась. И у него теперь нет денег, чтобы заказать новую. Вообще ничего у него нет, даже плаща плохонького, отчего ночью запросто можно врезать дуба.

Выручило то, что Аксайна оказалась девушкой запасливой и не только коней угнала, но и немало нужных вещей прихватила для себя и своего «зайчика». Два плаща и большое одеяло у неё имелось. Один плащ рослый «зайчик» протянул Луцию.

– А ты?

– Да нам тепло будет, – улыбнулся Дариат.

Это верно, тепло. Даже жарко. В первую же ночь, как остановились в небольшом дубняке, Диоген в этом убедился. Сидел, завернувшись в дарёный плащ у костра и горели у него от смущения уши – парочка чуть поодаль занималась любовью очень громко и совершенно его не стеснялась. Тут-то Луций и подумал, что неспроста Аксайна звала жениха «зайчиком». Это любовная игра такая. Словами друг друга заводили.

Созвучия. Зайчик – лагион. Страсть, похоть – лагнейя.

Он закрыл глаза и увидел Миррину. Она сидела на нём верхом, запрокинув голову назад. В этом полусне его пальцы скользили по её высокой красивой груди. У него было две руки.

«Не останавливайся…»

Он дрожал и сам понять не мог – то ли от холода, то ли от возбуждения пополам с тоской.