Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

Шрам крутнул клинки кистевым вывертом.

«Красуется. Привык на арене».

Гладиатора, казалось, не особо смущало, что семеро его товарищей уже бегут, толкаясь, к старику Харону. И загнал их туда один человек. По цепким ледяным глазам «ячменника» Дардиолай понял – он считает, что братва только мешала, путалась под ногами. А сейчас будет настоящий бой.

Они одновременно прыгнули друг к другу, затанцевали. Дардиолай с удивлением сообразил, что «ячменник» движется очень быстро. Да он не отстаёт!

«Хорош, ублюдок. Или это я совсем от рук-ног своих отвык?»

Но дотянуться до Молнии Шрам всё же не смог. Збел завязал один из его клинков и тот, вырвавшись из руки, вращаясь, улетел в сторону печи. Збел уклонился от второго клинка и закончил бой, всадив меч гладиатору под челюсть.

Остриё пробило мягкие ткани, язык, небо и с хрустом ушло в мозг. Дардиолай почувствовал, как в руку отдался глухой удар, будто он вбивал кол в мёрзлую землю. Глаза гладиатора, ещё секунду назад холодные и злые, затуманились. Он рухнул, как подкошенный.

Дардиолай тяжело дышал. В ушах звенело. Он подошёл к Аттию. Легионер был ещё жив. Лицо его посерело, из шеи толчками выливалась кровь. Он смотрел на Збела.

– Эв-ни-ка…

Глаза погасли.

– Аттий! – раздался крик девушки.

Она выскочила из погреба, где пряталась, бросилась к легионеру на грудь, принялась тормошить. Тот уже не мог ответить.

Дардиолай встретился взглядом с насмерть перепуганным, совершенно серым Тектомаром и мрачно процедил:

– А завтра уже самое время вмешаться высокому начальству.

Эвника выла.

Глава XIII

Веселая вдова

Тропинка петляла между холмов, то поднималась на вершину, то спускалась к самому берегу, пряталась среди кустов. Осень только слегка тронула золотом заросли степной вишни, высушила ковыли до седой белизны. Но дожди смыли пыль и песок, принесли желанную влагу в иссушённую землю. Снова зазеленели травы, пробилась свежая вишнёвая поросль.

Скоро придут холода, и новая жизнь затаится, замрёт от ледяного дыханья.

Но пока ещё далеко до заморозков. Среди выгоревших ковылей тянулись вверх фиолетовые стебли шалфея, доставали до самых ног всадника. А стоило тому проехаться по полянке, заросшей шалфеем, как следом начинало тянуться целое облако терпкого шалфейного духа.

Солнце светило ярко, как летом. В полдень стало совсем тепло. Вокруг раздолье, тропинка сама стелется под копыта сарматского коня. Тут бы и развеялась печаль сама по себе, да не время радоваться после того, что сотворилось.

В нынешней-то заднице поневоле решишь, что богов прогневил и начнёшь сулить им богатые жертвы, лишь бы разорвали скованную судьбой цепь несчастий. А сначала так всё удачно складывалось, даже чудо как хорошо! Язадаг искренне порадовался возвращению Варки, откуда бы тот ни взялся. Уж его-то он с большей радостью готов был видеть в родном кочевье, чем любого из ухажёров Фидан.

Только не вышло. С соседями-языгами рассорились, едва не насмерть, а Фидан, по всему выходит, вовсе сгинула. Тириаспу Язадаг не сказал всей правды. Оставил гонца к Сусагу с надеждой. А вот сам её уже почти потерял. В отличие от Тириаспа он разглядел, что и в лодке, и на берегу Фидан не сидела, а лежала. Стало быть, Саурмаг попал именно в неё.

Сердце Язадага захлестнуло отчаяние. Фидан он искренне любил, как сестру, хотя не был её родичем ни с какого боку. Язадаг был давно женат, но верности жене не хранил. Все роксоланы знали о его любвеобильности. Мужчины к тому относились уважительно (если это не касалось их жён и родственниц), и даже женщины его не бранили. Первый парень в кочевье. Но вот замутить с Фидан ему не позволила её мать, Наира. Посмотрела как-то на покрытую трещинами горелую баранью лопатку и сказала: «Не ты». После чего пообещала сделать так, что кой-чего у Язадага почернеет и отвалится, если не прекратит он вокруг девчонки увиваться. Тот угрозе внял. Потом Варка появился, они с ним кровь смешали, и за миновавшие три года в голове Язадага всё так причудливо запуталось, что он сам с удивлением не смог обнаружить в себе никакого влечения к царской дочери, а вот братская любовь нашлась. Этого сейчас с лихвой хватило, чтобы он едва не волком выл.

Дардиолай уехал с урумами. Какое-то время Язадаг смог ехать довольно близко от дороги, прячась за ивами. Ему удалось разглядеть, что в телеге девушка лежит на боку. Збел сидел рядом и на нём просто лица не было.

Язадаг всё понял. Он и в ранах разбирался, и в наконечниках, что у языгов и роксолан одинаковы, будь они неладны.

Всё плохо.

Римляне с Дардиолаем въехали в кастелл. Язадаг ждал снаружи. Дождался. Збел с провожатыми римскую крепость скоро покинули. Телега и несколько всадников поехали на север. Язадаг следовал за ними не по дороге, пока не потерял их за стеной дождя. Последнее, что он видел – фигуру Збела. Тот сидел, сгорбившись и держал над женой римский плащ.

Вот что сейчас делать? Назад переправляться, да Саурмагу мстить?

К ночи дождь прекратился, но в округе ни травинки сухой не осталось, чтобы костёр развести без мучений. Сармат, будучи хорошо снаряжённым для степного странствия, тому бы не особо огорчился. Подумаешь, дождь, дело житейское. Нашлась бы сухая одежда в кожаных перемётных сумах. Но Язадаг оказался на правом берегу Данубия почти с голой задницей.

Нашёл он рощицу поодаль от римской дороги, там и заночевал. Коня стреножил, костра разводить не стал. Сарматский конь неприхотлив, ему травы хватит. А вот у Язадага живот напомнил, что в кочевье сейчас ужин. По меньшей мере просо. А может и баранина.

Утро выдалось ясным, вся хмарь рассосалась. Солнце принялось подсушивать землю, а голодный, невыспавшийся Язадаг поехал дальше. Без ясной цели.

Здесь, на правом берегу Данубия, только на первый взгляд всё точно такое же, та же степь, те же кусты растут. Но жизнь совсем другая. Здесь ни храбрость, ни сила не помогут, если при себе серебра нет. А без денег среди римлян ты никто и звать тебя никак, будто хоть самым храбрым наездником в степи.

Это Язадаг усвоил ещё в юности, когда впервые очутился на торжище среди римлян и эллинов. Поначалу отец брал его с собой, приучал к торговле. Единственным ходовым товаром, за который с готовностью платили немалые деньги и римляне, и эллины, были сарматские кони.

Язадаг выучился говорить и на латыни, и на языке эллинов. Торговался бойко, врал самозабвенно. А чего стесняться-то? Появится такой урум, весь из себя важный, а сам не знает, с какой стороны к коню подходить. Как такого не облапошить?

В здешних краях он прежде не бывал и куда ехать не ведал. Римская крепость Интерциза с большой канабой, где имелся торговый пост для обмена с языгами остался за спиной, а Язадаг о том даже и не знал. Путь у него пока один – на север, вслед за Збелом.

Ехал он и думал, что вот сейчас встретит Дардиолая возле дороги, сидящим на земле подле одинокой могилы… Нет, такие мысли лучше гнать.

У него оставалась дюжина стрел, а дичь вокруг кишмя кишела. Заячьих ушей в траве он так и не увидел, зато не раз провожал взглядом уток и диких гусей, видел дрофу и журавля. Приросшее к спине пузо ворчало:

«Дурень, доставай уже лук и стреляй!»

«Потом», – отмахивался хозяин пуза.

Сначала надо догнать Збела.

Понемногу местность менялась, появились признаки человеческого жилья. Вдалеке вместо белых ковылей виднелись сжатые нивы. Тропинка снова вывела на римскую дорогу и Язадаг, подумав, решил всё же поехать по ней, хотя и чувствовал себя уже не так уверенно, как в чистом поле, да перелесках.

Впереди на гладких камнях что-то блеснуло. Он подъехал поближе, поднял с земли привлёкшую его внимание вещицу. Это оказалась бронзовая прямоугольная бляшка с чеканным изображением грифона. Четыре отверстия в углах. Для ниток. Язадаг озадаченно повертел бляшку в руках. Вот уж который раз такое случается. Одна из ниток перетёрлась. Он ещё дома это заметил и попросил жену пришить. А она, как всегда, и не собиралась что-то делать. Теперь вот грифон в пыли валяется.

Это была бляшка с его наборного пояса, который он отдал Фидан в числе прочей одежды, ещё не зная, зачем ей всё это. Просто привык доверять «младшей сестре».

Одежда и пояс предназначались для Збела. А бронзовый грифон в пыли, для Язадага. Теперь он не сомневался – Дардиолай успел разглядеть одинокого всадника, что увязался за телегой и держался на почтительном расстоянии.

Телегу Язадаг не догнал, хотя мог. Просто теперь именно догонять её не имело смысла. Он так и ехал дальше, не погоняя коня. До самого города.

Когда вдалеке показалось множество черепичных крыш и крепостные стены, Язадаг путешествовал уже не в одиночку. И в попутном, и во встречном направлении по дороге катило немало телег, топали ослы. Брусчатка щедро «удобрена» и конскими яблоками и воловьими лепёшками. Народу по римской дороге странствовало много.

Город.

Варку, конечно, внутрь пустят, он с урумами едет. А Язадага?

В город сармат не сунулся. Сразу увидел большой урумский пост и «красношеих», которые шмонали телеги торговцев и опрашивали путников.

Всё ясно. Надо что-то врать, вот только Язадаг понимал, что как бы ни был он языкаст, а встретят его по одёжке. Кто ты таков, по какому делу приехал? Выглядел же он как обычный сарматский разбойник, что переправился на правый берег сотоварищи поживиться тем, что плохо лежит.

Нет, в лоб лезть опасно. Надо поискать другие пути. Покрутиться тут, приглядеться.

Язадаг свернул с дороги и поехал полями, наобум, куда конь вывезет.

«Еду, куда глаза глядят. Ищу то, не знаю что».

Самый верный способ.

Проехал немало, стараясь забирать правее, вокруг города. Не зная здешних дорог, совсем немного не доехал до другого большака, что подходил к Аквинку с запада.

Наткнулся на заброшенный домик. Крыша давно провалилась, саманные стены до половины разрушились. Был тут когда-то и тын, и сараи, да только не уцелело ничего. Одни развалины остались. Да ещё садик вокруг дома. Яблони и сливы, что посадил когда-то неизвестный хозяин, уже состарились. Вокруг них буйно разрослась одичавшая поросль. На ветках ещё краснела пара последних яблок. Остальные уже осыпались.

Язадаг хотел проехать мимо. Не считать же яблоки за добычу. Но тут заметил, что до них уже нашлась иная охотница.

Рыжая кобыла, без всадника, без уздечки, стояла себе, опустив голову и хрустела упавшими яблоками.

Язадаг огляделся. Хозяина не увидел и аж присвистнул тихонько от восторга. Вот это удача! Прибыль сама в руки пришла! Только что был нищим сарматом, а сейчас станет каким-никаким конеторговцем!

Он сорвал с ветки яблоко, осторожно подъехал к рыжей. Та подняла голову, покосилась за всадника. Сармат ласково заговорил с ней, будто с красивой девицей, протянул яблоко. Рыжая кобылка была нездешней породы. Каппадокийка. Он в этом понимал, в Мёзии каких только лошадей не встречал. Иберийских и галльских, по мнению римлян, лучше всего подходящих для кавалерии. Паннонских, неказистых, но выносливых, рабочих. Видал и таких, как эта рыжая, лёгких и стремительных, что разводили в Каппадокии, «Стране прекрасных лошадей».

Грива у неё роскошная, а глаза какие-то шальные. Язадаг бегло осмотрел новое приобретение. Вроде бы не ранена, не отощала, шерсть блестит.

Он протянул руку к рыжей. Та было испуганно отшатнулась, но убежать не попыталась и позволила себя гладить. Вот и ладненько!

Но не успел Язадаг порадоваться ценному подарку судьбы, как услышал стук копыт. Он прислушался. Всадников было двое. Он потянулся за луком, а сам выглянул из-за сливовых кустов.

Верно, двое, мужчина и женщина. Одеты по-местному, штаны, рубахи с длинным рукавом. У мужчины на голове войлочная шапка, паннонский пиллей, топорик за поясом, в руках плеть.

Они подъехали близко. Язадаг сходу оценил обоих, и решил в соперники не записывать. Убрал лук в горит. Но через мгновение о том пожалел.

– Вор нашёлся! – закричал мужик, – держи его!

Язадаг поморщился от досады. Он легко бы справился с ними, но решил обойтись без душегубства. Мало ли, чем обернётся расправа над незнакомцами на чужой земле.

– Эй, не знаю, как звать тебя, уважаемый, но ты возводишь напраслину! Никакой я не вор, а честный человек, сын почтенного родителя. Ни у кого я ничего не крал!

– А откуда у тебя этот конь?

– Это не конь, это кобыла, уважаемый, – с ехидством ответил Язадаг, – и я только что наткнулся на неё, когда ехал по своим делам.

– Я не про рыжую, – сердито заявил мужчина, – а про вороного.

Ишь ты, за Уголька решил предъявить? Какой борзый, однако!

– А вот этот конь точно к тебе никакого касательства не имеет. Он мой.

– Где украл? У Плеврата?

– Никакого Плеврата я не знаю, – с ледяными нотками в голосе произнёс Язадаг, – но готов ли ты, невежа, за свои поносные слова ответить? Прямо сейчас?

– Уймись, Тепей, – вступила в разговор женщина, – коли жаждешь кого обвинить, сперва видоками и явственниками озаботься.

Она повернулась к Язадагу.

– Я – хозяйка этой дурёхи. Прости моего работника. Он всюду конокрадов видит. Да, по правде, опаска его не надумана. Лошади нередко пропадают, а потом всякий горазд кричать, будто островерхую шапку видал.

Она покосилась на шапку Язадага. Тот усмехнулся. Прищурился, разглядывая незнакомку.

Она показалась Язадагу ровесницей, лет за тридцать. Не красавица, полновата. Тёмно-рыжие волосы, заплетённые в косу, женщина уложила венком на голове. Поверх нижней туники с длинным рукавом ещё одна, с коротким. Синий платок она, как видно, повязала на голову, но сейчас он сполз на шею. Порывистый ветер теребил его, норовил сорвать.

– Тепей, забирай дуру, и едем домой, – обратилась женщина к своему спутнику.

Тепей снял с пояса верёвку и подъехал к рыжей. Но едва приблизился к кобыле, как та испуганно шарахнулась. Язадаг рассмеялся.

Тепея разозлил этот варвар и его наглое поведение.

– Иди-ка ты отсюда поскорее, не мешай мне!

Язадаг и с места не сдвинулся, только руками развёл, не переставая улыбаться, дескать – не мешаю. Тепей попытался накинуть петлю кобыле на шею, но та вывернулась и едва не укусила арканщика.

– Да, уважаемый, по всему видно, что тебя эта рыжая красавица за хозяина не признаёт, – усмехнулся Язадаг.

– Не твоё дело, бродяга! Поезжай своей дорогой, не вмешивайся!

– Молчу, молчу, – примирительно поднял руки ладонями вперёд Язадаг.

– Вот дурная порода, – прошипел Тепей, – говорил, не надо было брать. Все они дурные какие-то.

Женщина поморщилась.

– Где купили-то? – спросил Язадаг.

– Тебе-то что? – сверкнул глазами Тепей, – с чего взял, будто купили? Наша она, местная.

– Э, нет. Это ты, дядя, врёшь. Она каппадокийка. И родилась не здесь, от привезённой мамаши. Издалека прибыла. По дороге, верно, гнали дураки с жопой вместо головы, обращались не по уму, а то и вовсе скверно. Вот она и боится всего.

– В Сингидуне я её купила, в начале лета, – буркнула женщина, – и ты прав, она каппадокийка. Мужу моему такие нравились.

И вздохнула.

То, как был помянут муж, Язадага сразу навело на мысль, что ныне никакого мужа нет. Вдова, стало быть. У которой всё валится из рук.

– Муж твой добрый лошадник, выходит, – улыбнулся ей Язадаг, – каппадокийская порода отличная, но к ней особый подход нужен. Они холода не любят, и жестокого обращения не переносят.

– А ты, небось, великий знаток, – презрительно бросил ему Тепей.

– Я на лошади сидел уже в мамкином пузе. А как оттуда выбрался, так верхом уселся, ещё стоять не умеючи, – небрежно бросил ему сармат, – позволь мне, госпожа.

Не дожидаясь ответа, Язадаг подъехал к рыжей, достал из-за пазухи подобранное яблоко и протянул ей, шепча что-то ласково на своём языке. Каппадокийка колебалась недолго. Потянулась к яблоку губами, схватила в зубы и захрумкала. Посрамлённый Тепей злобно зыркнул на сармата, а тот протянул руку и пропустил гриву сквозь пальцы.

– Если ты сама её приглядела, то выбор это отличный. Надо только научиться разговаривать с ними. Лошади, нам иной раз ближе братьев бывают. А на такую красавицу руку поднять, как на сестру родную. Доброту и ласку они понимают. Иди сюда, госпожа, не бойся!

Сармат протянул руку к женщине. Она вдруг, не понимая, почему так поступает, подъехала к нему поближе.

Язадаг наклонился к кобыле, что-то снова зашептал ей на своём языке. Она заржала негромко и слегка боднула головой Язадага. Сармат взял руку женщины в свою ладонь, подтянул к шелковистой рыжей гриве и отпустил.

– Мягкие, как косы у девушки, а сердце горячее, как любящей жены, – сказал сармат по-гречески.

Женщина заломила бровь. Язадаг усмехнулся. Греческий, стало быть, понимает. Что ж, тоже неплохо.

Женщина погладила гриву. Рыжая не противилась. Ей нравилась и ласка, и очередное яблоко.

Женщина вдруг весело рассмеялась, беззаботно. Язадаг подумал, что она, наверное, давно так не веселилась. Он по глазам её читал – нечасто за последние годы появлялись у неё поводы для радости.

– Зови меня Пинна.

– А меня люди называют Язадагом, – представился и сармат.

Очередной резкий порыв ветра таки сорвал с её шеи платок, но Язадаг успел его подхватить и протянул хозяйке. Та смутилась, покраснела.

– Что же ты, Язадаг, с того берега прибыл? А на этом чего ищешь?

– И да, и нет, госпожа Пинна. С того, да не с того.

– Ишь ты? Это как?

– Там языги. А я из роксолан. Мы тоже с того берега, только ниже по течению. Месяц пути где-то.

– Вот как? А что у нас забыл?

– Да вот, так вышло, что совсем один тут оказался. Беда приключилась, – печально вздохнул Язадаг.

– Что же за беда? – нахмурилась Пинна.

– Девушку я спасал.

– Невесту?

– Нет, родичку. Она недавно замуж вышла, за хорошего парня, побратима моего. Только один знатный говнюк из царского кочевья языгов решил её у мужа отбить. Сманивал дорогими подарками, но она правильного рода, отказала ему. Тогда он решил её украсть. Но я и другие мои побратимы не позволили, не вышло злодейство. Родственница моя. Они с мужем смогли от языгов уйти, а я их прикрывал. Всех побратимов на том потерял.

– А где они теперь? – спросила Пинна.

– Верно, в город уру… римлян подались, другой дороги тут вроде бы нет. Только, боюсь, ранена родичка моя. Еду вот по их следам, да медленно. Нехорошо мне, что-то.

– И ты ранен? – забеспокоилась Пинна.

– Я-то нет. Но грудь застудил, вроде. Реку переплывал, да потом под дождём целый день.

Язадаг приложил руку к груди и кашлянул.

Пинна несмело коснулась ладонью его лба. Да, кажется, и правда горячий.

– Поехали ко мне, – решительно сказала женщина, – я живу неподалёку.

Тепей возмущённо всплеснул руками.

– Ну вот она уже первого встречного проходимца домой тащит. Ох, господин мой, Лангар, до чего дожили!

– Утихни, – мрачно огрызнулась Пинна, – не то выгоню взашей. Много воли языку стал давать.

– И с кем останешься, коли прогонишь? Одна с сопливцем…

Он прикусил язык, Пинна таки протянула его плетью по спине. Тепей ссутулился и злобно зашипел.

Женщина повернулась к Язадагу и произнесла ещё более решительным тоном:

– Поехали.

Утро встретил Язадаг в имении Пинны. Слово важное, «имение», а по сути, старый дом, выстроенный на римский манер. Два дворика за общей стеной, один побольше, другой поменьше. Конюшня на две дюжины лошадей, огороженный жердями загон снаружи.

Как сармат выяснил, земли у Пинны было немного. Значительную часть пришлось продать за долги. Женщину давно преследовали несчастья. Два года назад болезнь унесла её мужа, Лангара. Родичей, что могли помочь, почти не осталось, давно уж умерли родители. Соседи, жадные до её земли, уговаривали продать. Она отказалась, да всё одно пришлось потом с немалыми кусками расстаться, чтобы с долгами расплатиться.

У покойного мужа имелся брат и Пинна, помыкавшись в одиночестве, написала ему письмо, предложила себя в жёны. Он согласился.

Но имелось одно немалое затруднение. Младший брат Лангара служил в ауксиллариях и не мог жениться прямо сейчас, лишь после службы. Пинне всё одно предстояло не менее пяти лет прожить в одиночестве. Правда, наградой за ожидание должно было стать не только крепкое плечо, но и римское гражданство, которое предстояло получить Мандосу, эксплоратору Второй Паннонской алы, что участвовала в Дакийской войне.

– Весной пришло письмо, – грустно вздохнула Пинна, – Мандоса к тому времени в живых уж несколько месяцев не было…

– Вот как, – пробормотал Язадаг, – сложил, значит, голову.

Пинне пришлось продать почти всех рабов и распустить свободных слуг. С ней остались лишь пятеро, во главе с немолодым вольноотпущенником Тепеем, который всё чаще норовил помыкать женщиной.

Язадага накормили и напоили вином. Единственная рабыня Пинны, кухарка и прачка Лугия растопила баню, маленькую, домашнюю, где он, наконец, согрелся. Спал, как царь, на кровати с простынёй. Такой роскоши сармат и припомнить не мог. Было очень непривычно. Казалось, что угодил он в тесный ящик, или подземную камору, где последнее пристанище находят мёртвые. Хотелось сбежать. Он с трудом сдержался. Всю ночь не шла у него из головы эта женщина с рыжей косой.

Едва лишь начало светать, Язадаг поднялся и пошёл на конюшню проверять, как устроили его верного Уголька.

Что же, всё было в порядке, не оставили голодным и без крыши над головой ни коня, ни его хозяина. Надо бы подождать, когда проснётся Пинна, поблагодарить её за гостеприимство, да ехать дальше.

Что же, добрые люди встречаются на свете, хоть и редко. Будь то сарматская степь, или урумская земля. Большая удача встретить того, кто проявит доброту и благородство, и не будет пользоваться чужим несчастьем.

По дороге сюда Язадаг дал Пинне множество советов по уходе за лошадьми. Тепей, который оказался главным конюхом, аж позеленел от зависти.

Отсутствие мужской руки в поместье чувствовалось. То там, то тут, виделся непорядок. То забор покосился, то крыша в конюшне прохудилась. Работники вовсе от рук отбились, посреди бела дня на сеновале спали.

У жены Язадага они бы так не наглели, у неё бы живо кнута получили, все без разбору. Она и в отсутствии мужа с хозяйством справлялась прекрасно. Правда, он не был уверен, справедливо ли сравнивать сарматское имущество, кибитку, четырёх быков, полдюжины лошадей, да пару десятков овец с этаким домищем.

Язадаг задумался и не заметил, что из-за угла конюшни за ним наблюдает рыжий мальчик. Он внимательно разглядывал богато украшенную сбрую Уголька, всю в блестящих бронзовых бляхах. Глядел, сидел тихо, точно мышонок, а потом не выдержал, и громко чихнул.

Язадаг обернулся, следом рыжик выглянул из засады.

– Дядя, а ты правда, взаправдашний варвар, с того берега Данубия?

– Самый настоящий, – подтвердил Язадаг.

– Нет, не может того быть, – удивился мальчик, не ожидавший услышать речь на латыни.

– Очень даже может, – обиделся сармат, – самый что ни на есть варвар из варваров. Я из роксоланов. А имя моё Язадаг. А тебя как звать?

– Пирр! – гордо сказал мальчик.

– О, как. Тебе подходит.

Пирр – «рыжий» на греческом.

Мальчик заулыбался.

– Вообще-то меня зовут Лангар, сын Лангара, но ты лучше зови Пирр.

– Хорошо, – пообещал Лангар, – так и буду.

– Это был царь такой, – добавил мальчик, частя, будто спешил все задуманные слова в один миг сказать, – он всех римлян победил! И всем в Паннонии был другом. Слышал про такого?

Пирр Эпирский, конечно, дружил с иллирийцами-тавлантиями, но насчёт всей Паннонии мальчик немного заблуждается.

– Конечно, все про него слышали, – соврал Язадаг, который про эпирского царя Пирра не знал ровным счётом ничего, – тебе отец про него рассказал?

– Ага.

«Интересно тут у них», – подумал Язадаг, – младший брат служит в римской коннице, а старший сыну рассказывает сказки про древнего царя, врага римлян, друга паннонцев'.

Вслух он эту тему не стал развивать.

– Слушай, парень. Я, видишь ли, гость твоей матери, кобылу беглую вчера помог ей поймать. Хочу вот дождаться, когда у вас все проснутся, да поговорить с хозяйкой, спасибо сказать. Спят ещё?

Мальчик кивнул. Он подошёл поближе к Язадагу, как заворожённый разглядывая Уголька.

А сам Язадаг рассмотрел мальчишку. Лет семь на вид, не больше.

Нет, его сын был бы уже старше, на целых три года. А дочь ещё старше. У них с женой родились погодки, мальчик и девочка. Да забрала их обоих лихорадка, едва лишь ходить научились. А больше у них дети не рождались, не получалось зачать.

Жена во всём винила Язадага, говорила, что он плохой мужчина и Великая Мать на него разгневана. Оттого и наказывает. Так она становилась с каждым годом всё злее, словно змея ядовитая, всех подряд жалила.

А Язадаг может потому и бегал по другим бабам, сам себе доказывая, что всё с его мужской силой ладно. Да только и на стороне у него детей не было.

– Нравится? – спросил Язадаг у мальчика, заметив, с каким восторгом он смотрит на его коня.

– Ага, нравится!

Язадаг вывел Уголька из конюшни, сел верхом проехал несколько шагов, бросил на землю свою островерхую шапку. А потом пустил коня в галоп, на ходу наклонился и подхватил шапку с земли.

Мальчик запрыгал на месте от восторга.

– А мне мать не разрешает верхом ездить, я совсем не умею, – непритворно загрустил он, – говорит, что я шею сломаю. Только это враньё. Она боится, что я в конницу пойду служить, как дядя Мандос, и меня оборотень сожрёт.

– Оборотень? – удивился Язадаг.

– Ага. Дядю Мандоса в Дакии оборотень сожрал.

– Она за тебя беспокоится, – серьёзно сказал Язадаг, – ты её не расстраивай. А вот у нас, варваров, есть такой обычай. Если женщина осталась вдовой, то она должна избрать почтенного воина из своего рода, чтобы он стал дядькой и наставником воинского умения для сына. Хочешь, я тебя научу?

Лангар-младший только радостно кивнул. Язадаг посадил его на коня. Мальчик едва не завизжал от восторга, оказавшись на спине настоящего боевого скакуна. Его вдруг захватило чувство единение человека и лошади, чудесное, ни с чем несравнимое.

Язадаг показывал мальчику, как правильно держать поводья, водил Уголька шагом. А потом даже пробежал немного. Он увлёкся. Мальчик слушал его внимательно, рот раскрыв. А потом вдруг испуганно уставился куда-то в сторону.

Язадаг обернулся, проследив за его взглядом. Там стояла Пинна и смотрела на них. Сегодня она была одета, как положено добропорядочной римской матроне. И даже нарядно, в красивую бледно-жёлтую тунику и тёмно-красную столу, уложенную изящными складками. А на шее блестели янтарём и серебром бусы.

Язадаг спустил мальчика на землю, и они вместе подошли к его матери. Сейчас Пинна показалась Язадагу совсем молодой и довольно красивой. Как это он не разглядел её вчера?

Она улыбнулась им и хотела что-то сказать, но не смогла. У неё по щекам градом текли слёзы.

Язадаг взял край покрывала Пинны и вытер ей глаза.

– Не плачь, не плачь больше, – сказал он, не заметив, что говорит на родном языке, а не на латыни.

Глава XIV

«Наши тени сплетались»

Ехать в Аквинк Пинна откровенно боялась. Ну что там у него за «родичка»? А ну как всё врал? Отыщет эту свою девку и поминай, как звали.

Говорил он про неё спокойно и глаза не бегали. Немало хвалебных слов произнёс о муже сей молодухи.

Пинна слушала, прикусив губу. По части выведения завравшегося мужа на чистую воду опыта у неё совсем не было.

Замуж выдали в шестнадцать. Суженного до свадьбы она, как водится, в глаза не видела. Оказался он вдвое старше. Родители остались довольны, удачно дочь сбыли.

Человеком Лангар был неплохим. Не обижал её. Жили душа в душу. Только вот долго не было детей. Первого ребёнка, девочку, Пинна родила в двадцать. Малышка не пережила зиму. Потом опять долго ничего не получалось, а как вышло, наконец, Пинна не доносила, выкинула. И сама едва не померла.

Он этих мучений стала мужа бояться. Как залезет он к ней под одеяло, так вспомнит Пинна свои страдания, зажмурится, зажмётся. Лангар терпел, да потом плюнул, обозвал её бревном в сердцах. Долго она тогда ревела, вспоминала жаркую их любовь в первые годы. Куда всё делось?

Муж не приводил в дом красивых рабынь, но стал чаще отлучаться в Аквинк. Говорил, что дела там. Она долго не понимала, что это за дела. Подруг у неё в округе не нашлось, жили на отшибе. В городе Пинна бывала совсем редко. Долго её о тамошних злачных местах никто не просвещал.

Тем не менее она ощутила холодность Лангара, и та ей не понравилась. Кое-как Пинна сумела перебороть свои страхи, стала с мужем ласковее. И он это заметил, ответил тем же. В конце концов всё сладилось и родился сын, в коем Пинна души не чаяла.

Лангар-старший продолжал регулярно отлучаться в город, а один из новых рабов, что как-то сопровождал его, проболтался кухарке об некоем доме, куда они заходили. И во время этого рассказа мечтательно глаза закатывал. Пинна услышала лишь обрывок сей повести, но напряглась и позже вытянула из болтливого раба и кухарки всё до конца. Два дня потом рыдала в подушку.

Мужа расспросить прямо так и не решилась, а он и на смертном одре не признался, наоборот, о любви к ней, Пинне, слова шептал. Она потом поедом себя ела, стыдилась, что поверила рабу.

Но вот теперь, слушая рассказ Язадага про «родичку», которую ему непременно отыскать надо, опять беспомощно барахталась в собственной памяти. И ревности.

Был бы случайный прохожий – да и наплевать. Разве нет?

Да только «прохожим» Язадаг очень быстро перестал быть. В тот же утро, что увидела она его со своим сыном.

На следующий день Пинна велела снова топить баню и отправила гостя мыться.

– Позавчера же мылся, – недоумевал тот.

– Греться тебе надо больше. Застудился. Я всю ночь слышала, как кашляешь, спать не могла. Муж мой тоже всё хорохорился, а вот так и сгорел в одночасье, как зимой в дороге замёрз.

– Сейчас не зима.

– Ступай уже, горе моё.

Уснуть она не могла совсем по другой причине.

Язадаг пожал плечами и отправился греться. Это занятие ему, вообще-то, нравилось. А Пинна сидела в своей комнате у ткацкого станка и нервно рвала нитки, представляя, как мужские ладони скользят по её коже, до мурашек пробирая.

И не усидела.

Когда дверь в маленькую тесную мыленку отворилась и на пороге в клубах пара возникла Пинна, закутанная в тонкую простыню, Язадаг удивился, но, по правде сказать, не сильно. Видать, дочь Золотого Солнца уже держала их за руки, а они сами того ещё не понимали, в самых своих потаённых мыслях став целым. С одного взгляда.

Простыня скользнула на пол.

– Я некрасивая? – прошептала Пинна, смущённо прикрыв ладошкой рыжий треугольник волос внизу живота, – толстая?

И у паннонцев, и у эрависков женщины, что называется, «в теле», считались очень даже красивыми. Но Пинна видела сарматок на конском торге в Интерцизе. Полнотой они не отличались. Вот и надумала себе теперь всякого.

– Ты сама Агунда, – негромко ответил Язадаг, – тот мастер, о котором я сказывал, будто тебя из янтаря резал. Словно видел уже, и бёдра твои, и груди – полные чаши. Ты прекрасна, Пинна.