Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

Она несмело шагнула ближе, видя, что он хочет её. Сердце мчалось галопом, грудь норовило пробить. Она давно, очень давно не видела обнажённого мужчину. И не показывалась сама. С мужем почти всегда в темноте, под одеялом.

Язадаг привлёк её к себе и сильными руками держал, как пушинку.

«Ох я, дура», – подумала Пинна, зажмурившись, – «что творю… С первым встречным…»

Он провёл рукой по её спине. Пинна вздрогнула. Мурашки побежали. Пот катил градом.

– Ты сама Агунда… – повторил Язадаг, – сама Любовь…

Она подалась ему навстречу. Застонала.

В следующие дни всё повторилось не раз, и не два. Пинна совсем потеряла голову и счёт времени. Верно, то же самое мог сказать про себя и Язадаг, но потом оба очнулись.

– Я должен, понимаешь? Должен найти их.

Он отчаянно избегал теперь упоминать одну только Фидан. Чтобы не посеять в душе Пинны сомнения, не оттолкнуть. Только – «их».

– Ты говорил, что должен рассказать о её судьбе отцу.

Он покачал головой.

– Только для себя. Для своей совести. Если жива, если жив Варка – он сам даст о себе знать Сусагу. Мне незачем.

– А если… нет?

– Такова, значит, воля богов. Если жена побратима моего, дочь царя моего погибла, нужно ли становиться горевестником?

– Даже самое скверное знание – лучше мук незнания.

– Не всегда, – возразил Язадаг.

– Ты не хочешь возвращаться? – безуспешно скрывая за спокойным голосом надежду, спросила Пинна.

– Меня никто не ждёт, – соврал Язадаг, сам себя убеждая, что, верно, так и есть, и так стало уже давно.

И всё же Пинна не решилась отпустить его одного. Да он и не рвался.

– Не пропустят меня легионеры.

«Может, ради этого всё?» – точила себя сомнениями Пинна, – «нашёл дурёху, чтобы в город провела».

Но всё же и выхода иного не нашлось, да и этот более успокаивал, нежели тревожил.

«Даже самое скверное знание – лучше мук незнания».

Пусть так. Она сама посмотрит на эту «родичку». И на него. Сама всё увидит и поймёт.

Аквинк показался Язадагу излишне шумным. Раньше такого за собой он не замечал. Он любил многолюдные торжища, нравилось, когда собирается толпа людей и кипит вокруг жизнь, совсем не похожая на ту, что в родной степи.

А сейчас, проведя пять дней в поместье Пинны, он приехал в Аквинк на рынок, и тут же захотел вернуться обратно. В сельскую тишину, к женщине, от пламени волос которой больно глазам.

Он приехал на рынок вместе с Пинной и одним из её слуг. Не Тепеем, который все эти дни смотрел на «проходимца» исподлобья. Надо было распродать остатки урожая яблок, закупить в городе необходимые для поместья вещи.

Распродались удачно. За яблоки Пинна выручила даже больше, чем рассчитывала. Народ готовился к праздникам. Эрависки, паннонцы и римляне ставили бродить яблочную сикеру, чтобы отметить ею окончание сева озимых, день осеннего равноденствия. В октябрьские календы римляне готовились отпраздновать день Фидес, богини плодов и колосьев, а ещё согласия, верности и благочестия, о чём Пинна, совсем не римлянка, не преминула сообщить Язадагу. Он на это улыбнулся и поцеловал женщину.

Закончив с яблоками, бродили по рынку. Язадаг сокрушался, что у него совсем нет денег, одарить свою женщину бусами. Хотя бы и самыми простыми. На янтарь он даже не заглядывался. Пинна на это нахмурилась и сама потащила его в ряды, где продавали солнечный камень.

– Ты мне потом подаришь, а я сама сейчас для тебя хочу быть красивой.

В самом начале янтарных рядов они наткнулись на компанию детей лет десяти. Те громко обсуждали что-то, показывая друг другу на первый прилавок.

Да его и прилавком нельзя было назвать. Просто скамья, на которой разложены деревянные игрушки. Лошади, барашки, собачки были сделаны с необычным мастерством. Язадага они захватили настолько, что он не сразу поднял взгляд на продавца. А тот его и не заметил. Был поглощён работой, прямо тут, сидя на чурбаке, резал что-то. Приглядевшись, сармат увидел в его руках солнечный камень.

– Армаг! – воскликнул он, смутился и поправился, – Деян!

Мастер поднял голову. Прищурился, как Язадагу показалось, не очень добро. Тот мигом вспомнил все разговоры о том, что Сусаг лесовика искалечил. Верно, радоваться роксоланам ему нет резона.

– Ты как здесь? Где Фидан? Жива ли… она?

– Жива, – ответил Деян, – плоха очень. Лежит, не встаёт. Хотя, говорят, худшее позади.

– Кто говорит?

– Лекарь местный. Из урумов. Большой человек. Дардиолай ему чуть ли не в рот смотрит, на каждое слово едва не молится.

– И он с вами?

– Где же ему быть? Он от неё не отходит. Ты-то как здесь?

– Вот, ищу вас с того дня.

– Ну, стало быть, нашёл.

– А это у тебя что? – указал Язадаг на игрушки.

– Да вот, решил сразу хоть какую медяшку заработать. На деревяшках. Попозже и добрую работу выложу. Янтарь. Свету здесь больше, чем в доме. Днём лучше работать.

– А не боишься, что лихие люди камни отнимут? – Язадаг огляделся по сторонам.

– Нет, не боюсь. Дней пять назад может и поостерегся бы, но теперь меня слава Варки охраняет.

– Слава Варки? – удивился Язадаг, – он и здесь успел прославиться?

– Наш пострел везде поспел, – усмехнулся Деян.

Он посмотрел на Пинну. Покосился на Язадага.

– Она с тобой?

Сармат кивнул.

– Ишь ты. Наш пострел… – проворчал вполголоса мастер, – оба, выходит, скорые. Только один горазд кой-чего выпускать наружу, а другой, наоборот, внутрь заправляет.

– Чего ты там бубнишь? Отведи меня лучше… – Язадаг бросил быстрый взгляд на Пинну, – к Дардиолаю.

Деян собрал игрушки, инструменты и янтарь в мешок, подхватил с земли костыль.

– Пошли.

Ковылял он не быстро, по дороге рассказывал.

– Встряли мы тут в нехорошее. С поножовщиной. У нас без урона, но вот хозяину жилья досталось. Полон дом трупов. Все злодеи, их не жалко, да с ними один хороший человек. И женщину его из петли вынули, едва жива.

– Что случилось? – нахмурился Язадаг.

Деян рассказывал довольно путанно, он и сам мало в чём тут разобрался. На Варку кивал, дескать, его спрашивай.

Дардиолай сидел в обеденном зале таберны. Увидев Язадага, вскочил, они обнялись.

– Я ведь видел тебя. Там. Под их стрелами. Молил богов, чтобы ты уцелел.

– Вняли, стало быть. Благодарю. Как она? – спросил сармат.

Фидан лежала в постели, укрытая тёплым одеялом. Она показалась Язадагу бледной и замученной. При виде близкого друга, ресницы её затрепетали, глаза налились слезами. Она попыталась вытащить из-под одеяла руку, но не смогла.

– Лежи-лежи! – Язадаг осторожно погладил её по щеке.

Потом повернулся к Дардиолаю.

– Рассказывай.

Пинна смущённо стояла в дверях комнаты и смотрела на бледную девушку. Косилась на крепкого мужчину подле неё. И постепенно успокаивалась.

* * *

Великое побоище в таберне Тектомара всполошило всю канабу. Утром нагрянуло воинское начальство римлян во главе с Марцием Турбоном.

Примипил и пара пришедших с ним людей внимательно осмотрели трупы. Марка Аттия унесли в лагерь. Дардиолай слышал обрывки фраз, что-то про деньги похоронной коллегии.

Кто-то из начальников, похоже, был центурионом. Точнее не понять, когда он в обычной тунике и принадлежность к легиону обозначает лишь пояс-балтей. Сей командир оказался осведомлён об отношениях Аттия и Эвники и говорил Турбону, что надо бы как-то позаботиться о женщине.

Квинта Марция, однако, более заботили обстоятельства произошедшего и выяснение личностей злодеев. То, что Дардиолай в этом происшествии сторона невиновная, примипил установил сразу. Однако, никого другого, кроме него да Тектомара, допросу не подвергнуть. Вот и допрашивали.

С Дардиолаем разговор вышел короткий. Он не запирался, рассказал всё, как было. Как видно, Тектомар всё подтвердил, ибо от Збела римляне быстро отстали. Центурион, что хлопотал за Эвнику, похлопал Молнию по плечу и сказал нечто-то вроде: «Наш человек».

Дардиолай этим словам горько усмехнулся.

А вот самого хозяина римляне взяли в оборот. К полудню прибыл ещё один начальник, префект лагеря Поминий Дексиан. Вдвоём с Турбоном они буквально выжали толстого эрависка.

О чём шёл допрос Дардиолай только догадывался. Он услышал лишь обрывок разговора начальников:

– Не доказать, что Скрибоний, – мрачно заявил Дексиан.

– Порыть тут надо носом поглубже, – сказал Турбон, – не может быть, чтобы этих никто не знал.

Он посмотрел на ещё неубранный труп гладиатора.

– Рожи-то приметные.

Покойников унесли. Начальство убыло. Кровь отмыли. Тектомар, переведя дух, хотел было к вечеру открыться, да тут как гром среди ясного неба – Эвника повесилась.

Удавиться до смерти у неё не вышло, вовремя заметили. Из петли вынули. К счастью, в этот час как раз пришёл Минуций навестить Фидан. Он тут же велел Эвнику уложить набок, заглянул в рот и вытащил пальцами запавший язык, пощупал жилку на шее, велел принести уксус. Им врач пробудил чувства неудачливой самоубийцы. Потом собрался пустить ей кровь.

– Это зачем? – спросил Тектомар.

– При удушье кровь портится. – ответил врач, – дурную надо слить.

Когда Эвника задышала и стало понятно, что она выживет, он заявил:

– Вешалась неумело, шею не сломала. Напишу, какое питьё давать и чем шею мазать, чтобы след от верёвки рассосался.

Он помолчал немного, покусал губу и добавил:

– А вот как душевные муки лечить, тут не скажу. Не знаю.

– Девки присмотрят, – пообещал Тектомар, – как-нибудь выходим.

Вечером пришли легионеры. Все они имели донельзя виноватый вид. Помянули Аттия, на чём свет стоит кляли Гая Грания, самыми чёрными словами его обзывали.

Кое-кто из них остался на ночь. Но на этот раз незваных гостей не явилось. Верно, у неведомого хозяина злодеев запас подручных оказался не бездонным.

На следующий день снова появился Турбон и долго говорил с Тектомаром. А когда ушёл, хозяин поделился с вышибалой:

– Опознали этого, который Аттия положил. Видели с тем лысым, что приходил накануне.

– А чей лысый? – спросил Дардиолай.

– Его в городе не видно, затихарился. Но кто-то Турбону шепнул, что это человек прокуратора. Всё-таки к нему ниточки тянутся.

Ещё через день возле таберны появились ликторы, а дюжие рабы опустили на землю роскошную лектику и из неё вышел бородатый мужчина лет немногим за тридцать, в тоге. Сопровождал его опять Квинт Марций Турбон.

Они направились к хозяину. Проходя через зал, бородатый скользнул взглядом по лицу вышибалы и Збелу показалось, что будто римлянин как-то замедлился. Споткнулся.

Узнал? Вот Збел его точно узнал. Навсегда, похоже, лицо это в память врезано…

«Рядом с аквилифером по-прежнему находился Адриан. Вся кровь от его лица отхлынула, зубы сжаты, губы побелели. На скулах играли желваки. Но он не спешил ехать в тыл. Знал – об этом станет известно Августу. Публий Элий не отдавал никаких команд. Просто смотрел, как даки прорубаются к Орлу и к нему. Всё ближе…»

Дардиолай сжал зубы.

Пропретор и примипил пробыли у Тектомара недолго, а когда покидали «Бобра», Адриан более не взглянул на вышибалу. Лицо Публия Элия не выражало никаких чувств.

Тектомар вышел, утирая пот со лба.

– Какие люди тут захаживают, – процедил Дардиолай, – самолично. Могли бы повелеть к их высокому порогу прибежать.

– И прибежал бы, – буркнул Тектомар, – даже и хвостом бы вилял. Тут такое дело, что как-бы со свету не сжили. Те или эти. Мы-то люди маленькие.

– Они-то поделились чем-нибудь?

Тектомар покачал головой.

Другой поделился. Накануне явления Язадага пришёл в «Бобра» центурион Тициан и подкинул свежую сплетню, будто следствие Турбона зашло в тупик. Никого из приходивших к Тектомару вымогателей не нашли, никаких явных связей с прокуратором не установлено. Но уже несколько дней в Аквинке стало очень тихо. И даже кошельки на рынке у зевак не режут.

В общем, всё улеглось. Никаких неприятных происшествий более не случалось.

– Что дальше собираетесь делать? – спросил Язадаг.

– Как только Фидан совсем поправится, домой поедем. Хотелось бы весной вернуться, – ответил ему Дардиолай.

– К Сусагу? – переспросил Язадаг.

– Да, не среди урумов же нам жить. Моего дома больше нет, никого не осталось. Значит, моя родня – это родня моей жены. Надеюсь, царь нас не прогонит, – грустно пошутил Дардиолай.

– Да ну, конечно, примет.

Дардиолай видел, что Язадаг мнётся, что-то ещё хочет сказать, да решиться не может. Збел спросил прямо:

– Ты с нами поедешь?

– Нет, – твёрдо ответил сармат.

Збел приподнял бровь.

– А как же твоя…

– Увидишь её – скажи, что нет меня более. Сгинул. И ты это лично видел. Пусть не ждёт.

Дардиолай прикусил губу, покачал головой.

– Да как же так…

– Вот так, Варка… Никуда я отсюда уже не уеду. И прошу тебя, всеми богами заклинаю, не вспоминай при Пинне, будто есть у меня жена. А про Фидан говори, что она – моя сестра. Двоюродная.

Дардиолай положил руку ему на плечо.

– Ох, заврёшься ты, Язадаг.

Он не сказал, что и сам соврал. Не собирался Дардиолай к Сусагу. Ибо помнил о другом деле и оно, заброшенное, столь важное для отца, жгло теперь хуже калёного железа его память и совесть.

– Она самая красивая… – прошептал сармат, глядя в сторону.

А Збел догадался, что сказано это было уже не про «двоюродную сестру».

* * *

К ночи глаза уже толком ничего не видели, но даже отложив резец, Деян придирчиво продолжал вертеть фигурку, отыскивая изъяны.

Ныне и не представить, что несколько дней назад эта прекрасная обнажённая огненная богиня была рыжим матовым камнем. Самым большим из всего запаса.

В тусклом огоньке масляной лампы камень переливался – от светлого мёда в округлостях груди и бёдер, до граната в глубоких тенях. Под левой грудью, там, где сердце, таился крошечный пузырёк, инклюз.

Ноги лишь намечены, от середины бёдер они пока слиты воедино, и будто древесной корой покрыты неровностями камня. А выше – круглые ягодицы, способные свести с ума любого мужчину, плоский живот, груди полные, тяжёлые, как спелые плоды. В них не было эллинской утончённости, лишь зрелая сила.

Руки прижаты к телу, ладони лежат на бёдрах. И вся золотистая фигура сотворена не для услады взора богача, но для торжества жизни.

А лицо… Обрамлённое густой гривой волос, разметавшихся по плечам, оно стало настоящим вызовом мастеру. Изображено в тончайших линиях. Женщина была совсем непохожа на эллинских Афродит, что стыдливо опускают взор. Нет, она смотрела прямо, гордо.

Деян никогда не слышал о Пигмалионе и Галатее, но сейчас ничего так не жаждал, как той колдовской силы, что способна вдохнуть жизнь в солнечный камень.

– Я не продам тебя… – прошептал мастер еле слышно.

Он понимал, что это очень глупо и расточительно. Самый крупный камень, тончайшая работа. Цена ему не меньше пятисот денариев. А то и больше. В Риме бы стоил в десять раз дороже.

Но разве можно продать её?

– Мглена… – прошептал Деян.

Он обернулся. Дардиолай и Фидан спали. Збел всей своей могучей фигурой умудрился разместиться на краешке кровати, отдав большую её часть жене.

Деян вновь посмотрел на фигуру богини. Медленно коснулся её лицом своего лба.

– Мглена…

Потом аккуратно завернул в тряпицу. Потушил фитилёк масляной лампы и неловко переполз со стула на свою кровать.

Она скрипнула, но спящие не проснулись.

Деян залез под одеяло и закрыл глаза.

Перед его взором долго танцевали едва различимые цветные круги. Им суждено очень скоро погаснуть, затянув его в чёрное беспамятство, почти всегда без сновидений.

Не в этот раз.

Он увидел, как мятущееся пламя лампы, казалось бы, только что им потушенное, растёт вверх, раздаётся в стороны, превращаясь в огромный костёр, горящий на берегу реки, в окружении стройных сосен.

Серебряная луна в небе.

Колдовская ночь.

Я тебя забывала на песке у огня.

Под стремительный танец безликих богов.

Двадцать тысяч шагов, от тебя до меня

Чтоб согреть твои руки дыханьем снегов.

Он видел мятущиеся тени, переливы голосов, смех. Тени двигались. Рыжие отсветы выхватывали из тьмы обнажённые тела мужчин и женщин.

Он кружились вокруг костра, бежали к реке. Они пели.

Были сосны и мох, и русалочий смех.

Я просила совет у молчащей воды.

Восковые фигурки, иголки и мех,

Только кто-то запутал и спрятал следы…

Он уже слышал эту песню. Тогда, в ночь возвращения Варки. Её пела Фидан, кружась в кольце ревущего пламени. Но теперь голос принадлежал не ей.

Запах ночи и мёда и тысячи трав.

Кровь хлестала по жилам, как кипящий свинец.

Пили шорох шагов золотые ветра

И топили реальность в весёлом вине…

Он шёл на голос, а она ждала его, обнимая вековую ель. Мглена. Навечно в его памяти. Гордая, неприступная, в вышитом платье, в сарматских красных сапожках, целого быка стоящих.

Теперь на ней не было ни платья, ни сапожек.

Обнажённая, прекрасная.

«Была она дивно хороша, вот глядел на неё и сердце радовалось. Сколько лет прошло, а глаза закрою и вижу её перед собой».

Она не замечала его, там в яви, в далёком прошлом. Но не теперь. Не здесь.

– Мглена…

Она поманила его к себе. Её лицо обрамляли две длинных седых пряди в чёрных волосах. Многих юношей они отпугивали от Мглены-ведуньи, но не его.

– Деян…

Он приблизился. Протянул руку, боясь, что это морок и он сейчас развеется, вернув его в тесную комнатку, на скрипучую кровать, из тёплой летней ночи в промозглую осень, к корявому костылю и тяжким думам, к разрушенным мечтам.

Но женщина никуда не делась.

– Иди ко мне…

Наши тени сплетались на белом песке

Наши руки ловили лохмотья костра

Полукружье луны, как дыра на виске

И горячие губы уже не игра…

Анна Воробьёва, «Купальская ночь».

– Ты останешься со мной?

Кто из них это сказал? Разве важно?

– Да! Только с тобой! Навсегда! Навечно!

Торжествующий смех. Чей?

Наши тени сплетались на белом песке…

Деян не видел, как отчаянно, будто снова в горячке, металась на постели Фидан. Как испуганно смотрел на неё Дардиолай, не зная, что предпринять.

Деян спал и видел самый сладкий из снов.

Глава XV

Судный день

Филиппы

Поздним вечером в канун сентябрьских нон, на белой гарцующей лошади с кроваво-красной попоной, пройдя под аркой Кренидских ворот, въехал в Филиппы легат-пропретор Тиберий Юлий Фруги.

Сентябрьские ноны – 5 сентября.

Следом за ним мерно топали около сотни ауксиллариев, вторая центурия Восьмой когорты римских граждан-добровольцев. Гвозди, коими были подбиты калиги воинов позвякивали по гладким камням Эгнатиевой дороги.

Горожане, несмотря на уже сгущавшиеся сумерки высыпали на улицы, образовали коридор по краям мостовой. Некоторые смотрели на прибывших с опаской. Другие, наоборот, радовались. Последних было, пожалуй, большинство. Они небезосновательно полагали, что прибытие высокого начальства поспособствует наведению порядка.

Магистраты собрались у городской курии. Мрачно переглядывались. Все понимали, зачем прибыл Фруги.

Легат-пропретор был одним из трёх заместителей наместника проконсульской провинции и от его лица мог проводить следствие и вершить суд. С этой целью он в Филиппы и приехал.

Фруги сошёл с коня и приблизился к магистратам. Подтянутый мужчина лет сорока с широким лицом, тяжёлой квадратной челюстью и властным взглядом, он был римским гражданином всего в третьем поколении, земляком проконсула, который, как и легат, тоже был уроженцем ликийского Ксанфа. Клавдиан стал первым сенатором из Ликии и поспособствовал продвижению своего товарища.

Про Фруги говорили, что он человек жёсткий, при этом исполнительный. Прочили ему дальнейший стремительный взлёт. С Клавдианом они действительно приятельствовали и, пожалуй, наместник никому более так не доверял. Это обстоятельство очень многих в Македонии настораживало, ведь заместители проконсула назначались для пригляда и минимизации коррупции, а тут прямо-таки напрашивались злоупотребления.

Однако на сей раз задача перед легатом стояла нетривиальная. Не казнокрадов разоблачать приехал.

Клавдиана ликторы из театра вытащили довольно быстро, однако сидел-то он в первом ряду и жуткие «Овидиевы Метаморфозы», то есть превращение «Актеона» видел чуть ли не лучше всех. Потом была бешеная скачка в Неаполь, где проконсул, стуча зубами, некоторое время приходил в себя.

Когда же он задался вопросом: «Что это было?» – расторопная свита раскопала целый ворох слухов о ликантропах в окрестностях и не только. Дуумвиры в Филиппах о таком перед ним даже не заикались.

Проконсул пришёл в ярость. Он, вообще-то, не был трусом. Ранее служил префектом Мёзийского флота, гонял пиратов.

Однако, сколь бы ни было сильно желание проконсула покарать лживых магистратов, из-за молчания которых он пережил самый большой ужас в своей жизни, покруче угрозы Домициановой немилости, самолично заниматься следствием Клавдиан не рискнул. А вдруг опять доведётся столкнуться с этим?

Потому в Филиппы он направил своего исполнительного земляка. С ауксиллариями. Долго раздумывал – сколько их дать. Много – недоброжелатели скажут: «Смотрите, как Аррунций обосрался!» Мало – а вдруг не хватит? Местные дуумвиры совсем недавно выписали из столицы провинции подкрепления. Якобы для ловли разбойников.

Войск, однако, в Македонии было мало. Две когорты на длиннющую дорогу. Выбор без особого выбора. Вот и отправился Фруги в Филиппы с одной центурией. К тем ауксиллариям, каковых уже получили местные власти.

Магистраты приветствовали легата. Он ответил сдержанным кивком. Осмотрел встречающих.

Дуумвиры – Вибий Флор и Валерий Валенс. Эдилы – Инсумений Фронтон и Гостилий Филадельф. Иринарх Калвентий Басс. Несколько городских декурионов. Одни растеряны и даже испуганы, другие насторожены, нахмурены, кусают губы. Кто-то и вовсе исподлобья глядит.

– Достойнейшие, – начал Фруги, – именем Августа Цезаря Траяна и по поручению проконсула Марка Аррунция Клавдиана прибыл я, дабы провести тщательное и всестороннее расследование недавнего происшествия. Надеюсь, вы все окажете мне деятельное содействие. Для вашего же блага.

Дуумвиры переглянулись.

– Всенепременно, – пообещал Флор, – все твои вопросы, легат, получат надлежащие ответы, а распоряжения будут исполняться незамедлительно.

– Рад слышать.

– Час поздний, – заметил Валенс, – полагаю, ты хотел бы отдохнуть с дороги? Буду счастлив, если ты остановишься в моём доме.

– Моё задание не терпит отлагательств, – отрезал Фруги, – первоначально я намерен выслушать отчёт о нынешнем состоянии дел в городе.

– Как тебе будет угодно, – склонил голову Флор.

– Разместите моих людей.

Флор повернулся к эдилам. Филадельф еле заметно поморщился. Вот так запросто возьми и размести сотню солдат. Где?

– Может бы, сии достойные воины разобьют лагерь вне стен? – осторожно спросил Фронтон.

– Вы, почтенные, случайно не перепутали колонию с Городом? – холодно поинтересовался Фруги. Всем было понятно, какой Город он упомянул, – здесь нет священного померия.

– Конечно-конечно, – поспешно ответил Фронтон, – но наш городок невелик. Боюсь, будет… тесновато. К тому же в данный момент в городе спокойно и в нахождении здесь столь большого числа воинов нет нужды.

– Проконсул был свидетелем… скажем так – беспорядков. И позже мы получали донесения о нападении и убийствах.

– Так было, да… – смутился Фронтон.

– Но в данный момент всё спокойно! – отчитался Калвентий, вытянувшись по струнке, – нападение отражено!

Фруги смерил его взглядом, хмыкнул. Осмотрел притихшие толпы горожан. Повернулся к ауксиллариям за своей спиной и отдал приказ центуриону решить вместе с эдилами вопрос размещения солдат. Тот скомандовал солдатам, колонна слаженно двинулась в сторону форума. На месте остались двадцать конных сингуляриев и несколько человек из свиты легата наружности невоенной.

Сингулярии – личная охрана командующего.

– Буду рад принять твоё предложение, почтенный Валенс. Но прежде всё же жду отчёта.

– Разумеется, – ответил Флор и жестом пригласил легата пройти в курию, – прошу.

Магистраты и легат вошли внутрь.

Фруги несколько раз перебивал докладчиков, призывая к краткости, в результате городские головы, внезапно заболевшие чем-то вроде смеси косноязычия со словесным недержанием, выставили отдуваться за всех иринарха. Бывший центурион, не тратя слишком много слов доложил ситуацию. Фруги пробарабанил пальцами по столу.

– Что ж… Пока все свободны. Почтенный Валенс, я не премину воспользоваться твоим гостеприимством.

– Подготовить баню?

– Не откажусь. Надеюсь, ты разместишь и мой официум, а также телохранителей.

– Может быть… часть твоих людей примет мой коллега? – осторожно спросил дуумвир, который не очень-то горел желанием пускать в свой дом, хотя и весьма большой, три десятка солдат и слуг. Да ещё лошадей надо устроить.

– Решите, – предложил Фруги, – как вам удобнее.

Флор прикусил губу.

– Да, и ещё необходимо накормить ауксиллариев.

– Разве они… – заикнулся было Фронтон, но осёкся.

– Непременно, – мрачно буркнул Филадельф, – всё сделаем.

– Да-да, – сказал Флор, – эдилы устроят.

«И за чей же это счёт?» – грустно усмехнулся Филадельф.

– Вот и хорошо. Повторяю – все свободны.

Магистраты встали, сдержанно поклонились и двинулись к выходу.

– А тебя, почтенный Калвентий, я попрошу остаться, – сказал Фруги.

* * *

– Как же так? – спросила жена, – разве он вправе так поступить?

– Конечно вправе, – буркнул Калвентий, – это дуумвиров он может сместить именем проконсула, только если докажет денежные злоупотребления, измену, или, скажем, оскорбление императора. Например, если они запустили лапу в казну, собранную для «Бодрствующих».

– Такого не было?

– Конечно нет! Я бы возмутился первым, если бы мои парни в чём-то имели нужду.

– А эдилы?

– Им он даст пинка под зад, если окажется, что в городе орудуют злодеи и честные граждане боятся нос высунуть из дома ночью. Если на рынке нет порядка, драки, развелось жульё, обижают торговцев и норовят обвесить покупателей.

– Но пригляд за этим – как раз твои обязанности.

– Но я-то не эдил, – горько вздохнул Калвентий.

Его должность не укладывалась в привычную для большей части Империи структуру муниципальной и колониальной власти. Иринарх – «хранитель мира». И слово-то греческое. Иринархи надзирали за порядком в восточных провинциях Империи. В общем-то они изрядно толкались локтями с эдилами, но цезари не стремились искоренять остатки былого самоуправления перегринов. В вольных городах о том и речи не было. Даже в колониях ветеранов с большой долей старого населения эллинские должности уживались с римскими.

Вот только на них не распространялись никакие ограничения, сдержки и противовесы римского права. Потому Фруги мог совершенно беспрепятственно отстранить иринарха от должности. Мог, и отстранил первым же делом.

Ради объективности расследования.

– И как ты намерен поступить? – спросила жена.

Калвентий вздохнул.

Легат копал широко и решительно. Он не дал затянуть себя в званые обеды и отмахнулся от бегавших вокруг толстосумов, Филокида с Артемидором. Дуумвиры быстро заподозрили, что под соусом расследования убийств и всяких там жутких тварей Фруги намерен предоставить проконсулу полный аудит. Раньше, видать, повода не было. А тут он и нарисовался.

Кому следовало напрячься – напряглись.

Но это было не самое скверное. В конце концов Луций Калвентий Басс считал себя честным человеком и не видел за собой грехов. Он не брал мзды, ибо полагал существование взяточников обидой государству.

Нет, чрезвычайно расстроило… да что там – откровенно напугало его другое.

Оказалось, что проконсул, а значит и Фруги, знают о происшествии в городе совсем не то, что он, Калвентий Басс!

Он прежде никогда не ощущал себя столь беспомощным, отвечая на вопросы высокого начальства. Он, иринарх Калвентий, ветеран, гроза воров, мошенников, беглых рабов и прочих злодеев всех мастей стоял перед легатом, как обоссавшийся в непотребном месте щенок и даже не понимал, о чём тот говорит! То, что Фруги спрашивал, звучало, как бред сумасшедшего.

Вот только… Очень уж походили откровения сурового легата на речи Ретемера. И вот это по-настоящему пугало.

Ликантропы?

Калвентий наведался к Ретемеру ещё раз. Тот шёл на поправку, уже мог ходить, хотя хромал. Бывший иринарх (он пока не готов был с этим смириться) расспросил гладиатора снова. На этот раз куда въедливее. Поскрипел зубами. Он решительно не мог понять, как такое возможно – весь город помнит одно, но кое-кто совсем другое. При этом обратил внимание на то, что это самое «другое» помнят те, кто сразу после бойни в театре отбыли из города.

В памяти Калвентия резня на улицы выплеснулась из театра. Он не ожидал, что случилось это на следующий день. Однако, обдумывая слова хатта и опрашивая других людей бывший иринарх вдруг осознал, что известное всем в Филиппах сожжение дома саги произошло всё-таки за восемь дней до сентябрьских календ. А Вулканалии праздновались за девять. И на это никто в городе не обратил внимания.

Калвентий добросовестно притащил Ретемера к легату. Тот, опросив хатта, отстранённого стража порядка поблагодарил. Но в должности не восстановил. Хорошо хоть, что не стал запрещать проведение собственного дознания.

Ретемер был ошарашен «беспамятством» Калвентия не меньше самого иринарха. Несколько успокаивало гладиатора то, что он явно не сошёл с ума. И его нынешние хозяева, возможно временные, и рабы Помпония и пришедший в себя Ферокс, во многом разделяли воспоминания Ретемера, и он сообразил, что ложная память поразила лишь тех, кто после бойни в театре оказался в городе.

Ферокс был ещё очень слаб, и его дознаватели пока не трогали. Ретемер отдувался за двоих. Он уже устал пересказывать одно и то же, то иринарху, то легату. Раздражался твердолобым недоверием одного и холодел под непроницаемым взглядом другого. Фруги начал дознание с посула прокатить на «лошадке» за ложь. Пытку всё же не применили. Пока. Ягодицы Ретемер расслабил, но обратно в школу плёлся под конвоем пары дюжих молодцев в полном смятении чувств.

И тут он увидел его. Проклятого варвара, который сбежал после схватки у пещеры. Столкнулись они у самых Неапольских ворот. Варвар-ликантроп, как ни в чём не бывало направлялся в город в сопровождении парня, в котором Ретемер узнал… Актеона… Того самого, что устроил бойню в театре, превратившись в косматую тварь. Сразу заныла нога. Ретемер споткнулся, остановился, широко распахнув глаза от удивления и, чего уж там, настоящего ужаса. Попятился. И получил палкой в спину от провожатого.

– Чего встал? Шагай, давай!

Хатту показалось, будто варвар постарше узнал его, скользнув взглядом. Но не сказал ни слова.

Разошлись. Оборотни в город. Ретемер, потерявший дар речи, из города. Пройдя шагов двадцать, от потрясения спотыкаясь на каждом, он повернулся к своим провожатым.

– Мне, это самое… Назад, к иринарху надо. Срочно!

* * *

Воспитательная процедура прошла не совсем так, как рассчитывал Ятрак. Хотя он вырубил щенка с одного удара, повозиться пришлось позже, когда тот очухался и явил немалую прыть.