Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)

– Похоже, это на самом деле Понт, – сказал Алатрион, – тут почти нет римских монет, всё больше боспорской чеканки. Вот эта, гляди, такая же старая, как я!

Алатрион протянул ему серебряную монету. Она была довольно потёртой, но рисунок не утратил изящества линий. Богиня в короне мчалась на колеснице, освещая путь факелом.

– А вот эта на века меня старше, – он показал Луцию медного дельфина, – да, кроме неё тут древних хватает, я в этих полуварварских понтийских городках не бывал, и в их делах не разбираюсь.

Алатрион явно начал тяготиться молчанием единственного собеседника.

– Видишь, мы с тобой стали обладателями солидного состояния, а купить на эти деньги не можем ничего. Вот так спорить с ними!

Алатрион указал на изображения олимпийцев на стенах храма. Он положил руку на плечо Диогену, отчего тот дёрнулся, будто его огнём обожгли.

– Надо нам поговорить откровенно, самое время. Я о твоей жизни знаю всё, а ты обо мне ничего. Это несправедливо. Надо бы тебе рассказать мою историю. Она довольно необычна, но за последнее время ты увидел так много всего необычного, что уж не удивляйся.

Верно, если Диоген и удивился, то саму малость. Настоящее имя Алатриона, его встреча с загадочным незнакомцем, что назвался Луцием Примом. И новая жизнь, которая не оправдала надежд.

– Можешь называть меня Публием, – сказал Алатрион, – ну или Нигидием, если желаешь. Хотя я совсем отвык от собственного имени. Да и на самом деле Публий Нигидий Фигул – давно уже совсем другой человек.

– Разве человек? – холодно спросил Диоген.

– Смотря, что ты имеешь ввиду под определением человека, – уклонился от прямого ответа Публий-Алатрион, – я появился на свет тем же способом, что и ты. И прожил шесть десятков лет обычным человеком, а те перемены, что со мной случились, не мешают мне мыслить и поступать так, как я делал прежде. В своём образе мыслей я никаких изменений не ощущаю.

Диоген только хмыкнул в ответ. Алатрион понимающе кивнул.

– Да, я знаю, о чём ты думаешь, и в чём ты сомневаешься. Всё, что я делал, может вызвать отвращение и неприятие. Но пойми, я так же, как и ты в недавнее время, столкнулся с неведомым. Я был человеком, который видел в жизни немало, сталкивался с превратностями судьбы. И мнил себя знатоком множестве наук, ревнителем учёности. А потом вдруг ощутил, как быстро течёт время, как коротка жизнь. Я не тратил её мгновения на борьбу с Цезарем, – Алатрион презрительно фыркнул, упомянув Божественного Юлия, – а потом понял, что мой жизненный путь подошёл к концу. Тогда, на пороге смерти, я встретился с настоящим божеством. И не устоял перед соблазном.

Диоген слушал внимательно, молчал, но по лицу его и без слов понятно было, что он думает о собеседнике.

– Ты, конечно, осуждаешь мою слабость. Посмотрел бы я на тебя, если бы ты в конце жизни увидел, как всё, что ты создал, обращается в ничто.

Диоген не ответил.

– Скажи мне, – спросил его Алатрион, – если бы тебе вдруг прямо сейчас некто могущественный пообещал залечить твою рану и вернуть руку обратно, ты бы согласился на это?

– Конечно, – тихо сказал Диоген.

Он говорил правду не под действием чар Алатриона. Нет, это был настоящий голос его души, нет смысла себя обманывать.

– Так же и я не устоял, – кивнул Алатрион, – тем более, что речь шла о жизни, о том, что она вскоре бесславно завершится. Потому я ухватился за его предложение. Меня поманили сверкающим павлином из драгоценных камней, а на проверку камешки оказались жалкой стекляшкой. А вместо божественной музыки, вместо познания истин я слышу ежечасно мерзкие звуки подобные павлиньему визгу. Похоже, бог обманул меня, словно меняла на рынке! Я отдал ему единственное, что есть у человека – свободу! А взамен не получил ничего! Только мучения!

Алатрион в ярости стукнул по алтарной плите. Монеты посыпались на пол серебряным дождём.

Тогда он продолжил:

– Да, именно свобода является для человека единственной ценностью, за которую стоит бороться, единственной, что отличает мыслящих людей от бессловесных тварей. Они, те боги, что задёшево купили меня, потребовали выполнить их приказ, найти мальчишек-ликантропов. Но в этом приказе была и моя свобода. Если бы мне удалось, я освободился бы от сетей, в которых так опрометчиво запутался. Стал по-настоящему свободен. Смог бы видеть солнце каждый день, не мучиться от невероятной боли, когда Госпожа Ночи говорит со мной. Я бы много чего смог. Просто надо было оставить мальчишек себе, а не им. Потому я и затеял всё это в Филиппах. Теперь я понимаю вождя гладиаторов. Даже смерть в качестве свободного казалась невероятной наградой.

– Ты про Палемона? – отстранённым тоном спросил Луций.

– Нет. Про другого.

– Это ты забрал свиток из библиотеки Софроники, который нёс её раб? – спросил Диоген.

– Я, но это вышло случайно. Книга осталась на вилле Артемидора. Помню эти времена. Эта книга подарила мне несколько дней сладких воспоминаний, пробудила в памяти множество знакомых лиц, хотя я и не был знаком с тем дезертиром, знаменитым фракийцем, что таковым не являлся. Впрочем, ладно, нет смысла вспоминать давние дела.

Алатрион смахнул монеты обратно в мешок. Деньги никак не облегчили бы их положение, но любовь врача к порядку взяла верх.

Диоген протянул ему горсть монет. Одна выпала из рук, звякнула, закрутилась на полу и остановилась. На ней была изображена сова. Старинная афинская тетрадрахма.

Алатрион взял её в руки осторожно, будто раскалённый металл.

Луций только сейчас обратил внимание, что, прикасаясь к деньгам, стрикс морщился. А теперь от его пальцев, в которых лежала монета, поднимался заметный дымок. Однако, стрикс терпел и её не выбрасывал. Внимательно рассматривал изображение богини. Долго молчал, а потом, когда уже ощутимо запахло жаренным, щелчком метнул её в алтарь и произнёс:

– Всё-таки, я многого не знаю. Я говорил с Луцием Примом, со Змеёй, читал Гомера и Гесиода. И полагал олимпийцев такими же эгоистичными, себялюбивыми, как они описаны у великих поэтов. Но Сова меня удивила. Пожертвовать собой, вернее, частью своей силы ради каких-то жалких мальчишек. То ли мир изменился, то ли мы никогда не понимали, каков он на самом деле.

Словам про «жалких мальчишек» Луций не поверил.

«Нет, для тебя они вовсе не жалкие».

– Но так или иначе, а ведь именно благодаря ей, твоей госпоже мы стали свободными!

– Она мне не госпожа, – процедил Луций, – я свободный человек и римский гражданин.

– Да, конечно, – усмехнулся Алатрион, а потом и вовсе рассмеялся, – одарила нас Афина Паллада с истинно божественным размахом! Мы владеем целым островом, и мы на нём совершенно свободны! Пошли на берег, может, там найдётся действительно что-нибудь ценное! Рыболовная сеть, к примеру.

– Зачем она нам? – пробормотал Луций, но послушно побрёл следом.

Сетей на берегу они не нашли. Из настоящих ценностей удалось отыскать горсть мидий. Стрикс протянул их Луцию. Тот не отказался, но есть не хотелось. Голод и жажда и правда отступили.

За следующие несколько суток Диоген выслушал немало философских разглагольствований своего спутника. А к исходу шестого дня пребывания их на острове случилось то, на что оба уже не надеялись.

– Парус! – закричал Луций, приложив ладонь ко лбу и отчаянно щурясь.

Под багровым закатным солнцем на фоне огненного небосвода и правда чернел одинокий парус.

Глава III

Паннонский лимес

С утра по оврагам струились клочья седого тумана. Потом просветлело, но ненадолго. Небо затянули тучи. Они спустились так низко, что казалось, будто серая хмарь разлеглась прямо на чёрно-бурых головах рогоза. Она выпила все краски и поглотила звуки.

Из туч сыпала мелкая морось. Казалось даже, что она не падала на землю, а неподвижно висела в воздухе. Лишь рябь на серой холодной ленте Данубия подсказывала, что время всё же не остановилось.

Впереди, сквозь пелену, проступали тёмные, корявые очертания ив, склонившихся над водой, будто плечистые рослые чудища. Впрочем, они опасности не представляли. Они спали.

Весь мир погрузился в ленивую дрёму.

Земля чавкала под копытами лошадей, и каждая новая ямка тут же начинала сочиться коричневой жижей.

Пахло гниющим рогозом.

Воистину, здесь край света, рубеж обитаемого мира. На другом берегу реки, едва различимом в этой унылой полумгле, человеку делать совершенно нечего.

Там живут варвары.

В том, что их тоже следует считать людьми, декурион Тит Калидий Север временами крепко сомневался. То, что степняки иногда просачивались на правый берег Данубия, подсказывало ему – некая «нормальность» им всё же присуща, раз их так привлекают места, где человек худо-бедно может жить. Но Веттий на это возражал. Дескать – если языгам удалось бы выбить «мулов Мария» с границы и отхватить кусок Паннонии – это не сделало бы их людьми. Они не заселят захваченные города, а так и будут плодиться в своих вонючих шатрах. Какие же это люди?

Кто-то, помниться, и с этим не соглашался. Мол, у скифов даже город был, а ведь это такие же степняки, от языгов и отличишь-то не сразу. Калидий со скифами не знался, ничего на это ответить не мог.

Кто же это рассказывал? Должно быть тот же Веттий. Он тут самый образованный, был фламином Божественного Августа, жрецом Цереры и даже послужил немного префектом фабров. По крайней мере очень бодро вещал про углы и хиробаллисту лихо наводил. Он её у Марция Турбона и выпросил для здешней засады. По врагам она, правда, покамест ни разу не стреляла.

Хотя нет. Веттий же как раз и поддержал тогда в споре Калидия, утверждавшего, что степняки, хоть на людей и похожи – суть иные и чуждые. Вот даже в проклятых маркоманнах и квадах и то больше людского. Те хоть живут оседло. И дома нормальные строят. А то, что из говна и палок – ну так варвары же. Убогие. Злющие правда, и подраться не дураки.

Не, про город скифов врал кто-то другой. Афраний? Он вроде раньше служил во главе вексилляции Одиннадцатого Клавдиева в Тавриде. Точно он. Ему больше всех из близких знакомых Калидия довелось потопать по Ойкумене. И в Дакии воевал. В первую войну. Лагеря ставил, в шатрах жил. Как сармат. Потому и считает их людьми, что сам побывал в степнячьей шкуре. Прочие товарищи служили недавно, и повидать успели пока что лишь деревянные бараки кастеллов или же каменные, в постоянном лагере Второго Вспомогательного в Аквинке.

А Калидий всё равно был уверен, что сравнивать походное житьё «мулов» с варварским бытованием нельзя. И командир с ним согласен. Он, Марк Веттий Латрон, префект Первой алы Альпийских всадников, тоже немало пожил в палатках. Тоже в первую Дакийскую воевал. Награждён почётным копьём и corona muralis, крепостным венком. Заслуженный муж. И не старый ещё, стало быть, далеко пойдёт.

И хорошо. Может кого из декурионов на его место поставят. Вдруг Калидия? Хотя, это бабушка надвое сказала. очень вероятно, что со стороны пришлют. Начальство – оно такое. Посулит повышение, а потом раз – и место твоё, в мыслях уже почти родное, захапает какой-нибудь холёный хлыщ из Италии. Да не, вряд ли. Слишком жирно ауксиллариям, чтобы над ними таких небожителей ставили.

Два десятка всадников, кутавшихся в серые пенулы, двигались шагом по правому берегу великой реки в направлении, попутном течению, на юг, от Ветус Салина, где квартировала Первая Альпийская ала, в сторону Интерцизы, где располагалась недавно выведенная из Дакии когорта бриттов, римских граждан. Однако их целью была вовсе не эта крепость.

Ветус Салина – «старые соляные копи», римский кастелл в черте современного города Адонь в Венгрии, в 42 километрах южнее Будапешта (Аквинка). Интерциза – «разделяющая», римский кастелл неподалёку от современного город Дунауйварош в Венгрии, в 60 километрах южнее Будапешта.

Чуть южнее Аквинка, столицы Нижней Паннонии, Данубий разделялся на два рукава. Примерно в трёх с половиной милях к северу от Интерцизы они вновь соединялись, образуя довольно большой остров, тридцать шесть миль в длину и четыре в ширину. Он будто щит прикрывал несколько кастеллов – Ветус Салина, Матрику и Кампону. Варвары, проникая в Паннонию, редко давали себе труд переправляться через оба рукава. Речь здесь, разумеется, о вылазках лихой и безголовой молодёжи малыми группами, обычно менее дюжины всадников. Сарматы облюбовали для переправы место слияния рукавов и не подозревали, что именно здесь римляне давно уже соорудили скрытый пост.

Себя дозорные ничем не выдавали. Собранный из жердей насест для наблюдателя, спрятанный за ивами, заборчик-плетень, были искусно укрыты рогозом и прятали нумер – восемь, а иногда до дюжины засадных сидельцев с лошадьми и хиробаллистой.

За лето в Паннонию степняки переправлялись неоднократно, но дозорные им не препятствовали. Римляне знали, что целью этих визитов редко был грабёж, слишком малые силы варваров всегда участвовали в предприятии.

Да, языги, чаще всего молодёжь, временами норовила уподобиться пиратам и переправлялась ради пленения подданных империи. Иногда их делали рабами, но чаще требовали выкуп. Бывало, что разъезды римлян пресекали эти наскоки варваров. Получалось не всегда. Но в любом случае такие набеги – редкость.

Гораздо чаще степняки совершали торговые поездки.

Совсем недалеко от этого места, в Интерцизе имелась крупная канаба, emporium, commercium officialis. Государственный торговый пост, фактория для обмена с варварами. Сарматы там успешно торговали лошадьми и пытались заинтересовать обитателей правого берега шерстью, мясом, молоком и сыром. Менее прибыльно, ибо те же овечки в Паннонии были куда чище и ухоженнее, чем в диких степях. Народу в канабе проживало довольно много.

Римская засада, однако, нацелена была вовсе не на тех варваров, что держали путь в Интерцизу. Они и переправлялись через реку южнее. Для перевозки лошадей там использовались плоты, чтобы не гонять табуны через Данубий вплавь. Хотя иногда и такое случалось.

Нет, сей пост был предназначен для слежки за теми, кто пытался перемещать на левый берег вещи, которыми власти провинции не желали снабжать варваров ни в коем случае. Оружие, доспехи или полуготовое к их изготовлению железо и бронза.

Дозорные пропускали языгов свободно, старались не спугнуть, дабы тропинка сия не заросла. Понимали, что в этом разе она протопчется в другом месте, которое ещё поди найди. Сарматам беспрепятственно позволяли вернуться с товаром. А сами тайно следили, с кем те встречались, и где. А потом у поставщиков случались огорчения. Таким вот способом центурион-примипил Второго Вспомогательного легиона, Квинт Марций Турбон, правая рука наместника провинции боролся с расхитителями казённого имущества. Он считал, что получалось у него неплохо. Некоторые оценивали его уверенность критически, ибо воры не переводились.

В этом месте «протекал» один из «ручейков», по которым в Паннонию плыл янтарь. То был не главный путь «солнечного камня». Основной проходил западнее, через земли квадов, возле Карнунта, где стоял Пятнадцатый легион. Вот там все причастные знатно обогащались. Здесь же барышей выходило поменьше, но нечистые на руку чиновники и военные старались и этот скромный поток выжать до последней капли.

Тит Калидий направлялся к тайному посту, дабы сменить его гарнизон. Здесь непрерывно торчал один контуберний, были выкопаны землянки, кострище устроено так, чтобы дым рассеивался у земли под ивами, и не слишком был заметен с противоположного берега.

Отбывающие знали, что смена должна вот-вот прибыть, сложили мешки. Двое играли в кости на плоском овальном щите. Ещё трое лениво следили за ними. Один из альпийцев торчал на наблюдательном насесте. Остальные, как видно загодя заметив подъезжающую смену, закидывали на спины своих лошадей потники и четырёхрогие галльские сёдла.

– Салве, парни, – приветствовал дозорных Тит Калидий.

Он спешился. Его примеру последовали и остальные. С ауксиллариями приехала телега с припасами. Несколько прибывших начали сгружать с неё довольствие остающихся – амфоры с зерном и вином, солонину. Последней здесь заготовляли много. Была она дёшева, тому способствовали и тучные стада овечек на зелёных лугах Паннонии, а также близкие соляные копи.

Чуть ли не самой большой ценностью на телеге оказались дрова. В округе, на полмили точно, не найти сухой веточки, всё давно спалили обитатели маленького гарнизона.

Дозор менялся каждые три дня, а сверх того ежедневно между кастеллами проезжал конный патруль. Соседи, альпийцы и бритты поочерёдно. Обычно к месту наблюдения воинов прибывало вдвое больше, чем оставалось здесь. Кое-кому сегодня повезло – им не сидеть под дождём, не спать в холодной землянке, они вернутся в крепость и вечером ещё погреются в бане.

– Ну что тут у вас? – спросил декурион.

– Киснем, – ответил один из игроков.

– Зарастаем мхом, – добавил другой.

Декурион фыркнул. Дежурное нытьё. Все так говорят. Через пару нундин и его час придёт. Очередной. Сегодня ему тут не торчать, назад поедет. Но радости в том мало – осень вступает в свои права, такая мерзкая погода надолго. Старики ворчат, будто какая-то здешняя ведьма напророчила зиму раннюю и суровую. Так что эта серая хмарь – ещё цветочки.

– Жопа мира… – вздохнул, оглядевшись, один из прибывших всадников, молодой.

– Кстати, о жопе, – включился в ленивый разговор один из дозорных, подошедший к Калидию, – Кинеториг придумал дристать.

– Кровью? – спросил декурион.

– Нет, – мрачно ответил другой молодой ауксилларий.

Он сидел, завернувшись в пенулу и походил на нахохлившегося воробья.

Над костром висел прокопчённый котелок, в нём закипала вода и плавала какая-то желтовато-бурая трава.

– Что это? – спросил декурион.

– Корион и миллефолиум, – ответил кто-то из дозорных, – от жопы.

Корион – зверобой. Миллефолиум – тысячелистник.

– Что вы тут такое жрали? – спросил кто-то из прибывших.

Ответить ему никто не успел. Раздался громкий голос:

– Калидий! Смотри!

Декурион подошёл к дозорному, что его окликнул. Тот сидел под плетёным навесом, со всех сторон замаскированным рогозом. Здесь стояла хиробаллиста, довольно небольшая, но совсем новая. Торсионы спрятаны в бронзовые цилиндры.

– Что?

– Гляди-ка! Лодка!

И впрямь, к берегу шагах в трёхстах к югу от засады приближалась чёрная однодревка. В ней виднелись то ли две, то ли три фигуры. Рядом с лодкой плыли две лошади.

– А теперь вон туда смотри!

Калидий перевёл взгляд левее и не без труда, поскольку было довольно далеко, различил в воде ещё несколько конских голов. Рядом с ними торчали головы поменьше, явно человеческие.

– Вы нас не ждали? А мы припёрлись, – сплюнул кто-то из солдат.

– А я так надеялся спокойно пообедать, – буркнул другой.

* * *

– Фидан!

Она не отвечала.

Сердце Дардиолая бешено колотилось. Он бережно, насколько это вообще было возможно в качающейся лодке, уложил жену на дно. Вытащил нож и принялся распарывать ей рубаху на спине.

В прошлом он такое проделывал не раз, помогая раненым товарищам и всегда голова оставалась ясной и холодной, а движения чёткими и уверенными. Сейчас всё не так. Руки тряслись, а перед глазами прыгали цветные круги.

Разрезал.

Крови мало, стрела хорошо заткнула рану. Вытаскивать её нельзя. Сарматские наконечники подлые, снабжены шипом. Его придётся вырезать, но сделать это прямо сейчас, на лодке – убийственно.

Пока надо обрезать древко. Он примерился ножом. Отстранился. Протёр глаза. Лучше не стало. Приложил лезвие к древку снова. Не тростинка, одним движением не перерезать.

Пальцы тряслись.

– Я не могу. Сделаю хуже. Он там шевельнётся.

Деян, сидевший на носу лодки, обернулся. Шумно втянул воздух. Дардиолаю показалось, что он хочет сплюнуть, но колдун не стал. Как видно поостерегся оскорблять Донбеттыра, бога вод.

Мастер посмотрел на девушку, поднял глаза, высматривая погоню.

– Пойдут за нами. Не остановятся.

Он протянул Дардиолаю весло.

– Греби. Я сделаю.

Они поменялись. Деян взял в руки нож. Лошади плыли рядом, сначала немного отстали, но теперь, во время заминки, догнали.

Збел сделал могучий гребок. Лодка резко дёрнулась вперёд.

– Постарайся идти ровнее, – попросил колдун.

«Как он спокоен… А у меня сердце сейчас грудь проломит».

Он стиснул зубы, чтобы стучать не начали. Дышать тяжело.

Сзади что-то кричали. Он не разобрал слов.

Деян устроился поудобнее. Посмотрел на Дардиолая.

Тот сглотнул и коротко кивнул, отвечая на невысказанный вопрос.

Деян крепко перехватил древко у самой раны. Лезвие коснулось его возле пальцев.

Збел забыл, что надо дышать.

Несколько уверенных движений резчика, великого мастера.

– Готово.

Фидан не издала ни звука. Глаза закрыты.

Деян выкинул стрелу, сунул ладонь в воду, потом поднёс ко рту девушки. Со стороны губ кожу едва заметно тронуло холодком.

– Дышит.

Не говоря более ни слова, он немного сместился, осторожно приподнял голову девушки и положил себе на колени. Одна его ладонь легла ей на темя, другая на рану так, что обрезок древка оказался между указательным и средним пальцами.

Деян закрыл глаза, глубоко вздохнул и принялся шептать.

Дардиолай не понимал ни слова. Он продолжал грести. Лишь один раз оглянулся.

Кони преследователей вошли в воду.

Збел подумал, что вот сейчас пусть отплывут подальше, и он развернётся на них. Смогут стрелять? Плыть рядом с конём, держаться за него, да ещё и стрелять? Невозможно. А значит, они сейчас беспомощны.

Подплыть прямо к ним и разбить им бошки веслом.

Или не рисковать? Вдруг кто-то успеет ухватиться за борт? Однодревку перевернуть – раз плюнуть.

Лодка правого берега достигнет раньше, чем эти из воды вылезут. Он высадит Фидан с мастером, а сам направится к погоне. И веслом по островерхим шапкам.

Но если его всё-таки перевернут, кто-то обязательно выберется на берег. К беспомощной девушке и калеке-мастеру.

Он стиснул зубы.

Деян продолжал шептать и начал раскачиваться. Всё сильнее. Вместе с лодкой. А Збел не мог его попросить этого не делать. Ему показалось, что под пальцами колдуна что-то еле-еле светится.

Может, мерещится.

Берег всё ближе. Ещё немного. Чуть-чуть.

Деян перестал качаться и открыл глаза.

– Что? – прохрипел Дардиолай, не узнавая собственный голос.

– Пока она здесь, – прошептал мастер, – я попросил их подождать.

– Как долго? – Збел не спрашивал, кого – «их».

– Не знаю. Они очень хотят её.

– Надо достать наконечник, – сказал Дардиолай.

– Я никогда такого не делал, – признался Деян, – не сумею. А ты?

– Бывало. Но не сарматские, будь они прокляты.

Да и резать ему приходилось руки и ноги товарищей. Но этот ублюдок вогнал стрелу возле сердца. Одно крохотное неверное движение и всё…

– Там шип, – процедил Збел.

– Я знаю.

Вот и берег. По бортам зашуршал рогоз. Дардиолай спрыгнул в воду, подтянул лодку. Деян тоже неуклюже перевалился через борт, опираясь на костыль.

Збел аккуратно подхватил жену на руки. По колено в воде продрался сквозь заросли высокой травы с бурыми бархатистыми початками, вышел на твёрдую землю и уложил Фидан набок. За ним ковылял Деян.

Снежинка и вторая лошадь, фыркая, тоже выбрались из воды. Любимица девушки сразу подошла к хозяйке, опустила голову и коснулась губами её щеки.

Збел вернулся к лодке, подхватил весло, вошёл в воду по колено и принялся ждать.

Пятеро преследователей приближались. Каждый из них одной рукой цеплялся за конскую гриву, а другой старался держать над водой горит.

Молния осмотрелся. Справа заросли рогоза вытягивались в реку длинным мыском. Похоже, тут глубина лишь на приличном от берега расстоянии. А значит, лошади языгов нащупают дно далеко от него. И степняки сядут верхом.

И смогут стрелять. А он при всём своём проворстве добежать до них по воде не успеет. Превратится в ежа раньше.

Он сжал зубы.

Ждал.

Вдруг слева что-то щёлкнуло, ухнуло, звонко стукнуло, будто деревянный молоток ударил по медному горшку. И сразу следом свист. Звук, который Збел ни с чем бы не спутал. Стрела. Возле одной из голов взметнулся фонтанчик. Один из языгов предостерегающе крикнул.

Дардиолай готов был поклясться, что слышит какой-то скрип. Совсем недалеко, в кустах. Он присмотрелся и таки разглядел спрятанную плетёную стену. Позади неё, едва различимая за ветвями ив, виднелась… будто бы башенка из жердей.

Снова щелчок и свист. Именно с той стороны. Он резко повернулся к степнякам. Голова одной из лошадей скрылась под водой. Языги закричали. Они были уже довольно близко. Стреляли по ним с расстояния в две сотни шагов. Даже меньше. И явно не из луков, из них садили бы чаще, даже если стрелок там всего один.

В зарослях тоже раздались крики. Торжествующие.

Дардиолай увидел, как оттуда выскакивают «красношеие» в кольчугах и бронзовых шлемах ауксиллариев, с копьями и овальными щитами.

Он скрипнул зубами.

«Попали… Из огня да в полымя».

Он снова бросил взгляд на степняков и обмер. Узнал одного из них.

Язадаг!

Это не языги, а роксоланы! Родичи Фидан!

Мир в одночасье перевернулся с ног на голову. Теперь те, что в воде, навряд ли могут считаться врагами.

А вот те, что на берегу…

Снова свистнула стрела. Роксоланы повернули налево, спеша убраться из-под обстрела. Течение им сейчас помогало, но недостаточно. Они всё же гребли к берегу. Повернуть назад? Лошади только что проплыли расстояние в тысячу шагов. По меньшей мере. Вода холодная. Как вот сейчас в обратный путь пускаться?

Дардиолай в отчаянии посмотрел в другую сторону. Римляне высыпали из засады. Они кричали, а он их считал. Пятнадцать, шестнадцать…

Он бросился к Фидан. Деян сидел рядом с ней и угрюмо смотрел на ауксиллариев.

Первый из всадников выбрался на берег. Он уже сидел верхом, бил коня пятками, отчаянно погоняя, а сам обернулся и растягивал лук, причём не тетиву к уху тянул, а левой рукой кибить от себя выжимал. Свистнула стрела. А потом ещё одна в ответ. Второй сармат, раскинув руки, повалился навзничь.

Римляне не бежали, а шли без суеты, ровной шеренгой, прикрываясь щитами. Дардиолай увидел конных и у них, но те гнаться за роксоланами не спешили. Збел знал – у ауксиллариев нет луков. Погоня не будет простой.

Он не мог помочь Язадагу и отвернулся. Не смотрел, удалось ли хоть кому-то из степняков сбежать, оторваться.

Збел сверлил взглядом приближавшихся ауксиллариев. На скулах его играли желваки.

– Кто такие? – крикнул один из них, как видно, начальник.

Збел не ответил. Стоял столбом. Перед ним были ненавистные «красношеие», ублюдки, убийцы, насильники, разорители его родины, пролившие реки слёз.

Его пальцы разжались и весло упало на мокрую траву.

– Помогите… – прохрипел Дардиолай, – пожалуйста, помогите…

Глава IV

Следуй за мной

Филиппы, окрестности города

Поля Артемидора были весьма обширны и до леса Бергей добрался уже в сумерках. Полдня безостановочно бежал и совершенно не устал. Напротив, он чувствовал себя всё лучше.

Солнце, что ещё недавно слепило глаза, теперь лишь робко золотило верхушки здоровенных буков и дубов, и синеватые сумерки ползли из-под корней, из оврагов, из мшистых расщелин.

Космы влажных волос облепили лицо. Пахло прелью. Лес на северных отрогах Пангейона густел с каждым шагом, превращаясь из светлой дубравы в непролазную чащу.

Бергей остановился, прислонился лбом к шершавому стволу, обнять который ему не хватило бы рук. Сердце колотилось, как птица в прутья клетки.

Довольно бежать. Самое время сориентироваться.

Хотя голова прояснялась с каждым шагом, будто хорошо проветрилась на бегу, он всё ещё очень смутно представлял, где находится. Последние отчётливые воспоминания заканчивались на щедро политом потом и кровью песке двора школы гладиаторов Креонта. Дальше – каша. Цветная метель из размытых образов.

Это вызывало немалую досаду, но среди сотен, тысяч неразличимых лиц, что кружили ему голову в бешеном хороводе, одно оказалось необычайно чётким. И самым важным.

Это было лицо брата.

Дарса что-то кричал и тянул к нему руки. Этот образ вкупе с недавним видением мерзкой ямы не оставлял сомнений – они виделись. Притом недавно.

Дарса жив!

Жив, и где-то поблизости.

Тряский деревянный ящик на колёсах с маленьким окошком, в которое только неба кусок и виден. Явно мощёная камнем дорога. Шум вокруг, какой бывает только в городах. Частая смена света и тени. И голоса. Множество голосов. Вокруг сотни людей и все они явно чем-то возбуждены.

Что дальше?

Он силился вспомнить, но всё в тумане. Ни одного чёткого образа. Всё вокруг рваное, размытое, мутное. Его, похоже, куда-то тащили, а он даже упираться не мог, тупо переставлял ноги.

Потом зазвучала музыка. Какая-то совсем не весёлая, ритмичная, она не предвещала ничего хорошего. Чей-то голос запел. Бергей не мог разобрать слов. Возбуждённый рёв глушил песню. Он посреди толпы, перед глазами по-прежнему туман. Кружится голова.

Потом… Потом стало плохо. К глазам подступила кровь. Мутная пестрота сменилась багровыми сумерками.

Боль выворачивала кости. Все мышцы напряжены. Хотелось выть, рычать, и он не стал себя сдерживать. А с криком вернулось то ощущение свободы, давно забытое. Он вздохнул полной грудью. И в мутной красной пелене проступили чёткие тени. Много.

Всё это совсем не походило на видение ямы с сотнями рук, но Бергей сейчас не сомневался – одна суть у этих образов. Вот только кто и зачем их ему показывает? Что это? Помощь или насмешливая издёвка?

Как бы там ни было, главный вывод из этих скудных обрывков воспоминаний он сделал правильный – некоторое время назад слуги Креонта куда-то везли его. И он оказался в месте, где много людей. В другом городе.

Дарсу он разглядел тоже не случайно. Брат там, в этом городе. И он тоже видел Бергея. Звал его.

Благодаря беседам с Фламмой юноша знал, что довольно много времени провёл в Амфиполе. Он как-то расспросил поварёнка о том, какие ещё в округе есть города, но их оказалось немало, а в какой привезли – не понять.

Но, похоже, один из них явно неподалёку. И там Дарса.

Бергей осмотрелся, задрав голову вверх. Прошёл немного назад, решив, что погорячился забираться глубоко в лес. Ступал теперь осторожнее, чем прежде – не следовало беспечно трещать валежником на всю округу. Искал, впрочем, недолго. Выбрал дуб, который, как представлялось снизу, возвышался над соседними деревьями.

Бергей положил на землю цеп, подпрыгнул и ухватился за толстую ветку в том месте, где она на приличном удалении от ствола опускалась достаточно низко. Ветка затрещала, но выдержала. Не так уж он массивен, скорее худ и жилист, не успел наесть ряху на ячменных кашах Креонта. По ветке пополз ближе к стволу, зацепился за другую, выше. Потом за третью, и так далее. Упорно и бесстрашно лез почти до самой макушки.

Ветки здесь уже были тонкие, опасно прогибались под ним. Бергей, однако, не успокоился, пока не высунул голову из кроны.