Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Нет вернее способа прослыть умалишённым. С таким рассказом бежать к ауксиллариям нельзя.

Размышляя, он не стоял на месте, а шёл весьма бодрым шагом, куда глаза глядят. Через какое-то время ноги привели его к некоему зданию, которое оказалось баней. Так гласила вывеска. Слева от двери была углём нарисована грудастая нереида верхом на дельфине в окружении стаи рыб. Луций зацепился взглядом на надпись, которая пряталась в одной из рыб:

ΙΧΘΥΣ.

Ихтис – рыба.

Как будто и так не ясно. Дети, что ли рисовали? Впрочем, рисунок вкупе с этим словом ему показался смутно знакомым. Где-то видел, но не мог вспомнить.

Диоген огляделся по сторонам. Потом посмотрел на вывеску.

А не зайти ли и правда в баню?

«Рехнулся?» – спросил он сам себя, – «нашёл время!»

Однако с самого убийства несчастных моряков «Амфиномы» Луций ощущал себя с ног до головы перепачканным липкой кровью, хотя на него ни капли тогда не попало.

Он решительно шагнул внутрь. На входе протянул служителю статер, но сдачи так и не дождался.

– Это что, цена такая? – удивился Диоген.

– Да, – сказал ему служитель, – не здешний, что ли?

– Я только вчера приехал в Херсонес, – пояснил Диоген.

– А, ну так у нас с водой плохо, совсем беда. Оттого и цена такая! Проходи, если не передумал!

Цена непомерна, но деньгами ведьмы Луций дорожить не собирался, они ему пояс жгли.

Баня Диогену не понравилась, тесно как-то, неуютно. Вода в бассейне мутная какая-то. А может, это на душе у него мутно и неуютно?

Он тут сидит, потеет, а скоро должно произойти нечто ужасное. Диоген слышал, что Зарина собиралась расправиться с христианами. Немало его прежних знакомых отнеслись бы к сему намерению с пониманием. Да что там – весьма благосклонно. В Эфесе ему приходилось слышать байки, будто христиане кровопийцы и людоеды. Ловят и убивают людей, пьют их кровь и едят плоть. «Приобщаются тела и крови Христовой» – так это у них называется.

Луций всегда это считал досужими сплетнями. Навроде баек про эмпусу. Которой не существует.

Не существует, да…

За последние дни он узнал столько, что все его представления о мире сейчас летели куда-то в пропасть, да ещё и разваливаясь на куски. И всё же он отчаянно цеплялся за крохотную частичку себя прежнего. А прежний Луций Корнелий Диоген, начитанный молодой человек, не веривший в эмпус, ламий и других кровососов, не питал враждебных чувств и к христианам. Ибо ставил себя выше необразованного охлоса, с его страшилками для детей и тёмных легковеров.

Дружеских, правда, тоже не питал. Он вообще об этих сектантах мало что знал и ни с одним христианином прежде никогда не встречался. Но ему вдруг очень захотелось их предупредить. Просто, чтобы подгадить этой кровожадной суке в красных сапогах.

Луций поразился, как легко ему об этом подумалось. «Кровожадная безумная сука». Перед глазами всё поплыло. Он, будто во сне, поднёс к глазам стригиль, который ему выдали при входе, предложив и услуги раба, от которых от отказался. Посмотрел на изогнутую бронзовую пластину и в ужасе отшвырнул её прочь. Перед глазами стояло воспоминание, как он вкладывал нож в железные пальцы, чтобы вскрыть себе вены.

Стригиль звякнул о каменный пол. Он был совсем не острый. Луций только что вполне безопасно согнал им с половины тела масло, пот и грязь.

Пальцы дрожали. Диоген вытер лицо, залез в мутную воду, окунулся и поспешил одеваться.

Он вышел из бани и задумчиво остановился у дверей. Желание предупредить сектантов, которые лично ему не сделали ничего плохого, никуда не делось. Но как на них выйти? Они же таятся от властей. И весьма успешно, иначе бы их ещё при Нероне всех скормили львам. А они, по слухам, преумножаются. Впрочем, слухам же нельзя доверять.

Наверняка у них есть пароль, некая тессера. Интересно, какая? Они поклоняются сыну плотника, которого, как раба римские власти распяли на кресте.

Крест. Луций слышал, что именно крест этими сектантами весьма почитаем.

Пока он думал, взгляд его рассеянно скользил по прелестям наяды. Память тут же услужливо подсунула образ обнажённой Миррины.

«Какая же ты красивая…»

Луций мотнул головой, стиснул зубы. Она его теперь ненавидит. В этом нет сомнений. Он помогал проклятому кровососу похитить Дарсу. Вернее, просто стоял у стрикса за спиной и бездействовал, отстранённо наблюдал, как они все боролись не на жизнь, а на смерть…

Взгляд его снова упал на грубо намалёванную рыбу с надписью ΙΧΘΥΣ.

Где же он её видел?

И тут его пронзила молния.

Рыба с такой надписью была нарисована на стене комнаты, которую снимали Палемон и Дарса! Следующий образ из глубин памяти и вовсе бил наповал – Евдоксия о чём-то говорит с Афанасием, а потом пальцем чертит что-то себе на лбу.

Что?

Крест!

ΙΧΘΥΣ – символ первых христиан, это слово не только означает «рыба», но также это аббревиатура: ΙΗΣΟΥΣ ΧΡΙΣΤΟΣ ΘΕΟΣ ΥΙΟΣ ΣΟΤΕΡ – Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель.

«И ни с одним христианином прежде не встречался…»

Первым следующим порывом было – вернуться в баню, поговорить со служителем.

«И что я ему скажу? Какую тессеру достану? А если он не христианин? Если донесёт? Ведь болтают, что христиане и в бани не ходят. Меня же сразу закуют в колодки и придётся просить о помощи… её…»

«Христиане и в бани не ходят» – потому что в общественных банях греки и римляне любили ставить статуи богов.

«Да что ты обосрался сразу! Ещё никакого ни во что не заковали!»

Но пароля-то он всё равно не знает.

Луций тупо разглядывал рыбу. Может, эта надпись – пароль? Нужно вот так просто сказать – «рыба»? Прочитанные некогда рассуждения Аристотеля, как разбирать вражескую скиталу подсказывали – это не просто слово «рыба». Похоже, что здесь сокрыто нечто большее. Это тайнопись.

Скитала – способ шифрования сообщений. Ремень оборачивали вокруг палки и процарапывали сообщение поперёк витков. Прочитать его мог тот, кто знал толщину палки. Аристотель придумал способ взлома шифра и предлагал наматывать скиталу на конус, постепенно перемещая, пока не начнёт проявляться осмысленный текст.

Луций разглядывал рыбу и ему всё больше казалось, что она очень напоминает наконечник стрелы. Он посмотрел налево, куда тот был направлен и увидел храм. Не раздумывая больше, Диоген двинул к нему. Он всё ещё не вполне отдавал отчёт, что делает, чего ищет.

Храм, обычный эллинский периптер стоял к нему спиной. Фасадом к морю. Луций обошёл его, поднялся по лестнице ко входу. Сердце, почему-то билось всё чаще.

А дальше в голове у Диогена всё перепуталось. Дым и благовония на алтаре, статуя бога, на которую надели настоящую львиную шкуру…

Всё вставало на свои места. Херсонес основали выходцы из Гераклеи Понтийской. Геракла тут почитали почти наравне с Девой.

Взгляд Луция скользил по росписи. Он пытался увидеть там знакомое лицо. Всматривался в статую.

Совсем не похож…

– Палемон… – прошептал Луций, – друг мой… Ты слышишь меня?

А ведь друг должен бы его сейчас ненавидеть.

– Палемон, прости меня… Я не хотел… Я пытался спасти её. Это была цена… Я не хотел!

Бог не отзывался. На глаза Луция навернулись предательские слёзы.

– Не оборачивайся, – вдруг услышал он у себя за спиной женский голос.

Он принадлежал Софронике. Диогена бросило в холодный пот. Он всё ещё не мог заставить себя воспринимать эту женщину, как Афину. Всякий раз она представлялась в обстановке лавки и библиотеки, совсем не похожая на богиню.

– Ну, вот, оглянулся, – в голосе Афины послышалось разочарование, – это бесполезно, ты сейчас никого не сможешь увидеть.

– Лучше вперёд смотри, – неожиданно раздался голос Палемона.

Диоген поглядел наверх, но и на потолке он никого не разглядел.

– Я это, ну, вообще хотел… Просто поговорить хотел, – косноязычно пробормотал «будущий ученик афинских риторов» еле слышно.

– Ты вслух с нами говори, можно шёпотом, – подсказал Геракл.

– Ты не поговорить хотел, а намеревался просить помощи в избавлении от слуги Ключницы. И, сам не веря в это, малодушно готов был согласиться уйти из жизни, лишь бы не стать таким, как Публий Нигидий Фигул, – мрачно заявила Афина, – что же, это благородное желание – хотеть смерти, когда не видишь иных путей, как остаться достойным человеком. Но другой путь существует, надо только найти его. Ведь способы преодоления препятствий исходят из тщательной проработки причин и следствий, приведших к беде. Только так можно достичь успеха – путём искреннего признания и исправления недостатков. Проще говоря, победа любит подготовку!

– Прекрасная мысль, – согласился с ней Геракл, – это не из стоиков?

– Нет, это нечто новое, – с готовностью пояснила Афина, – но мы отвлеклись, а стоящую перед нами задачу надо решать прямо сейчас. Не будем ходить кругами, займёмся делом! Луций Корнелий Диоген! Слушай меня, сейчас ты, как ни в чём не бывало идёшь по улице, а я подсказываю, куда повернуть.

Диоген послушно потопал в сторону рынка.

– Слушай, сосед, не делай такое лицо, – сказал Геракл, – попроще надо, а то люди коситься станут. Последний раз я видел такие лица у афинян перед Марафонской битвой, когда Афина им внушила, что на правом крыле фаланги среди них стоит дух Тесея.

В ответ Афина засмеялась. Геракл продолжал:

– Это правильно, что ты в мой храм пришёл. Мне здесь проще тебя услышать. А всем остальным не особо. Таврия – это земля спорная. Вроде бы невелика, а споров из-за неё не счесть, каждый на себя тянет. Но я сразу сказал – мои подопечные этот город основали, и я здесь буду появляться, когда посчитаю нужным! А вот Афине мешают, оттого у них в полисе и не политика, а какая-то дичь творится! Без мудрого совета оно известно как, плохо бывает!

– Куда вы меня ведёте и что мне делать? – спросил Диоген.

– Тебе надо помешать планам Ключницы, а для этого следует предупредить здешних христиан, что их ждёт большая беда, – сказал Геракл.

– Придётся заслужить их доверие, и сделать это нужно, как можно быстрее, – подвела итог Афина.

– А они же к вам в храмы не ходят, то есть не верят или не считают богами, – Диоген совсем запутался, – как же тогда их убедить, даже найти как?

– Путём исключения, – с готовностью пояснила Афина, – те, кто не ходит в наши храмы, не приносит жертв, как раз нам и нужны. А вот убедить их можно – попросишь проводить к источнику Климента, что вблизи каменоломен. Расскажешь им по дороге, что много лет занят духовными поисками, но нигде не находил истины. И вот услышал об источнике, как о настоящем чуде. Запомнил?

– Да, – ответил ей Диоген.

В голове у него крутились мысли, что помощь христианам выглядит довольно странно. Зачем помогать тем, кто отрицает само твоё существование, не приносит жертв или считает просто демоном? Всё это было нелогичным и не укладывалось в голове. А спросить напрямую Диоген стеснялся.

– О вере мы поговорим несколько позже, когда представится такая возможность. А пока достаточно просто повторять мою главную мысль – победа любит подготовку!

– Надо было тебе её внушать Алкивиаду, – проворчал Геракл.

– Говорила много раз. Но они там все твердолобые. Даже Еврипид.

– А он-то почему? – удивился Луций, вспомнив бюст поэта в таблинии Софроники.

– Не смог отличить пустую славу от бессмертной.

Этих слов Диоген не понял, но ему их никто не пояснил. Геракл вещал другое:

– Они тогда поспорили из-за Еврипида. У кого больше на него влияния. Троянец, как всегда, считал, что он самый главный! Да и Выпивоха не отставал. Но Афина всех победила…

Читайте наш сборник рассказов «Pax Deorum».

– Осторожнее! – сказала Афина.

Но было уже поздно. Диоген словно налетел на невидимую стену. Ноги вдруг отказали ему, а туловище устремилось вперёд, потеряв всякую связь с головой. Это странное состояние длилось всего мгновение, но его было достаточно.

Диоген споткнулся и упал. Единственное, что он успел, это выставить вперёд свою деревяшку. Она падение не смягчила. Культю пронзила боль. Падая, Луций задел и опрокинул пару амфор, которые стояли на прилавке горшечников. Они раскололись на мелкие черепки.

Диоген встал, отряхнул с одежды пыль и осколки. Огляделся. За прилавком стояли двое мужчин. Старший, лет тридцати на вид. А младший на десяток моложе. Но оба похожи друг на друга, сразу видно, что братья. Это их товар расколотил Диоген.

Прежде чем оба разразились руганью, Луций пролепетал:

– Я за всё заплачу! Я не нарочно!

Он вытащил из мешочка золотой статер. Братья переглянулись.

– Это много, – сказал старший.

– Очень, – добавил младший.

– Я виноват, простите, – Луций неловко управлялся с мешочком левой рукой. От удара о мостовую лопнул один ремень.

Старший разглядел, что рука эта деревянная, обтянутая кожей. Нахмурился:

– Грех брать с человека в таком положении лишнее. Уважаемый, может, я могу тебе чем-то помочь? Вижу, в деньгах ты не нуждаешься, но что-то мне подсказывает…

Диоген окончания не расслышал, в голове прозвучал голос Афины:

– Проси сейчас, ты пришёл куда надо.

Луций вздрогнул и посмотрел на братьев так, будто они упали на него с неба.

– Если бы ты мог мне посодействовать в одном деле. Я человек приезжий, никого здесь не знаю. Я хотел нанять проводника, чтобы доехать до чудесного источника, что близ каменоломен. Я много слышал о нём, если бы ты подсказал, где найти честного и порядочного человека. Которому я с радостью заплачу за помощь!

Братья снова переглянулись.

– Мы можем тебя проводить, – сказал младший.

* * *

Алатрион ворвался в помещение андрона, едва не сбив с ног выходившего оттуда молодого красавчика.

Стрикс выругался, но не взглянул на незнакомого юношу и лишнего мгновения.

Зарина была там, где же ещё. Одетая в дорийский хитон, она возлежала на обеденном ложе. Ноги обнажены по всей длине, подол небрежно откинут в сторону.

Жрица безмятежно прикладывалась к чаше с вином.

– Где он⁈ – закричал с порога Алатрион.

Зарина подняла бровь. Лениво и неторопливо поправила одежду. Ответом стрикса не удостоила. Алатриона подобное пренебрежение нисколько не устраивало.

– Где он, я тебя спрашиваю⁈ – прорычал стрикс.

– За кого вопрошаешь? – Зарина хитро прищурилась, поглядывая на него из-за краёв чаши.

– Диоген где? – на тон ниже проговорил Алатрион.

– Разумею, на море, в ладье, годин много истече, – хмыкнула Зарина.

– Так он сбежал⁈ А ты ему позволила⁈

– Аз емоу и злата дала, дабы пропадь борзе.

– Вот зачем, зачем⁈ Ты хотела, чтобы меня все бросили, и я один с тобой остался, так⁈

Чахлый огонёк масляной лампы вдруг взметнулся вверх, на мгновение вырос пятикратно.

– Я спасла тебя, дурень! Он спал и видел, как тебе навредить! Благодари меня за заботу! – Зарина заговорила обычным языком, не ломая речь.

Алатрион вздрогнул, то это было верным знаком, что Триединая вновь наведалась. Её он опасался гораздо больше, чем мог сам признать. Потому заговорил, осторожно подбирая слова:

– Он мне никак навредить не мог. Он был полностью в моей власти.

– Дурак, – прошипела Ключница, – ты и не понял, что он один-то ныне не бывает? Ты с собой теперь отакоуста таскаешь!

Отакоуст – «тот, кто подслушивает», шпион.

Алатрион осёкся.

– Афина? Ты не хочешь ссориться с Афиной? Ты раньше говорила, никто из Семейки тебе дорогу не заступит. Даже Наилучший и Мусорщик.

– Вода в Херсонесе плохая, – сказала Зарина-Геката, – мутная. И чем дальше, тем мутнее.

Смысла этих слов Алатрион не понял. Кричать, однако, метать громы и молнии, ему уже не хотелось. Накатывала какая-то апатия. Все его планы, все надежды проклятая Змея заправила чёрному псу под хвост.

– А если он в конце концов, передумал бы? – процедил Алатрион, – что, если ты лишилась верного слуги?

– Слеп ты, Нигидий, и глуп. Утихни и слушай. О деле будем говорить.

Алатрион уселся на ложе напротив, сгорбился. Смотрел исподлобья.

– Сегодня в полночь ты выйдешь из дому, и выпьешь того, на кого укажу. Не ножом пырнёшь, не шею свернёшь, понял? Чтобы видно было такое, чем твоя девка Филиппы до усрачки напугала. Проследишь, дабы до рассвета никто труп не заметил.

– По твоей указке я ничего делать не стану! – вскипел Алатрион.

– Неужто ты хлеб заместо крови еси? – Зарина мрачно уставилась на стрикса, – аз господыня земли сеи, и в Таврии токмо волею моею буде!

Лампа погасла.

Под взглядом жрицы Алатрион попятился к выходу. Он бы бросился бежать, но ноги будто приросли к полу. В то же мгновение он почувствовал нестерпимый жар. Тот не согревал, а жёг изнутри и снаружи. Ни полдень в пустыне, ни самая раскалённая печь не могла сравниться с волною жара, которая исходила от Зарины. Алатрион задыхался, хватал воздух, словно тонул в жидком пламени. Он испытал жажду, которую и представить себе не мог. Он него словно оставалась горстка пепла. Только одно могло спасти его.

Только капля крови, даже одна. Лишь бы не терпеть этот нестерпимый жар и жажду.

– Да, Энодия, я это сделаю, – из последних сил прошептал Алатрион.

Зарина усмехнулась, торжествуя над ним. В этот момент она уже не была Энодией.

Глава XIX

Святой источник

Вода била прямо из расщелины в камнях, стекала по желобку из обломков кувшинов и собиралась в небольшой бассейн, выложенный плитами из местного сероватого камня.

Она была не просто прозрачной – переливалась радугой, как стеклянные вазы. А вкус странный. После пары глотков Диоген даже нахмурился, пытаясь понять, что ему тут кажется необычным. Зачерпнул ещё пару горстей и сообразил. У воды вообще не было никакого привкуса, она не отдавала ничем. Это было бы удивительным, но он уже знал о том, что этот источник считают святым.

Напившись, он провёл мокрой ладонью по лицу. Голова немного кружилась, но вовсе не от усталости, голода и переживаний. Вовсе не клонило в сон, наоборот, он только сейчас он впервые по-настоящему почувствовал свободу от влияния всяческих тёмных и непознанных сил. И покой, необычную тишину, которые поселились в его душе. Признаться, это плохо сочеталось с местом, куда он попал.

Селение, где находился святой источник, располагалось неподалёку от Херсонеса. Оно выросло рядом с каменоломнями, которые обеспечивали все городские постройки.

Повсюду белая пыль и леденящая душу музыка – лязг стали, что рубит камень. Навстречу попалась большая, массивная телега, гружённая прямоугольными блоками известняка. Её тащили сразу четыре вола. Затем Луций увидел вереницу полуголых рабов, которые понуро брели по дороге, подгоняемые холёными плечистыми надсмотрщиками. Издалека доносились щелчки кнутов, окрики. И это нескончаемая звонкая какофония, от которой сжималось сердце.

Луций, против своей воли замедлил шаг. Всё его существо противилось приближению к источнику звука. Провожатые это заметили.

– Ты чего? Успокойся, нам не туда.

Вскоре действительно свернули с большака на узкую дорогу, можно даже сказать – просто тропу, протоптанную ослами. Она вывела к селению.

Вид у здешних домишек жалкий. Разбогатеть тут особо и не на чем. Вокруг одни скалы, редкий кустарник. Правда, на ближайших склонах рос виноград, да и на холмах паслись овцы, подъедая выгоревшую осеннюю траву.

Братья-гончары, которые привели сюда Диогена, не донимали его вопросами. Видно, сами не хотели ничего рассказывать. Луций заметил, как старший неодобрительно поглядел на младшего. Ему явно не понравилось, что тот с готовностью взял монету, которую протянул ему Диоген, как плату за то, что проводили сюда.

Младшего звали Бион, он то и дело пытался заговорить с Луцием, но всякий раз замолкал, когда старший брат поглядывал на него. Тем более, что у старшего, Гигина, вид был довольно суровый и неприветливый.

– Спасибо вам, сам бы я никогда сюда не добрался, – сказал Диоген, как только они оказались на месте, – я теперь тут просто побуду до завтра. Не беспокойтесь. Это ведь никому не запрещено?

Гигин снова бросил быстрый взгляд на брата. Тот поджал губы, но ничего не сказал. Покорно побрёл вслед за старшим. Луций слишком уж погрузился в это почти забытое ощущение покоя, чтобы придать их переглядкам какое-то значение.

Но блаженствовал недолго. Не успели браться и двадцати шагов пройти, как он встрепенулся и снова обратился к ним:

– А вот мне рассказывали, что этот источник недавно появился, прямо из скалы. Это правда?

Он вдруг понял, что ему просто необходимо поговорить, хоть с кем-нибудь. С простыми людьми, которые не связаны ужасными тайнами и не обладают необычными способностями.

– Да, это недавно было, настоящее чудо тогда случилось. Жил у нас тут один старик, – Гигин махнул рукой в сторону каменоломен, – имя ему было Клемент, из самого Рима к нам попал. Хороший он был человек. Про него в городе разное говорят, иные так и немало злого, будто он смутьян и против цезаря заговорщик. Но я-то правду знаю, он – настоящий праведник, вот так.

– Заговорщик? – переспросил Луций.

– Так римляне говорят, и наши архонты им вторят. Дескать, раз отказался жертву принести цезарю, так оскорбил величие. Вот и заговорщик, стало быть. Его и сослали за это в наши каменоломни. А лето тогда было совсем засушливое, дожди не шли. А отсюда до воды далеко ходить. Не наносишься. Мучился народ. Рабы в каменоломнях мёрли, как мухи. У них и без того жизнь такова, что многие и года там не протягивали. Тогда Клемент помолился богу, и случилось чудо. Наутро все проснулись, а тут вода течёт.

Гигин внимательно посмотрел на собеседника, поднял палец к небу и многозначительно сказал:

– Богу помолился!

– Какому? – спросил Луций.

Гигин посмотрел на него, будто на малое дитя, и терпеливо пояснил:

– Бог всего один.

– А Дева? – спросил Луций, – Геракл? Афина?

Он не смог сдержаться. Захлёстывало любопытство. Пока жил у Афанасия, даже не задумывался, с кем его свела судьба, а осознав, отчаянно жалел, что не поговорил, не расспросил.

– Они не боги, – ответил Гигин.

– А кто?

– Бесы.

Бесы? Ведь это что-то злое и противное человеческому роду. Как же так? И даже Соф… Афина?

Вести беседу о сущности богов и демонов сразу расхотелось. Луций переменил тему:

– А что у вас, в Херсонесе, с водой плохо?

– Да, совсем беда! Округа засушливая. Раньше городу воды хватало. Когда-то тут река была, да пересохла напрочь давным-давно. Вода в колодцах солонее с каждым годом. Засуха, ручьи мелеют. В городе-то ещё получше, а тут, в каменоломнях, совсем с водой туго. Так что повезло нам, что Клемент испросил у Господа источник! Большой праведности был человек. Говорят, от самого Петра крещение принял!

– А что же, вообще неоткуда в город воду провести?

– Есть, дальше в горах хорошие родники. Но надо новые трубы делать!

Бион помолчал немного, по лицу было видно, что он просто слова подбирал. Видать решил, что Диоген человек образованный и, возможно, значительный. С ним по-простонародному говорить стыдно.

– Много денег на это потребно. Но как без воды? Когда нимфеи и колодцы полупустые, последнюю монету на общественное дело выложишь. Вот и скинулись. Архонты деньги собрали, стройку затеяли. Да плохонькие трубы вышли. Стыки плохие, руками из жопы деланы, вода сочится, а кое-где и вовсе разливается. Их бы под землю, а они иной раз поверху пущены. Камень какой скатится – и вдребезги труба, она же глиняная. Ну и когда дожди в горах идут – вода есть. Как дождя нет, так и воды нет. А денег на эту стройку ушло, просто страсть сколько! Мне мясник рассказывал, что за эти деньги можно было не из глины, а из серебра трубы сделать! Разворовали!

– И что, никакой управы на них нет? – удивился Диоген.

– Никакой. Весь город мучают, кровопийцы. Так и живём!

– Плохо, – согласился Диоген, – вот почему у вас в Херсонесе баня такая дорогая. А что люди про это говорят?

– Возмущаются, конечно, да архонтам и дела нет. А тяжело всем. Особенно беднякам. Вот брат многим людям помогает. Так его Клемент научил, надо, говорит, добро делать тому, кому тяжелее всех. Вдовам да сиротам. Вот Гигин и старается. В городе за воду стали большую плату ломить, но за здешний источник брат денег брать не разрешает. Говорит, что это нам Бог дал.

– И что же, неужели никто из властей про источник не знает? – удивился Диоген.

– Конечно знают.

– А почему тогда не поставят здесь стражу? Чтобы за деньги воду продавать? Или отсюда трубу провести.

– Ха! – Бион заулыбался, – так ставили! И до сих пор бесятся, что доход малый.

– Почему же так?

Бион наклонился поближе и заговорщицки прошептал:

– Так и промеж стражи наших полно. Клемент тут сотни окрестил. Не одних рабов. Среди тех, кто в Господа нашего, Иисуса Христа верует, даже зажиточные купцы есть. И среди лучших людей, кое-кто. Скрываются, вестимо. Цезарь-то хоть и далеко, да кара близко. Как отписали архонты и служители Девы в Рим, так прибыл специальный легат и обрёк Клемента смерти.

– Как он умер? – негромко спросил Луций.

– Якорь корабельный к ногам привязали, да в море кинули. Думали, мы тело не найдём.

– А вы, что же, нашли? – удивился Диоген.

– Конечно. С молитвой к Господу обратились, море и отступило на три стадии. Тело похоронили, а море каждый год теперь, уж восемь лет, в день смерти Клемента Римского отступает.

– Чудеса, – пробормотал Луций.

– Чудес он немало сотворил, – покивал головой Бион, – одних исцелённых не счесть. Народ валом шёл в Херсонес. Он, бывало, по пятьсот человек в день крестил. Потому тут много наших братьев и стража мытарям архонтов на святой воде обогатиться не даст. Дескать, воды-то мало. Когда течёт, а когда и нет.

– Да-а… – протянул Диоген, – дела…

– Но я вот думаю, – сказал Бион, – что брат мой и другие старшие, что теперь за паствой смотрят – не правы. Надо деньги брать!

– Это почему?

– Ну как же? Будет у братии больше денег, мы же и помочь многим сможем, с деньгами-то. Разве нет? Я считаю, что хорошо придумал

– А ещё можно брать деньги с тех, кто просто приехал к источнику. Ну, потому что про такое чудо все слышали и многие будут рады сюда приехать. Так? – спросил Луций.

Бион заморгал. На его лице отражалась непривычная умственная работа. Крайне тяжёлая для него, это Диоген сразу разглядел.

Биону охота было ещё поговорить с Диогеном, но тут старший брат позвал его с собой и младший нехотя побрёл за ним.

Диоген остался один. Он смотрел на разбегающиеся по водной глади нимфея круги и думал.

Не в том ли причина его пока что успешного побега от Алатриона, что здесь много христиан? Тогда, в Филиппах всё произошло слишком быстро, чтобы он успел как следует обдумать случившееся. Теперь нашлось время поразмыслить. И память тут же подсунула нужное. Луций вспомнил, что видел, как вместе с Палемоном к Алатриону пробивались Афанасий и Харитон. Втроём против всего города. Теперь, когда он сопоставил начертанных в таберне Афанасия и здесь по всему городу рыб, обрывки фраз и многозначительные взгляды, стало ясно, что за человек дал ему кров.

И этого человека Алатрион не смог заставить броситься со всеми вместе на Палемона. Луций вспомнил, что Афанасий нёс перед собой крест из двух палок. У христиан что-то важное с этим связано. И вроде даже, не менее значимое, чем их рыбы. Это какая-то гоэтия? У Алатриона злая, а у христиан добрая? А крест – этакий оберег?

У римлян мальчику вешают на шею отвращающую зло буллу. Над дверями пекарен, да вообще во многих домах можно разглядеть фасцин или манофику. Чаще они даже сложены воедино, чтобы надёжнее злой глаз отводить. А вот у Афанасия их не было. Зато он шёл против обезумевших соседей с крестом.

Фасцин – оберег в виде фаллоса. Иногда к нему добавляли руку с пальцами, сложенными в «фигу» – манофику. Этот жест символизировал половой акт и был сильнейшим охранным заклинанием.

Стало быть, очень даже вероятно, что на христиан не действует сила тёмных. Значит, ему пока надо тут оставаться. Здесь его не достанет стрикс. Раз Софроника так сказала, следовательно, так и есть.

Только что именно он должен сделать? Как-то помешать планам Алатриона и Зарины? Да и выйдет у него хоть что-нибудь?

Другой бы на его месте возомнил себя избранным героем, раз уж на него обратили внимание могущественные сущности. Но Диогену стало не по себе, да и, откровенно говоря, стыдно. Теперь он вспоминал лавку Софроники, разговоры с ней, и каждый раз становилось неловко, от мысли, с кем он беседовал на самом деле.

А зачем Афине помогать ему? Просто так, по симпатии за приятные беседы о книгах и философии? Что он должен сделать? В Филиппах именно она предложила ему поселиться у Афанасия. Ведь знала же, что тот не ходит в её храм. Это не могло быть случайностью.

Н-да… Одни вопросы.

И ведь Зарина его прямо-таки выгнала. Почему? Сначала не дала сбежать по дороге. Хотя, кто знает, чья злая воля там ему помешала. Но если её, то зачем выгонять? Даже денег дала.

А может, она просто поняла, что он уже «не бесхозный» молодой человек? Чревато ссориться с Афиной?

Так что же? Он всё же не свободен? Просто рабство у стрикса сменилось неволей у… Софроники? Нельзя не признать, такое ему больше по душе. Но всё же несвобода, она и в Таврии такова.

Вот взять её саму, Зарину то есть. Ведёт себя, будто царица. А по сути – пригнали девку откуда-то из-за тридевяти земель, из северных чащоб, да сделали сосудом великой богини. Нужно той – так зайдёт. А нет, так и живи своим умом. Может и он потребен для чего-то такого? Луций поёжился.

Диоген размышлял до самой ночи. Но ответов не находилось. Он чувствовал, что видит какую-то малую часть некоего замысла, совсем крошечный кусок большой мозаики. А сам он попал в паутину, сплетённую кем-то могущественным, и запутался в ней.

Так он ничего и не нашёл, ни малейшего проблеска мыслей. С тем и лёг спать. Привалился спиной к можжевельнику и задремал.

* * *

Алатрион положил тело на ступени храма Геракла и осмотрелся по сторонам. В это время, перед самым рассветом, улицы Херсонеса были ещё пустыми. Нет, кажется, никто его не видел. Но если бы и заметил, не беда. Воспоминания об этом моменте мгновенно изгладятся из сознания случайного свидетеля. Если, конечно, он, стрикс, его обнаружит. Затем и осматривался. И не одними глазами глядел. Всеми чувствами.

Алатрион отряхнул пыль с плаща. Крови на одежду почти не попало. Даже удивительно, он так жадно присосался к этому бедолаге, будто умирал от жажды. Вроде бы нет, не так уж сильны были его мучения. Просто свежая кровь стала для него глотком той свободы, которой его лишила Геката.

Покойник был хорошо одет, явно не беден. Поздней ночью он шёл с двумя слугами. Видать, путь держал куда-то недалеко, раз без носилок. Слугам Алатрион свернул шеи без затей, уделив большую часть внимания бедолаге, на которого указала госпожа.

Обескровленное тело лежало на ступеньках. Кожа у мертвеца побелела до синевы. Даже его светлый плащ казался не таким белым. Алатрион разорвал покойнику хитон и прочертил ногтем крест чуть ниже ложбинки меж ключиц. А потом ниже вырезал рыбу из двух дуг. Кожа расходилась, будто под ножом. Сей фокус им давно изучен и провернуть его ещё проще, чем выпустить клыки.