Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 36 страниц)

Он будто рыба на берегу жадно хватал воздух, тяжёлый, смрадный. Голова шла кругом от запаха гнили.

Внизу темно, хоть глаз выколи, но наверху мерцал слабый серебряный свет, только он и дарил надежду и питал волю к борьбе. Он так близко, руку протяни – вот и край ямы. А потом пальцы опять соскальзывают и ноги вновь обволакивает засасывающая жижа. И опять ползти вверх, теряя последние силы.

Наконец, ему удалось нащупать что-то твёрдое там, наверху. Корень. Скрюченный. Тонкий. Пальцы вцепились в него мёртвой хваткой.

«Только не рвись! Держи… Пожалуйста…»

Удержал. А вот ещё один. И ещё.

Край ямы всё ближе. Корней всё больше. Они пахли плесенью. Он вздрагивал от их прикосновений, а вскоре все мышцы затрясло в жестоком ознобе.

Но бледный свет и край ямы всё ближе, это придавало сил.

И тут эти проклятые корни ожили.

Он не сразу это понял. Стучал зубами, в голове билась лишь одна мысль – удержаться, не сорваться опять в чавкающую бездну. И сердце едва не остановилось, когда осознал – по его коже скользили, будто лаская, чьи-то руки. Пальцы. Множество.

Они были мягкими, даже нежными, словно женские. Они становились всё настойчивее и вскоре он с ужасом понял, что они тоже норовят увлечь его вниз.

Теперь ему казалось, что он не из утробы неведомой твари вылезает, а пробирается сквозь толпу. И вокруг обнажённые женские тела, они прижимались к нему всё теснее. И он обнимал их.

«Не спеши… Медленнее… Пожалуйста…»

Тисса!

Она обняла его, поцеловала. Он уворачивался.

«Ну что же ты? Это же я…»

«Нет! Отпусти меня! Тебя здесь нет! Ты осталась там! В могиле…»

«Да. Это она и есть. И мы снова вместе. Давай останемся тут навсегда?»

И тут по ушам резанул крик:

«Бергей!»

Тусклый серебряный свет наверху очертил контуры человеческой фигуры. Она была худая и, верно, невысокая. Бергей не смог различить лица и вспомнить этот звонкий голос, но тот был очень, очень знаком.

Маленький человек тянулся к нему. Отчаянно, рыдая навзрыд.

Бергей рванулся вверх, оттолкнув женщину. Она не могла быть Тиссой. Та мгновенно изменилась. Лицо, что едва угадывалось во тьме, исказила злая гримаса. В тусклом свете проявились длинные клыки.

Бергей рванулся снова и десятки рук, что ласкали его, в тот же миг огрубели, стали мозолистыми и жёсткими, вцепились с силой, царапали ногтями. Он забился, отпихивая, отрывая их от себя. Они не ослабляли хватку. Он зарычал.

Сил уже не осталось. Они тянули его вниз. Одна из рук охватила горло, душила. Она была будто из железа выкована. Одолевала. В борьбе с ней он быстро терял силы, задыхался, хрипел.

Вокруг лица. Десятки мужских лиц, бородатых и бритых. Одни перекошены злобой, другие страхом. Они что-то кричали.

Он чувствовал, что вновь соскальзывает вниз.

Падение на сей раз получилось долгим. Ему не удалось удержаться на скользких стенах ямы, да и те, к тому же, быстро исчезли.

Теперь Бергей летел в пустоте. Бледный свет наверху удалялся.

В какой-то момент юноше показалось, что он и не падает даже, а неподвижно висит где-то над бездной.

Изредка на периферии зрения возникали огненные сполохи. Сначала багровые, но потом более яркие, рыжие, жёлтые. Свет приближался, будто кто-то за спиной Бергея шёл к нему и нёс лампу,

Он не мог обернуться. Не чувствовал своего тела.

Она появилась слева. Белокожая прекрасная женщина, окутанная тьмой, с лампой в руках. Или не лампой. Её руки, ладони, сложенные перед грудью, источали свет, но природа его была непонятна.

Поначалу Бергею показалось, что перед ним лишь голова и руки, отделённые от тела, коего он не видел, но женщина плавно и грациозно двигалась вокруг юноши, ступая по невидимому и неосязаемому полу, и стало понятно – на ней чёрные одежды. Несшитые, они развевались, будто на сильном ветру, обнажали бока, струились за спиной.

Ветра не было.

Чёрные волосы собраны в большой узел на затылке. На лице улыбка. Кожа женщины, жемчужно-белая, слегка мерцала. Бергею показалось, что она напоминает чешую. Её ноги до колен были перевязаны красными ремнями сандалий.

Лампадофора, «несущая свет», обошла Бергея кругом, не переставая улыбаться. Её взгляд скользил по нему изучающе. Она осталась довольна.

– Хорош! Экий красавец, хоть и помят изрядно.

– Это поправимо, госпожа, – прозвучал во тьме бархатистый мужской голос.

Женщина снова зашла за спину Бергея.

– Этого мало, Нигидий.

– Скоро в моих руках будет и второй, – пообещал мужчина.

Женщина не ответила.

Мужчина выступил из тьмы. Он тоже был одет в непроницаемо-чёрное так, что казалось, будто к Бергею плывёт одна голова.

На вид лет сорок, гладко выбрит. Лицо благодушное, даже можно сказать – дружелюбное. Располагающее. Ну никак не тёмная тварь, порождение жуткой чавкающей бездны.

Он улыбался.

А потом оскалился, показав белые зубы. И что-то не так с ними было.

Мужчина приблизился, протянул руку, взял Бергея за горло и толкнул. Юноша вновь полетел куда-то спиной вперёд. Раздался всплеск.

Теперь он тонул. Только не в жидкой глине и не в воде, а в чем-то тёплом, густом и солёном. Багровая тьма накрыла его с головой, и последнее, что он успел подумать – эта жижа на вкус – точь-в-точь, как ржавчина.

Как кровь.

Он словно растворялся в ней. Не было боли. Вообще ничего. Погасли и мысли.

Наверное, это была смерть, и перед ним распахнулись врата чертогов Залмоксиса. По глазам резанул свет и над Бергеем склонился бог. Он оказался стариком с морщинистым сердитым неприятным лицом, почему-то бритым, как у красношеих нелюдей.

– Очухался, – пробормотал бог скрипучим голосом.

Он потянулся куда-то, повернулся боком и Бергей увидел, что бог ещё и горбат.

Бергей не мог пошевелиться и понял, что связан по рукам и ногам. Путы были скрыты шерстяным одеялом.

Он дёрнулся, пытаясь освободиться. Не смог.

– Ты давай, это самое, не дрыгайся, – проворчал горбун недовольным тоном.

«Чертоги Залмоксиса» оказались маленькой комнаткой с крошечным окошком под потолком, через которое проникал свет. Здесь было сухо, штукатурка на стенах ровная, трещин нет, В одном углу углём грубо нарисована голая женщина, стоявшая на четвереньках задницей к неведомому художнику. Бергей лежал на простой деревянной кровати. На доски, верно, брошено шерстяное одеяло, да ещё одно сверху. Никаких тут тюфяков, даже соломой набитых, никаких удобств.

Тело проснулось и сразу начало ныть. Заболели все мышцы. Ремни впились в кожу. Бергей чувствовал, что лежит голым.

– На-ка вот, выпей, – горбун приподнял голову юноши и поднёс к губам глиняную чашку.

Юноша попытался отвернуться, но горбун оказался очень силён и крепко держал на волосы.

– Да не ерепенься, дурак!

В кружке была вода. Бергей сглотнул, захлебнулся, закашлялся.

– Лежи пока, – велел горбун, – сейчас ещё кое-что принесу.

Он вышел из комнаты. Отсутствовал долго.

Бергей прислушался. За дверью были слышны голоса. Странные какие-то. Смех. Как будто истерический. Он сорвался на визг. Где-то что-то с шумом упало. Топот ног вдалеке. Снова визг, на сей раз женский. Какие-то глухие удары. Крики. Опять смех. От него явственно отдавало безумием.

– Чего уставились! – рявкнул за дверью горбун, – а ну пошли прочь!

Ответом ему было странное мычание.

Скрипнула дверь, и горбун вернулся в комнату. Подсел к юноше и поднёс к губам миску. Тот и в этот раз постарался увернуться. Горбун расстегнул самый верхний ремень, что притягивал к кровати плечи. Снова схватил Бергея за волосы и поднял ему голову выше. Держал крепко. Юноша опять кашлял, плевался, хрипел, но несколько глотков сделал. Питьё было горячим, горьким, пахло какой-то совершенно дикой смесью трав.

Дверь снова скрипнула и чей-то низкий голос протянул:

– А-а-ы-ы-ы!

Горбун обернулся. В комнату вошёл рослый детина в драной рабской тунике. Он довольно лыбился, мычал и таращился на горбуна.

– Пшёл прочь, ублюдок! – рявкнул горбун.

В его голосе даже и тени страха не было, только раздражение. А лицо детины исказилось злобной гримасой, он оскалился. И тут Бергей увидел в его руках фурку. Рога её тускло блестели. Медью окованы?

Фурка – это не только инструмент легионера для переноски поклажи, но и двузубые вилы в широком смысле. В том числе так назывались горные ущелья, например, Кавдинские вилы, где некогда римляне были разбиты самнитами.

Горбун встал навстречу детине, не демонстрируя страха перед ним, и громким и уверенным голосом, в коем не было ни капли тревоги, принялся гнать того прочь. Детина попятился, мыча и скалясь, и вдруг сделал резкое движение. Горбун охнул. Детина налёг на вилы и впечатал горбуна спиной в стену. Как кабана на вертел насадил. Тот захрипел, обмяк. Раб выдернул из его живота вилы, ударил снова. И ещё. После чего плюнул и, продолжая мычать, вышел прочь. На Бергея он даже не взглянул.

Горбун скорчился на полу, прижав руки к животу. Бергей рванулся. Безрезультатно.

В комнату заскочил ещё один человек. Тощий, будто скелет, и лысый. Лицо острое, крысиное. Он несколько раз шумно втянул воздух носом, будто зверь, осмотрелся по сторонам. Увидел Бергея. Зашипел и пригнулся, будто к броску изготовился. В его руке блестел длинный нож. Тощий стал осторожно приближаться к привязанному юноше, вытянув вперёд руку с ножом.

– Развяжи меня! – прошипел Бергей по-гетски, потом повторил на латыни.

Тощий не ответил, сделал ещё шажок. Теперь лезвие ножа плясало в его дрожащей руке прямо у глаз юноши. Тот стиснул зубы.

Тощий сдёрнул с Бергея одеяло.

– Ыыы!

– Развяжи! – прохрипел Бергей.

Он дёрнулся. Тощий взвизгнул, не глядя, размашисто полоснул клинком ему по груди, отпрыгнул, попятился, нож выронил, а одеяло нет. И выскочил за дверь.

За ней послышались громкие и звонкие удары. Кто-то колотил палкой в нечто большое и металлическое, возможно, кухонный котёл.

Бергей зашипел от боли. Извернулся, глядя на рану. Покосился на нож, валявшийся на полу. Горбун затих, не двигался. Он был мёртв.

Где-то вдали снова раздались крики, и визг, звон не унимался.

Бергей забился, начал рваться, мышцы вздулись канатами. Он всё ещё не понимал, где находится. Последнее, что помнил, да и то смутно – испуганные глаза Фламмы. После этого лишь густой багровый туман и тени, какофония голосов и пёстрая мешанина непонятных образов, от которых кровь в жилах леденела.

Боль подействовала будто чан холодной воды, разогнала туман в голове. Ну, в какой-то мере. Он соображал гораздо яснее, чем до того, как началась эта загадочная суета.

Похоже, что находится он в школе Креонта и что-то тут случилось. Рабы взбунтовались? Перерезали хозяев, перепились все и сошли с ума? А его, верно, наказали. Конечно, было за что. Он хищно оскалился, вспоминая битьё тиронов Креонта, брызжущего слюной от злобы доктора. И палки, крепкие, тяжёлые, что выколачивали дерьмо уже из него самого, как выражался Скариф.

О, битья там было много. За упрямство, непокорство. А он раз за разом приходил в себя и плевал на них всех, шипел и смеялся, глядя в их распахнутые от ужаса глаза. Они не понимали, почему оказались не в состоянии забить его до смерти.

Грудь ещё саднила, но неглубокая рана прямо на глазах затягивалась. Он снова начал рваться, испытывая на прочность ремни. Снаружи грянул хохот. Бергей зарычал от натуги. Ремни врезались в кожу, руки побелели. Он изверг из себя семиэтажную брань на латыни. Исключительно удобный язык для чёрных поганых слов, чтоб вы все передохли красношеие твари! Creon, calvum caput tuum futui!

– Ну, сссукааа!

В голове нарисовалось насмешливое лицо Скарифа:

– Faciem durum cacantis habes.

– Perite! – прорычал Бергей, – futue te ipsum, mentulam caco!

И тут один из ремней лопнул.

Бергей выдохнул. Правая рука освободилась. Он обессиленно уронил голову на кровать, треснулся затылком, застонал. Несколько мгновений лежал неподвижно. Звон откуда-то снаружи никуда не делся. По котлу лупили уже две палки. Чьи-то голоса подвывали, взвизгивали в такт.

С мудрёными узлами ещё пришлось какое-то время повозиться, поработать пальцами и зубами, но по большому счёту дальнейшее освобождение не составило труда.

Шатаясь, он выбрался из комнаты. Нож прихватил и шерстяной плащ, которым была застелена кровать. Прорезал в середине дыру, просунул туда голову, подпоясался одним из ремней.

Дом незнакомый. Сразу за дверью лежали два человека. Не шевелились. Он их перешагнул.

Держась за стену, он полз, спотыкаясь, по длинному тёмному коридору мимо ряда дверей. Одна распахнулась у него за спиной. Бергей оглянулся. Из комнаты вышел человек, увидел юношу, завизжал и убежал. Бергей подумал, что сейчас целая толпа примчится, но никто не появился.

Он добрался до лестницы. Спустился вниз. Здесь тоже было темно. Где-то неподалёку раздавалось ритмичное уханье и женские стоны. Бергей рванул на себя одну дверь, заглянул внутрь. Длинные столы и лавки. На одной сидел человек и жадно запихивал в рот хлеб, давился, щёки раздулись, но он не мог остановиться, мычал, мотал башкой. Из соседней комнаты тоже пахло хлебом. Пекарня. А здесь столовая для рабов. Вот только она совсем не походила на ту, где Бергей познакомился с Фламмой. Другой какой-то дом.

Рядом с кухней обнаружилась небольшая домашняя баня.

Развилка. Из двери слева несло навозом, было слышно мычание. Явно коровник. Он свернул туда в надежде, что через него удастся выбраться наружу. Но тут на него кто-то с завыванием кинулся. Бергей не глядя ударил ножом, сбил руки, вцепившиеся в горло. Завывание захлебнулось, а он попятился. Бросился назад.

Оказался в маслодавильне с прессами. Дальше тупик. Назад. Вот ещё двери. У одной кто-то сидел на полу и рыдал. Не понять, мужчина или женщина. Кто-то пытался схватить его за ногу. Он вырвался.

Вбежал в большое помещение. Здесь тоже, как и во всём доме было темно, но его проклятый дар явно снова оживал и уже позволял ему неплохо ориентироваться в темноте. Здесь обнаружились огромные пифосы, врытые в землю. Девять или десять рядов. И опять тупик. Он вернулся. Его снова попытались схватить за ноги, он пнул хватавшего, попал. Что-то хрустнуло, раздался вскрик.

Он опять куда-то бежал, распахивал двери и, наконец, нашёл выход во двор.

Бергей осмотрелся. Да уж, на школу Креонта это совсем не было похоже. Большой двор, частично мощёный камнем. В углу пара телег, повсюду разбросанные цепы, вилы. Никаких деревянных болванов для отработки ударов.

Людей во дворе много. Некоторые смотрели на него, но большинство было поглощено своими занятиями. Весьма странными.

Четверо рабов цепами молотили… землю. Одна из дворовых собак скулила на привязи, поджав хвост, на неё лаяла стоявшая на четвереньках женщина. Какой-то раб проковылял мимо, не обратив на Бергея внимания. В одной руке держал серп, а в другой за волосы тащил отрезанную человеческую голову. Поодаль какой-то тщедушный мужичок стоял на коленях рядом с разбитой амфорой. Из неё на каменные плиты натекло красное и мужичок это сосредоточенно слизывал. Две женщины колотили палками по перевёрнутому котлу. Человек двадцать, обоих полов, вокруг них исступлённо плясали, скакали и выли, сдирали друг с друга одежду.

Бергей подобрал с земли цеп. Кто-то на него указал пальцем. Юноша бросился к воротам. Несколько человек проводили его взглядами, а один сорвался следом, залился собачьим лаем. Возле самых ворот Бергей махнул цепом с разворота. Хрустнули кости черепа. Лай захлебнулся. Тело рухнуло в пыль.

Бергей врезался спиной в ворота виллы, затравленно огляделся. Никто к нему больше не бежал. Сошедшие с ума рабы Клавдиана Артемидора занимались своими делами.

Юноша дёрнул засов, толкнул тяжёлую створку ворот и выбрался наружу.

Вдаль бежала дорога, вдоль неё в два ряда высились кипарисы.

Бергей выскочил между ними в поле. Снова огляделся. Бросил взгляд на солнце. На юге в сизой дымке громоздились горы. И не так уж далеко. С других сторон докуда глаз хватало виднелись убранные поля и луга, зелень которых пожухла под палящим августовским солнцем.

Дорога пересекала открытый простор. Бергей понимал, что идти по ней – безумие. Потому раздумывал недолго. Закинул тяжёлый цеп на плечо и, спотыкаясь, побежал через поля к горам.

Глава II

Остров

Ветер мягко шелестел пожухлой травой и подгонял к берегу ленивые волны. Они разбивались о маленький клочок суши, не в силах разрушить его и увлечь за собой в бездну.

Море повсюду, куда не посмотри. Оно окружало маленький островок, как песчинку в раковине моллюска. Вот бы тоже облечь этот угловатый кусок камня в перламутр, но нет, чудо такое подвластно ничтожному существу, но бескрайнее, а вот могучее море только гальку и осилит. Со здоровенным куском скалы и за мириады веков не справится. Торчит тут она, как бельмо, как соринка в глазу великана, ничто посреди нигде…

На горизонте нет ничего иного, кроме волн. Там, где море сливалось с небесным сводом, только белые гребни видны. Ни клочка иной суши, ни паруса. Хоть бы призрак в дымке проявился. Но нет. Вокруг лишь вода.

И какая же мука смотреть на неё, ведь она повсюду, вся вселенная из неё состоит. Вот только солёная она. А пресной ни капли. Ни родника, ни озерца, даже самой захудалой лужицы не было.

Островок этот Диоген обошёл в первый же день. Это не составило труда. Клочок суши невелик. Берег скалистый, обрывистый, бурый. Ни одного дерева или хотя бы куста, одна трава, выжженная солнцем.

На острове стоял храм. К сему единственному строению Алатрион и Диоген поспешили сразу, едва пришли в себя, оказавшись в незнакомом месте.

Храм оказался эллинским, довольно старым, но ухоженным. Видно было, что иногда его посещают люди. Внутри чисто, ни мусора, ни травинки в стыках каменных плит.

Диоген осмотрелся и сказал:

– Это должно быть, святилище, посвящённое Ахиллу. Стены расписаны каким-то провинциальным художником. Всё довольно простенько, но узнаваемо. Рождение Ахилла, смерть Патрокла, поединок с Гектором. Ну, так себе был художник, слабоват.

– Да, узнаваемо, – тихо сказал Алатрион.

Он замер, рассматривая роспись на стене. Диоген проследил его взгляд. Алатрион разглядывал картину, где была изображена свадьба Фетиды. А ещё точнее – фигуру богини в пеплосе и шлеме.

Вот теперь и Диоген прирос взглядом к фреске и пожалел, что опрометчиво посчитал художника провинциальным неумехой. Может, мастерства ему и правда не хватало, но внешность богини он передал вполне удачно. Яркие голубые глаза, тёмные волосы, строгое решительное лицо в котором Луций угадывал знакомые черты Софроники.

Словно не по канонам художник рисовал, а с натуры.

Как такое может быть?

Диоген смотрел на картину и этому уже не удивлялся. Он вновь и вновь проживал явление богини. Огненный вихрь за спиной Дарсы. Призрачная женщина в шлеме с копьём и щитом. Она словно сквозь мальчика шагнула и кончиком копья рассекла пространство перед собой, а потом Дарса их со стриксом будто бы толкнул. Стоя при этом в двадцати шагах.

Раз за разом возвращаясь мыслями к тому моменту, Луций осознал, что всё заняло, похоже, всего несколько мгновений. Но тогда ему казалось, что времени прошло довольно много, прежде чем весь мир у него пред глазами перевернулся вверх тормашками. По крайней мере он успел узнать в Афине ту женщину, подле которой провёл столько времени, и к которой определённо испытывал неразделённое влечение, от которого избавился, благодаря весёлой девушке с каштановыми кудряшками.

Воспоминание о Миррине породило ком в горле. Видно, ему теперь до смерти терзаться – спаслась ли она из горящего дома? Вот всего шаг сделать, забрать шею этого ублюдка в захват и сжать, да такую силу и ярость выдать, какую ни злющий центурион с палкой свой дурацкой вытянуть из него не мог, ни проклятые варвары со своими серпами-переростками. Ведь так просто. Шагнуть вперёд и задушить тварь, спасти всех. Или погибнуть и не знать, что мертва и Миррина. Там, за сумеречной рекой им уже не узнать друг друга, не вспомнить. И в этом забвении несчастных душ их спасение…

Он не мог сдвинуться с места. Лишь отстранённо наблюдал, как падает пронзённый копьём Палемон. Бесстрастно смотрел на насмерть перепуганного Дарсу. Даже пальцем не пошевелить, без дозволения этого.

Алатрион долго молчал, глядел на картину, а потом сказал:

– Как ты думаешь, куда это она нас отправила?

Диоген задумчиво потёр подбородок и пробормотал:

– «Ты увидишь любезнейшего тебе и мне сына Ахилла, обитающим в островном доме на Белом утёсе внутри Эвксинского Понта»!

Сейчас его «Я» будто надвое рассечено. Где-то там в самых тёмных закоулках сознания ещё пылали жарко угли желаний и страстей, но вокруг не былинки, дабы вновь воспламенить, вернуть из небытия свободную волю, что способна своротить горы. Лишь холодный камень темницы, воздвигнутый стриксом. И потому Диоген, сам того не желая, отвечал ему спокойно, даже охотно и едва ли не почтительно. Будто и впрямь учитель и ученик.

Алатрион с недоумением уставился на него.

– Это Еврипид, – пояснил Луций, – «Андромаха».

Стрикс выглядел растерянным, вся самоуверенность мигом растаяла.

– Если мы очутились на маленьком островке, где есть только святилище Ахилла и больше ничего и никого, значит, это Левка, – сказал Диоген, – остров Ахилла, на севере Понта Эвксинского.

Левка – «белый», «светлый». В настоящее время – остров Змеиный в Чёрном море.

Он помолчал немного и высказал новую мысль:

– А может мы сейчас посреди Океана на одном из Островов Блаженных, на котором не бывал ни один из смертных.

Алатрион выслушал его, покачал головой, а потом, ни говоря ни слова, повернулся и вышел из храма.

Весь следующий день Диоген пробыл в храме один. Алатрион ушёл куда-то на берег и торчал там в одиночестве. Из холодного периптера Диоген видел его фигуру, закутанную в тёмный плащ. Алатрион бесцельно бродил по берегу или сидел на камнях и молча смотрел в море. Впрочем, Луция это вполне устраивало. Общаться со своим мучителем ему не хотелось.

Здесь, в храме, Диоген впервые смог обдумать своё положение, всё, что приключилось с ним за последние месяцы. Мыслил он теперь совершенно ясно, его разум будто освободился от пут. Видимо, Алатриону было сейчас не до того, чтобы удерживать в повиновении сознание бывшего легионера.

Потому его захлёстывала ненависть к этому человеку. Нет, не к человеку. Этот ублюдок, с неизменно ироничной усмешкой, которая сейчас куда-то улетучилась – никакой не человек. Сущность свою он открыл Луцию ещё там, на вилле Артемидора. Чудовище, пьющее кровь, оживший ночной кошмар. Зримое воплощение ужаса, от которого цепенеет душа.

Сейчас, с ослабленным поводком, Диоген нырнул в бездну отчаяния и мучительно переживал то чувство беспомощности и унижения, которое он испытал, подчиняясь Алатриону.

Он твёрдо решил расправиться с сей тёмной тварью, пусть это будет стоить ему жизни и ещё невообразимых мучений и теперь обдумывал, как же это исполнить. Вспоминал всё, что он знал о сверхъестественных существах и колдовстве. Выходило, что просто так убить Алатриона у него не получится. Нужен какой-то особенный способ, подходящее для подобного врага оружие.

А вдруг оно сыщется в храме великого героя? Вот бы здесь нашлись необоримые доспехи, выкованные Гефестом. После гибели Ахилла их получил сначала Одиссей, а потом Неоптолем. Вместе с ним они могли оказаться в Эпире. Или достались Аполлону, после того как Неоптолем был убит в Дельфах. Однако, ещё в Эфесе Луцию как-то попалась на глаза одна история, без начала, конца и авторства. где говорилось, будто после смерти тень Ахилла была вновь воплощена здесь, на Левке и сюда же боги доставили Елену, не отдав её Менелаю. И доспехи Фетида привезла на остров. Вот только зачем они ему тут? В несокрушимом панцире к Елене сзади подступать? Тот же неизвестный автор утверждал, что моряки проходящих мимо острова кораблей иногда слышат женские крики. Будто тут кого-то убивают или насилуют. По правде сказать, Диоген готов был согласиться, что вряд ли этой парочке досталось вечное блаженство. Скорее, вечная драка двух неупокоенных мертвецов, более неубиваемых.

Диоген уже знал, что такое возможно. Алатрион открыл ему сущность Палемона. Если Геракл, накачавшись жертвами, вполне себе способен был разгуливать во плоти, то почему бы такое не провернуть и Ахиллу?

Остров, однако, оказался совершенно пустым. Тем не менее, Луций всё же предпринял поиски доспехов.

В святилище Ахилла лежало немало ценных подношений великому герою. Не сокровищница персидских царей, конечно, но много чего дорогого и красивого. Серебряные кубки, ожерелья и браслеты с бирюзой и янтарём, Монеты, золотые и серебряные, и медные, римской и боспорской чеканки, флаконы с ароматическими маслами.

Среди множества драгоценных побрякушек нашёлся только скифский акинак в ножнах из красной кожи, богато отделанный золотыми бляшками. Диоген взвесил его в руке. Когда он вышел в отставку, мечтал, что более не притронется к оружию.

Да и куда ему с одной рукой сражаться? Ещё и с чудовищем, которое подчинило себе целый город.

Снова накатило чувство беспомощности, только на сей раз не наведённое чарами тёмной твари, а собственное, родное, и от того ещё более беспросветное. Диоген понимал, что не сможет справиться с Алатрионом. Просто подойти и ударить его в спину? Нет, Алатрион почувствует даже тень замысла. Ему и пальцем не придётся пошевелить, чтобы остановить Луция.

Потому Диоген слонялся вокруг храма в тоске и отчаянии.

И с каждым мгновением его всё сильнее мучила жажда.

Пошли уже вторые сутки пребывания на острове, и за это время Диоген не выпил ни капли воды. Просто её нигде не было.

Сначала он не думал об этом, слишком необычным оказалось перемещение на остров. А потом гнал мысли о жажде, старался не думать, не мечтать о воде.

Так прошла половина дня. Солнце давно пересекло полуденную черту, приближался закат. Снаружи подул ветер. Диоген вышел из храма и поглядел на небо. Там плыли облака, они стремительно сгущались, темнели, сталкивались между собой. Ветер набирал силу.

Неужели пойдёт дождь? Диоген с надеждой вглядывался ввысь. Облака поначалу закрыли солнце, воздух заметно посвежел.

А потом ветер вновь усилился, он рвал на части покрывало облаков, разбрасывал их по небу. Вот уже снова над головой светит огненный лик Гелиоса.

Не повезло. Солнце нещадно вытягивало влагу из человеческого тела. Диогену стало труднее дышать, губы пересохли и потрескались.

Что же ему делать? Неужели придётся вот так умереть от жажды на острове посреди бурного моря?

Поистине, Афина не могла придумать лучшей мести и заслуженно покарала их. Его, Луция, за предательство.

Он вернулся в храм и в который раз принялся рассматривать росписи на стенах. Диоген снова пытался отвлечься от нестерпимой жажды. Взгляд его всякий раз останавливался на лице Афины. Она теперь представлялась ему совсем близкой, почти настоящей.

Надо же, в её доме в Филиппах все стены были расписаны разными сценами из Гомера. Теперь Диоген впервые понял, что на картинах тех не фантазии художника видел, а подлинные лица героев Илиады.

Теперь он не удивлялся, почему там особенно часто встречался Одиссей. Любимчик. Она не могла его забыть и спустя… А сколько времени прошло с Троянской войны?

Прежде ему эта мысль в голову не приходила. Он напряг память. Где-то ведь читал.

– Троя пала за пятьсот шестьдесят четыре года до первого архонта в Афинах, – раздался голос стрикса.

Диоген вздрогнул и обернулся. Алатрион не смотрел на него. Стоял в дверях и глядел на море.

– А стало быть, за тысячу триста двенадцать лет до нынешнего дня.

«Мысли читает, ублюдок».

– Я говорил тебе, Луций, ты слишком громко кричишь, – проронил стрикс раздражённо и опять удалился.

Не было никакого художника из Александрии, в доме Софроники Луций видел настоящий облик гомеровских героев. Но так и не понял ничего. Додумался только сейчас, когда сравнил тамошние стены с этой росписью.

Что же, загадочная вдова оказалась никакой не сагой, ведьмой, а могущественной богиней. Теперь она, должно быть, презирает его, глупого смертного.

И Миррина тоже. Он оказался жалким ничтожеством, а изображал из себя великого умника и героя.

Что же делать? Диоген долго думал и решился, что тянуть нет смысла. Нужно расправиться с Алатрионом. Хотя бы попытаться это сделать. Пусть ничего не выйдет, но он попытается. Чтобы не чувствовать себя таким жалким и беспомощным. Лучше бороться, хоть и без надежды, чем просто так смириться и стать жертвой.

Да, это правильно. Так и надо поступить. Только где сил взять. Диоген сидел на полу в храме, держал в руках меч и понимал, что встать он не может. Горло пересохло, ноги не слушались, а сердце билось так тяжело, будто в венах текла не кровь, а смола.

Снаружи сгущались сумерки. Снова подул свежий ветер. Может, хотя бы роса ночью выпадет. После дневной жары стало прохладно. Значит, будет роса. Хотя бы немного. Должна быть.

Диоген прижался лбом к холодным камням алтаря. Прикосновение к ним будто ослабило нестерпимую жажду. Тут же он задремал, провалился в сон, как мошка в смолу.

Проснулся Луций на рассвете от того, что Алатрион выдирал у него меч из рук. Пальцы свело судорогой, и Алатриону пришлось немало повозиться, чтобы Диоген разжал их и отпустил оружие. Следом Алатрион поставил на алтарь серебряную чашу, которую извлёк из ниши с приношениями.

А потом вдруг резанул себе по венам, подержал руку над чашей. В неё быстро натекло немало крови, тёмной и тягучей.

Диоген смотрел на это безучастно, ничего не соображая. Он понял только одно слово.

– Пей! – сказал Алатрион и поднёс к его губам чашу с собственной кровью.

Кровь полилась через край, Диоген хлебнул её и словно утонул в бесконечном море. Волны плескались у него в голове, сердце стучало, подобно прибою. Мысли сначала остановились, замерли, а потом закрутились, затягивая сознание в водоворот.

Он словно на миг вернулся в детство. Когда спросил отца – почему кровь солёная и морская вода такая же солёная? А что ответил ему отец, Луций Диоген уже не помнил.

Внезапно океан в его жилах затих. Диоген пришёл в себя окончательно. Он сидел на полу, возле алтаря, а Алатрион возвышался над ним. Он смотрел на свою руку, где прямо на глазах бледнела красная полоска.

– Полегчало? – спросил Алатрион, – мне рассказывали об этом свойстве моей крови с самого начала. Но попробовал я впервые, раньше не было случая.

– Да, – только и смог ответить Диоген.

– Некоторое время ты не будешь нуждаться в воде и пище, – пояснил Алатрион, – это несколько дней, никак не меньше.

Алатрион устало потянулся, устраиваясь поудобнее на каменных плитах. Возле алтаря стояли подношения Ахиллу. Стрикс отыскал кожаный мешок с монетами, высыпал их на алтарь.

Он задумчиво перебирал монеты. Там попадались вовсе диковинные, в форме дельфинов. Диоген молча наблюдал за ним, не решаясь сказать хоть что-нибудь.