Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

В последнее число Турбон категорически не верил. Да и в десяти тысячах сомневался. Истина лежала где-то между пятью и десятью.

Ядро воинства Сайтафарна составляли восемьсот катафрактов. Турбон и их, конечно, насчитал приблизительно, но решил, что в отчёте, если, конечно, суждено ему будет дожить до его составления, укажет именно это число.

То были знатнейшие воины из царского рода дзахи, от которых старались не отставать дандары и гозары.

Две трети из них в латной начищенной чешуе. Кто-то облечён в панцири из распиленных копыт и роговых пластинок. Имелись и кольчуги, по большей части римской работы. Конические шлемы. И кони в броне.

– Чего это они как встали? – пробормотал Турбон, разглядывая строй варваров.

Катафракты разместились против римского правого крыла. А в центре и на другом крыле обычные степняки с луками и редко кто там в панцире.

Квинт Марций был мрачен. До Ветус Салина дойти не удалось и ала альпийцев Веттия Латрона к легиону не присоединилась. Не появился и Адриан. Это наводило на тревожные мысли.

У него менее шестисот всадников. То, что у противника вообще нет пехоты, виделось слабым утешением.

Два воинства по насмешке богов стравлены так, что ни одно, ни другое, к встрече с доставшимся противником не очень-то готово.

– Судес вперёд, – приказал Турбон, – и за спиной поставить.

Приказу никто не удивился. Сайтафарн вытащил легион на выгодную для себя широкую равнину. Здесь им будет несложно зайти в тыл римлянам.

Легионеры споро принялись снова связывать колья по три, превращая их в «ежи».

– Чеснока бы вам ещё набросать, сучье племя, – пробормотал Турбон.

Легион развернулся широко, как мог, дабы сложнее было его охватить и меньше нести урона от стрел, что полетят навесом. Против пехоты бы так не строились. Но в лоб же не попрут, какой дурак стену щитов таранит? Этак даже в галльском четырёхрогом седле не усидеть, хотя оно бёдра недурно держит. Но у варваров сёдла не такие, им ещё хуже.

Легион развернулся прямо с марша. Римляне прошли больше десяти миль, да ещё и после двухдневного сражения. Вот совсем не свежи. А если у варваров и есть в войске ранее битые и сбежавшие, то большая-то часть прежде только мирных поселян убивала и насиловала. Не слишком утомились, сей же «труд» степнякам в радость.

– Ну что, парни, – пророкотал Марк Тициан, – стоять крепко и не ссать!

– А что, командир, – оскалился Лисимах, – по мне так лучше окропить снежок жёлтеньким, нежели красненьким!

– Не ссать! – повторил центурион.

Дардиолай подъехал к жене, притянул её к себе и поцеловал.

– Всё будет хорошо… – прошептала она.

Збел снова спешился и отдал ей поводья.

– Езжай назад и не геройствуй. Зайдут со спины – уцелей, Солнце моё, всеми богами заклинаю.

Она смахнула слезу со щеки.

Збел подхватил скутум, который так ему после второго боя и остался, и зашагал в строй. Пройдя немного, обернулся.

– А веточка бы сейчас ох как пригодилась.

– Слишком много народу, – негромко проговорила Фидан, – я не смогу.

Он вдруг подмигнул ей.

– Я думаю, ты скоро и не такое сможешь.

Между тем, безо всякой там похвальбы и схода витязей в единоборствах, о которых в песнях поётся, языги пришли в движение.

Дрожь прокатилась по рядам степняков, и они пустили коней лёгкой рысью. Она постепенно ускорялась.

Турбон с некоторым удивлением увидел, что их левое крыло, катафракты, осталось неподвижно.

Нарастал вой и улюлюканье.

– Ну, идите сюда… – прошипел Констанс, рядом с которым встал Дардиолай.

– Murus!

«Стена щитов!»

Легионеры исполнили почти то же, что и при команде tela, только на большую глубину шеренг.

Варвары с визгом закручивали колесо. Опять посолонь. Полетели стрелы. Урона они наносили немного. Пока. Страдала больше конница на флангах.

Турбон повернулся к одному из контуберналов.

– Глянь, что слева.

Юноша проворно ускакал. Квинт Марций расположился с сингуляриями за спинами легионеров немного ближе к правому крылу, где ждал атаки катафрактов. Но её покамест не последовало.

Языги крутили колесо перед «ежами», а легионеры стояли за ними в двадцати шагах.

– Не близко ли? – повернулся примипил к трибуну Понтию Антонину.

Тому бы сегодня командовать, властью-то он выше, но Адриан распорядился иначе, поставив главным Турбона, коему доверял куда больше, чем любому из трибунов.

Понтий кусал губу, тоже сомневался.

Вернулся контубернал.

– Обходят слева!

На левом крыле стояли четыре легионные турмы.

Мысли неслись галопом:

«Бросить на подмогу тунгров? А если катафракты только того и ждут? А чего они ещё ждут? Сколько так стоять будем?»

Лица его коснулась снежинка. Ещё одна. Турбон взглянул на небо. Прямо над полем боя нависала тяжёлая, будто беременная туча.

«Да чтоб тебя… Пыли нет, так эта хрень сейчас сыпанёт…»

– Надо выманить «чешуйчатых», – сказал Турбон Понтию.

Тот кивнул.

Турбон повернулся к другому контуберналу:

– Скачи к Гонорату, пусть отойдёт за строй.

Взглянул на трибунов.

– А я к Гаю Папирию. Понтий ты тут командуешь! Не проспи катафрактов!

Он ударил коня пятками и вместе с сингуляриями помчался смотреть, как дела на левом крыле, где командовал трибун Папирий.

Тунгры выполнили приказ и отошли с правого фланга за спины легионеров.

– Смотри! – вытянул вперёд руку Асхадар, увидев перемещение тунгров.

Он повернулся к царю.

– Пора!

Сайтафарн, однако, хмурился. Медлил.

Снежинок в воздухе пропархивало всё больше.

У ног лошади Понтия Антонина в стылую землю вонзились несколько стрел, уйдя в снег почти по оперение. Он мрачно покосился на них, потом поднял взгляд на варваров. Перед строем легионеров крутилось сразу четыре огромных колеса. Языги не несли никакого урона, а легионеры прятались за щитами вовсе не так надёжно, как хотелось бы. То одного капсарии выносили из строя, то другого.

– Ну не пройдут же они «ежи» на всём скаку, – пробормотал трибун и повысил голос, отдавая приказ, – отойти на двадцать шагов!

Его подхватили центурионы. Клич полетел по рядам.

Строй качнулся назад. Легионеры попятились приставным шагом, не отрывая от варваров глаз, которые старались держать у самой кромки щита, чуть ли не козырёк шлема на него укладывая.

– Ха! – воскликнул Сайтафарн, – пора!

– Убивай! – заорал Асхадар.

– Марга-а-а!!! – подхватили сотни глоток.

И тяжёлая конница, вытягиваясь в узкий клин, рванулась вперёд. Асхадар нёсся во главе, удерживая длинный контос двумя руками. В левой ещё и поводья. Умный конь, однако, прекрасно повиновался бёдрам и пяткам всадника.

Катафракты вовсе не стали охватывать правый фланг римлян, как предполагали и Турбон, и Понтий Антонин. Вместо этого они ворвались за линию «ежей», стремительно сближаясь с легионерами.

– Пилумы наизготовку! – заорал Тициан.

Асхадар бросил коня направо. Он нёсся вдоль строя.

– Марга!

Степной витязь колол контосом вбок, пытаясь угодить меж щитов.

– Бей!

Со слитным выдохом «мулы» исполнили приказ.

Тяжёлые пилумы если и не пробивали прочную чешую панцирей, то с коней ссаживали языгов неплохо. Но те не дрогнули. За Асхадаром вёл вторую волну катафрактов сам царь. А лёгкие стрелки, разорвав круг, уже неслись в обход строя. Оттуда им навстречу вылетели тунгры Фронтонианы. В языгов полетели дротики, те огрызнулись стрелами и бросились налево, увлекая тунгров за собой.

И в азарте Гонорат повёлся, хотя прекрасно знал, тысячу раз слышал – нельзя так делать.

Второй удар пилумов создал между линией «ежей» и красными щитами легионеров ещё более чудовищный завал, но атака катафрактов вышла вовсе не безуспешной. Около двухсот из них во главе с Асхадаром, промчавшись вдоль строя, коля длинными пиками вбок и даже удержавшись в сёдлах, вырвались из коридора и повернули на второй круг.

А Сайтафарну, воины которого совсем почти остановились, удалось вклиниться в строй, пользуясь изрядной защитой собственной и конской. И римляне и языги схватились за мечи. У последних они были длиннее.

Степные лошадки, хотя ростом и невелики, но, когда строй пехоты местами рассыпался оказались опасными тварями. Сарматы без коня всё одно, что голые. Пешими биться совсем не умеют. Но вот пока на коне, которого и ткнуть-то почти и некуда, чтобы уязвить – враг серьёзный.

– Ссаживай их! – заорал Дардиолай.

Все мысли, переживания и метания «должен ли я помогать этим» улетучились напрочь. Он прикрывался щитом и колол. Без устали, превосходя силой, быстротой и выносливостью самых могучих бойцов. Тут не до хитрых танцев. Просто прикрывайся и бей. Бей и прикрывайся. Коли врага, что справа, а тебя прикроет товарищ слева.

– Сомкнуться! – рвал глотку Тициан.

Сайтафарн сидел на самом рослом жеребце, пику давно потерял и рубил мечом, являя мощь, иным внушающую зависть, ибо демонстрировал её шестидесятилетний старик.

И тут они со Збелом увидели друг друга.

«Это не твоя дочь! Я сам видел в зеркале Арги! Там призраки носятся! Чудища лесные да болотные, невиданные! Это тварь подземная в её обличье! Она зло впустила! Всех нас погубит!»

– Убью! – заорал Збел, теряя самообладание.

Он рванулся к царю, тот побледнел, но тут по ушам всех в этой свалке снова ударил крик Тициана.

– Сомкнуться!

Кто-то схватил Дардиолая за ворот толстой шерстяной рубахи. Неловко, ибо в этой же руке держал меч.

– Назад! – окрикнули сзади.

Дардиолай рванулся. Позади раздался вскрик, и хватка мгновенно ослабла.

– Констанс! – заорал с надрывом Лисимах.

В голосе отчаяние.

Сайтафарн поворотил коня и тот вынес его между «ежей». Часть катафрактов тоже вслед за царём сумела выйти из боя.

Дардиолай заскрежетал зубами.

Легионеры, оставив лежащими на снегу более полусотни товарищей, восстанавливали строй.

Дардиолай попятился, потом повернулся налево и нашёл взглядом Лисимаха. Тот до крови прикусил губу.

– Констанса убили…

Збел ничего не сказал. Прикрываясь щитом, кинул взгляд направо и увидел, как катафракты идут в новую атаку. То был Асхадар. Он не повёл панцирников снова в тот коридор, что стал для многих смертным. Теперь они неслись в стороне, намереваясь зайти римлянам в тыл, отсекая оторвавшихся от легиона тунгров. Дардиолай видел, что те, кто сохранил контосы, перекинули их на другую сторону, чтобы колоть направо. Вот уж длинной пикой степняки владели куда лучше, чем мечом.

Снег совсем разошёлся, валил уже стеной.

– Окружают!

Этот вопль раздался не справа. Збел оглянулся и умудрился увидеть за лесом из перекошенных лиц легионеров какое-то движение в тылу. Обожгла догадка – языги разметали левый фланг и зашли в спину.

Он угадал. Турбон, легко раненный, дрался отчаянно, и благодаря его присутствию левый фланг легиона стоял стеной, но вот конницу варвары разметали и ничто не мешало степнякам охватить римский строй полностью.

«Фидан!»

– Марга! – торжествующе грянуло справа.

«Неужели – всё?» – подумал Турбон.

Он с тремя сингуляриями вылетел на пустое пространство позади строя, где никто никого не рубил и увидел, как на него вынесло несколько закованных в чешую всадников с пиками наперевес.

Асхадар увидел встречного слишком поздно, не совладал с конём и пикой, и удар пришёлся в овальный щит римлянина. Оба полетели на снег. Проклятый урум сумел подняться раньше…

Асхадар меч только наполовину из ножен вытянул, а урум уже колол спатой. Прямо в лицо. И второй из претендентов на руку Фидан, не самых скверный из них, отправился на встречу с предками.

Другие катафракты схлестнулись с сингуляриями. Квинт Марций помог одному из своих телохранителей ссадить варвара.

На какое-то мгновение он будто оказался вне схватки. Никто на него не кидался. Турбон осмотрелся в поисках своего коня. Ему вдруг почудился какой-то нарастающий шум в стороне. Новая нота вплелась в музыку битвы.

Что-то произошло.

Мимо галопом пронеслись три или четыре всадника. Варвары. Квинт Марций даже моргнуть не успел. Вот сейчас ему могли бы голову снести. Но они как будто от кого-то удирали, вереща:

– А-а-а! Урумы! Урумы!

Примипил обернулся. Сквозь разыгравшуюся метель неслись тени. Всадники. Вскоре он уже разобрал золотистые бронзовые шлемы, овальные щиты, кольчуги. Во главе алы альпийцев скакал префект Веттий Латрон. Турбона он не увидел.

А вот другой всадник, чернобородый мужчина, заметил. На нём был начищенный мускульный панцирь, аттический шлем с большим гребнем из страусовых перьев. Он осадил коня возле Квинта Марция и приветствовал его в своей излюбленной манере. По-гречески.

– Радуйся!

* * *

Переход по левому берегу Данубия прошёл без каких-либо затруднений. Не заблудились и вышли возле Интерцизы. Варвары её не взяли и крепость не сожгли, хотя в неогороженной стеной канабе изрядно поглумились. Спалили её дотла, предварительно обчистив. Люди спаслись в крепости. Языги три дня кружили поблизости, дважды ночью засыпали кастелл дождём зажжённых стрел.

Бриттам Публия Афрания и укрывшимся за стенами в жуткой тесноте обитателям канабы пришлось несладко, но убежище своё от огня отстоять сумели.

Потом большая часть варваров ушла. Осталось человек сто. Они время от времени подъезжали на расстояние полёта стрелы и принимались что-то орать. Мало кто сумел разобрать слова, даже те, кто понимал язык степняков.

А ещё через несколько дней явились боспорцы с Адрианом и в короткой, но ожесточённой схватке варвары кончились.

После чего Публий Элий вместе с когортой благочестивых и верных Ульпиев двинулся к Ветус Салина. Эта крепость тоже пребывала в осаде. Пасло её куда больше народу и Веттий Латрон испытывал изрядные душевные метания, не зная, что предпринять – выйти и дать бой, или дальше сидеть.

К тому моменту, когда вдалеке замаячили значки боспорцев, варвары куда-то убрались, но это не избавило префекта он тяжких дум. А вдруг уловка?

В результате к моменту появления Адриана Веттий Латрон понятия не имел, что в каких-нибудь двух милях к северу Квинт Марций Турбон уже вот-вот встретится со всем войском степняков.

Адриан тоже этого, конечно, не знал. Он допускал, что Турбон и дальше Матрики не продвинется. К легиону требовалось привести конницу. Теперь под командованием Публия Элия оказалось две алы квинкенарии. Почти тысяча всадников. Отдыхать было некогда и отряд наместника двинулся на север.

Если бы не пешие Ульпии, которые его сдерживали, Адриан успел бы к самому началу сражения. Многое могло бы пойти иначе, но всё же кто-то из богов явно благоволил Публию. Второй Вспомогательный, потрёпанный, окружённый варварами, растерявший всю свою и так невеликую конницу продержался.

Выстоял.

Боспорцы и альпийцы гоняли степняков долго. На поле боя вернулись тунгры. Им досталось крепко.

Те варвары, что пытались собраться в кулак для отпора, были перебиты. Те же, что сразу ударились в бегство – спаслись.

Легионеры приходили в себя. Развернули шатры, в которых Минуций Дентат с помощниками трудился, не покладая рук.

Хоронили павших. Собирали трофеи. Искали царя языгов. Не нашли. Проклятый варвар опять ушёл от ответа за судьбу Стремительного.

Или всё же получил воздаяние по делам своим?

Языги легли в паннонскую землю в числе великом. Рёв в шатрах и кибитках на левом берегу будет знатный.

Дардиолай и Фидан искали друг друга недолго, а найдя, обнялись. Збел ощупал жену, нет ли ран. Она, бледная от пережитого, отстранялась со слабой улыбкой. Несколько перепачканных кровью легионеров, глядя на это позубоскалили, давая советы, «как бабу ловчее завалить». Все сошлись на том, что пока она в штанах, Збел зря её щупает, ничего путного у него не выйдет.

Он сообщил, что сейчас снимет им головы.

Она мудро утащила его прочь.

– Я и меча-то не обнажила, – призналась Фидан, – вокруг меня носились, рубились, а я сидела, как дура на Снежинке со стрелой на тетиве и глазами хлопала от страха. И никто на меня не кинулся.

– Не видели тебя? – догадался Дардиолай, с облегчением выдыхая.

«Ох и сильна ты».

Она только плечами пожала.

Много дней спустя в дальней дороге она долго копалась в себе, пытаясь понять, где же предел этой новой, не вполне осознанной, невесть откуда взявшейся силы.

«А если и правда кинуть веточку?»

– Ехать надо, Солнце, – сказал Дардиолай, – путь свободен. Ничто нас более здесь не держит.

«А отец, поди, опять бесится, что влезли в чужую драку. Только теперь оба».

Какая странная, новая и непривычная мысль – «оба». Теперь их двое. И если Тармисару отец, как подругу сына вообще не воспринимал, то Фидан ему явно милее беспутного и непокорного дурака-приёмыша.

И за тридевять земель это Збел чувствовал. А вот почему так, до сих пор не понимал. И верно, дурень.

– Да, – рассеянно пробормотала жена, – едем.

Но прежде состоялся ещё один разговор.

На смертном поле римляне нашли несколько женщин. Немного. Шатана, с коей довелось встретиться Язадагу и которую Фидан с Дардиолаем повидали лишь мёртвой, разделила участь не более десятка своих товарок. Но Турбону и это показалось дивным, о таком он не слышал и расспросил Фидан многие ли сарматские девы таковы.

– Если ты придёшь в их кочевье сейчас, – ответила дочь Сусага, – против тебя встанут все, от мала до велика и даже старухи возьмутся за луки. Но в набег не всякая пойдёт.

– Ты ходила? – нахмурился Квинт Марций, – на Мёзию?

И сам себе ответил.

– Наверное, нет. Мала ещё была.

Фидан ничего на это не сказала. Взгляд не отвела.

Квинт Марций, ещё не вполне отошедший от битвы, посмотрел на Дардиолая. Тот смерил Турбона взглядом исподлобья, взял жену за руку, и они зашагали прочь, к лошадям.

Так и уехали, не оборачиваясь, отдав долги, если кому и задолжали.

Примипил зачем-то долго смотрел им вслед.

Десять лет спустя, при новом цезаре, который сейчас задумчиво объезжал смертное поле, Квинт Марций Турбон войдёт в большую власть. Сразится и не раз ещё с варварами. Усыновит осиротевших детей друга и обеспечит им блестящий Путь чести. Станет наместником Дакии. И это вовсе не будет венцом его долгого пути. Лишь одной из вершин. А в самом конце жизни суждено ему проделать обратный путь – вниз…

Ни Дардиолая, ни Фидан он более не увидит никогда.

Глава XXXII

Ледяная луна

Верхняя Мёзия

Короткий ноябрьский день заканчивался. Закат ещё алел, по небу протянулись багровые и алые тучи, горящие последним отблеском уходящего солнца. А на востоке небосвод уже окрасился в зеленовато-синие тона, первые звёзды еле заметно светились. Над горизонтом появилась растущая луна. Это было то особое время, когда небом правят оба светила, когда сильное уступает место слабому.

Миррине не было дела до красот. Она сидела на бревне, которое Ятрак с Тзиром подтащили к костру и смотрела на пляшущее пламя. Близкий огонь припекал лицо, отогревал озябшие ладони, но девушка продолжала дрожать. Холод забирался под одежду, как ни кутайся в шерстяной плащ. Она натянула три туники, но всё равно мёрзла.

И пальцы ног совсем окоченели. Если сидеть целый день в повозке – в ледышку превратишься. Поэтому приходилось большую часть короткого дня идти, и к вечеру она валилась от усталости.

Вот ради чего эти страдания? И как тут люди-то вообще живут? Знала бы, что зима на севере столь лютая – никогда бы не поехала. Да и то сказать – «поехала». Как бы не так. Большую часть на своих двоих протопала. Прямо как… один легионер.

Миррина снова разозлилась сама на себя за эти дурацкие мысли. Скосила взгляд на Дарсу. Тот сидел рядом. Тоже закутанный в плащ. Нахохлившийся маленький воробей. Из-за пазухи торчали уши философа. Оба молчали. Наверное. Миррина уже выяснила, что слышит Ксенофонта, когда он хочет быть услышанным, но с Дарсой они могут говорить так, что окружающие об этом и не подозревают.

Девушка давно уже перестала удивляться. Всё стало обыденным. Волшебный кот. Непростой мальчик, который всем зачем-то очень нужен. Его молчаливый брат. И весьма общительный мужчина лет тридцати. Про этих двоих Ксенофонт сказал, будто они оборотни. Прозвучало это таким тоном, как если бы он объявил их рыжими.

Вот здесь ей пришлось поверить на слово. Подтверждения слов кота никто не явил, но Миррина видела, что Афанасий отнёсся к ним серьёзно. Он не раз, глядя на Ятрака и Бергея, украдкой чертил себе на лбу пальцем крест и что-то шептал.

Афанасий ей всегда представлялся мужчиной, заслуживающим всяческого доверия. А потому и Миррина сама себе постановила считать, что слова Ксенофонта правдивы. Но поскольку ничего необычного за время их путешествия не случилось, то и восприятие всяких странностей у девушки притупились.

Хотя странности имелись. Спутники уже дважды разлучались. Оставляли Бергея и Ятрака на ночных стоянках, за день уходили быстрее обычного, стараясь добраться до какого-нибудь городка, где потом три дня дожидались. Бергей и Ятрак догоняли их и путешествие продолжалось в полном составе.

О том, что там происходило, когда они отставали, оба не распространялись, но Миррина видела, что день-два после воссоединения в глазах Бергея некое возбуждение. Он вёл себя будто пьяница, у которого чашу с вином отобрали. А потом юношу настигала апатия. Он почти ни с кем не говорил.

– Что с ним? – как-то спросила девушка Ксенофонта.

– Там всё сложно… – мрачным тоном ответил тот, и от объяснений уклонился.

А вот Ятрак, казалось, не менялся. Он хорошо говорил на латыни и греческом, любил пошутить и порассуждать, в каких позах женщины достигают большего удовольствия.

«А что это у нас щёчки заалели?»

«Это от холода».

«А, ну да».

И неизменно улыбочка.

Ятрак не был смазливым и в эллинские каноны мужской красоты не вписывался категорически. Ширококостный, русобородый варвар. Шумный и развязный, будто сатир. И как всякий сатир, Ятрак источал столь мощную харизму и прямо-таки животную лагнейю, страсть, что попробуй-ка устоять дева, который месяц пребывающая в смятении чувств.

Бороться, впрочем, оказалось несложно. Нужно закрыть глаза и представить восхищённый взгляд Луция, когда она уронила перед ним хитон. Будто наяву почувствовать его ладонь, скользящую по её груди. Подушечки пальцев, едва обводящие сосок…

В жар бросало. А потом было крайне неловко смотреть на кота. Ксенофонт глядел на неё, не мигая, с таким неодобрением…

Как только зима в горах вступила в свои права, Миррина крепко призадумалась на тем, что, кажется, переоценила собственные силы. Всё чаще приходила мысль: «Зачем я туда иду? Что я там смогу?»

Вот Тзир – бывалый воин. Афанасий, как выяснилось, не подвержен злому колдовству стрикса, порабощающему разум. Оборотни сами по себе ребята крепкие, а кот и вовсе волшебный, ну, то есть он совсем не кот, а епископ, ну или там ангел кого-то из самых старших богов. А она там зачем? Путаться у них всех под ногами? Угодить в беду, и чтобы спасали опять?

Эта мысль посещала, конечно, не её одну. Афанасий поначалу заводил разговор о том, что Миррина свою роль отыграла, деньги добыть помогла. Надо бы её домой отправить. Но Ксенофонт на это непререкаемо заявил:

– Дом-то сгорел. И по нашему следу идёт Калвентий Басс. Он подозревает, что память его кем-то изменена и хочет докопаться до истины. Восстановить, так сказать, целостность своего разума. Миррина ему нужна, как этакий ключ. Она была служанкой Софроники. По его и всего города мнению – саги, виновной во многих убийствах.

– Но не будет же он её пытать? – возмущался Афанасий, – она свободная женщина, это произвол!

– Будет, не будет… Хочешь проверить? Ты же знаком с ним. Не знаешь, как он землю роет?

Афанасий не нашёл, что ответить. Помолчал немного. Покосился на Миррину. Буркнул:

– А если мы и правда столкнёмся со стриксом? Куда девочку-то денем? Он же её в два счёта… того…

– Со стриксом мы, скорее всего, встретимся, – спокойно и с суровыми нотками в голосе, совершенно нехарактерными для него, проговорил кот, – но вряд ли прежде, чем доберёмся до Дакии. Скажу тебе по секрету, дорогой мой Афанасий, он уже пытался добраться до нас, но ему помешали.

– Кто?

– Известные тебе персоны, кои, хотя ныне и не с нами, но… с нами.

– Пале… – начал было пекарь, но осёкся.

Кот прищурился, словно в знак согласия.

– И что?

– Пока он далеко. Но намерений своих не оставил. Не в оправдание этой нечисти замечу, что он теперь и не желает сей встречи. Мы ему больше не нужны. Но ему не дадут отступиться.

– Значит, встретимся… – процедил Афанасий.

– Да. Но в Дакии, вблизи от нашей цели, кое-что изменится.

– Что именно?

– Это пока рано обсуждать.

– Ты что-то недоговариваешь, – нахмурился Афанасий.

– Да, – согласился Ксенофонт, – но слишком много неопределённого, дабы что-то заявлять наверняка. Вероятности любого исхода меняются каждое мгновение. Только Творец способен всё просчитать. Даже Афина не осилит.

– А язычники в другое верят.

– Что Зевс взвешивает жребии, а Мойры плетут нити?

– Вроде того.

– Дружище, правда и ложь в том, что говорили людям подобные мне, так перепутаны, что и концов не найти. Я про то, что уже и не вспомнить, кому и зачем это было надо.

Разговор сей происходил в присутствии Миррины, и уже не первый рах, когда обсуждали её судьбу, она, расхрабрившись и упрямо набычившись, продолжала вещать, что будет со всеми до конца и намерена спасти Луция.

– Ага, только тварь зазевается, ты своего на плечо кидай и бегом. Мы прикроем. А ты в койку скорее, пока не опомнился, – посмеивался Ятрак.

Миррина злилась и сжимала кулаки.

– А ты прямо наша. Знаешь, женщины у нас какие есть? Коня на скаку остановят.

Но когда в воздухе появились первые снежинки, самоуверенности у Миррины поубавилась. Она мёрзла, шла, еле переставляя ноги и каждый вечер, стуча зубами и пытаясь отогреться у костра, вспоминала свою уютную комнатку, свои мягкие подушечки и тёплое совсем не колючее одеяло. А засыпая, слышала колыбельную матери. Только пела та, почему-то, голосом Софроники.

Наступало утро и Миррина заставляла себя встать, начинала хлопотать у костра, помогая Афанасию, а потом весь день с редким привалами шагала, сжав зубы и едва различая дорогу.

– Замёрзла? – раздался над плечом участливый голос Тзира.

Миррина шмыгнула носом.

– Ничего, завтра к вечеру придём в город, там и отогреемся, и отдохнём немного.

– Опять? – прошептала она еле слышно.

Тзир покосился на серебряный диск луны, пока-что немного обгрызенный, самую малость. Кивнул, не сказав ни слова.

Он посмотрел на Дарсу.

– Пойдём-ка, парень, разомнёмся.

Дарса вздохнул и, скинув плащ, встал.

– Мр-р–р? – прозвучало слева от Миррины.

Она усмехнулась и немного распахнула полы своей пенулы.

– Ну иди сюда.

Кот проворно юркнул к ней.

– Никогда этого не понимал.

– Ему нельзя иначе, – рассудительным тоном произнесла девушка, – его отец и вообще все предки – знатные воины.

– Лучше упражнять разум. Куда более полезное занятие для такого, как Дарса.

– Это почему? – спросила Миррина.

– Потому что ему многое дано Создателем. Наш мальчик обязан вырасти более сильным и быстрым, чем любой из смертных, просто потому что родился таким. А следовательно время, что он тратит на сии нелепые телодвижения, стоило бы употребить с большей пользой.

Тзир протянул Дарсе шест. Имелись у них и мечи. За время пути дядька уже с полдюжины таких выстрогал, часть переломали. Но сейчас предстояло другое. Сам Тзир тоже взял толстый, ухватистый шест, подлиннее. В левой руке овальный щит, купленный в Стобах, ещё в сентябре.

– Становись! Пятки на одну линию.

– Ты не прав, – прозвучал новый голос.

Миррина вдруг увидела, как прямо над костром, обрисованная языками пламени и летящими вверх искрами, проступила призрачная фигура могучего мужчины. Одет он был совершенно не по погоде.

– Вот мне Создателем было дано в младенчестве крепко сжать ручку на некоей твари. Но если бы не отец мой, Амфитрион, и другие наставники, Кастор, Автолик, косточки мои остались бы в той пещере с котом-переростком.

Ксенофонт обиженно фыркнул, будто Палемон, помянув свой поеденный молью плащ, оскорбил всё кошачье племя разом. К коему ангел вовсе не относился, но как-то прижился уже в сей роли.

С треском столкнулись шесты. Ещё и ещё.

Миррина никогда воинскими упражнениями не занималась, но несколько раз заставала бывшую хозяйку за танцами с копьём. Вот и сейчас смотрела заворожено, угадывая знакомые движения.

– Не руби! Сейчас у тебя не фалькс! Коли!

И Дарса колол.

– Не заваливайся вперёд! Глаза опускаешь!

Тзир уколол в ответ, Дарса сбил его шест влево.

– Правой рукой! – недовольно велел дядька, – левой не дёргай!

Дарса вскинул правую руку вверх и сделал выпад, намереваясь обвести щит Тзира сверху. Но ему не хватило роста. Дядька легко отразил удар.

Мальчик качнулся назад, на правую ногу, уходя от ответного укола. Правая рука резко ушла вниз и Дарса, не отрывая стоп от земли, выбросил обе руки вперёд, нанося укол, так далеко, как только смог из этого положения. Древко скользнуло по левой ладони, а конец шеста, изображавший наконечник, метнулся под щитом в пах Тзира. Тот легко отразил и этот удар, а потом обманным движением запутал воспитанника и уронил его на снег.

– Ну, как тебе? – просил Ксенофонт.

– Неплохо, – ответил Палемон.

– За неимением лучшего наставника?

– Нет, правда. Копьё – основа всего.

– Должен признать, оно не лишено некоего изящества. В умелых руках.

– Я всегда предпочитал палицу, – усмехнулся Палемон.

– Ты всегда был мордоворотом.

– Как будто мы так давно знакомы, чтобы ты мог вот так говорить.

– Друг мой, – Миррине почудилась обида в голосе кота, – я как тут вообще оказался, знаешь? Просто состою в должности смотрящего за областью. Ваш самозванный папаша в храмовых списках ещё двунадесятым числился, когда я тут уже смотрел.

– И что, кроме ленивого и болтливого толстяка лучше никого не нашлось?

– Мр-р-р!

– Ладно, не дуйся.

Тзир тем временем отложил щит и перехватил древко двумя руками.

– Давай теперь так.

Прилично погоняв Дарсу, он, наконец, объявил занятие оконченным. Отошёл к Ятраку, который сидел на повозке поодаль и жевал лепёшку. О чём-то они заговорили.

В стороне, на еловых густо наваленных на снег лапах спал, завернувшись в одеяло, Бергей. К огню его не тянуло. Он вообще не мёрз. Мог бы и без одеяла спать.

Дарса приблизился к костру и воскликнул:

– Палемон!

Он бы даже в огонь бросился обниматься, позабыв обо всём на свете.

– Почему ты так давно не приходил⁈

– Увы, дела.

Дарса шмыгнул носом.

– Эти, как их там… богические?

Палемон усмехнулся.

– Ага. Вижу, ты неплохо продвинулся, твой дядька молодец. А Ксенофонт, похоже, бездельничает?

– Мр-р-р! – снова раздалось у Миррины из-под плаща. Что-то там заёрзало и будто грудь девушки пробила кошачья голова.

Ксенофонт показал зубы.

– Нет, он старается! Он рассказывал мне про эллинских философов! И про историю! И про то, какие народы живут на земле! Про зверей, про птиц, и вообще обо всём понемногу.

– Ну и что ты запомнил?

– Ксенофонт говорил, что Аристотель – плохой философ. Ему следовало больше изучать животных и растения. А вот об отношениях между людьми лучше не писать, не разбирался он. А его учитель Платон вообще писал странные вещи, о богах, о душе. Он рассказывал обо всём этом людям, которые просто ничего не могли проверить. Платон и сам не знал, как устроен мир, ну, не только тот, который видят люди, но и другой, населённый такими же, как ты и Ксенофонт. И ещё Аристотель был плохим учителем, а Ксенофонт хороший, он меня злому не научит. Но больше всего мне нравится, когда Ксенофонт рассказывает о зверях из разных далёких стран, до которых ещё не дошли римляне.