Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 36 страниц)

– Да, жаль, Синеглазки здесь нет. Она бы лучше рассказала, ну и повеселил бы её наш котище. А то она какая-то грустная в последнее время.

– Грустная? – подала голос Миррина, которая давно уже ничему не удивлялась, хотя по большей части робко помалкивала, – почему?

– Дела идут не очень радостно, – вздохнул Палемон и добавил, – богические…

Помолчали немного. Дарса, который о новой встрече с другом столько всего насочинял себе, прежде думал, что рта не закроет, надо же целые горы новостей рассказать. А теперь вдруг словно воды в рот набрал.

– Ладно, малыш. Ты вот всё нас зовёшь богами. Вижу я в том недоработку хвостатого…

– Это что ещё за претензия! – кот от возмущения даже попытался изобразить речь, хотя прежде и самые длительные монологи не требовали от него пасть открывать.

– Ксенофонт рассказывал, что бог всего один! – вступился за второго своего друга Дарса, – он мир создал, а даймоны потом смогли получить от людей силу жертв и молитв, и объявили себя богами!

– А, ну значит не только яйца себе лижет.

Кот грозно прищурился. Взгляд его не предвещал призраку ничего хорошего. А тот и внимания не обратил.

– Так вот, с давних пор, с того времени как люди стали строить для нас храмы и жить в городах, мы и люди усиливали друг друга. Кто-то из бессмертных покровительствовал какой-нибудь стране и городу. Его люди строили храмы и приносили жертвы своему божественному покровителю. Бессмертный получал их и свою долю силы, он помогал своим почитателям, советовал, как победить соседей и сделать свою страну богаче других. Постепенно города и страны росли и богатели. Но однажды наступило время, когда наш большой мир вдруг стал слишком маленьким. Я жил тогда. Был человеком.

Палемон надолго замолчал, погрузившись в воспоминания. Дарсе захотелось расспросить его, правдивы ли истории, которые рассказывают о Геракле.

– Нет, большая часть – это выдумки, не более того, – ответил на невысказанный вопрос призрак, – но и правда там встречается. Когда-нибудь я расскажу тебе настоящую историю своей жизни.

Он вдруг замолчал. Стояла тишина, только потрескивала в костре сухостоина.

– Кто знает, будешь ли ты тогда считать меня своим другом…

– Всегда, – упрямо заявил мальчик.

– Ладно, пока об этом не стоит. Для смертных мир чрезвычайно расширился. Можно даже сказать – начался Золотой век. Люди из разных стран много путешествовали, торговали друг с другом, общались, писали письма в далёкие земли. Янтарь с берегов холодного моря обожали на жарком юге, в Чёрной земле. Лазурный камень везли из страны, о которой эллины до Александра и не слышали. Даже сыр доставляли из туманных краёв, куда римляне всего сто лет назад добрались.

– А что, своего сыра не было? – спросил мальчик.

– Этот особо ценился, – усмехнулся Палемон.

– Ты не отвлекайся, – буркнул кот, который вдруг стал каким-то мрачным, и не орал возмущённо, что они с Дарсой «всё это уже проходили».

– Так вот, внезапно оказалось, что для бессмертных мир стал, наоборот, слишком тесен. Темены столкнулись.

– Темены? – переспросил Дарса.

– Ты забыл? – в голосе кота появились недовольные нотки, – священная округа.

– А, это где бог сидит и правит?

– Не бог! – Ксенофонт картинно закатил глаза.

– Ну да.

– Темен – не просто священная округа, – тоном уставшего учителя проговорил Ксенофонт, – когда-то так называлась область, населённая людьми одного языка и обычая. Причём они были столь мало осведомлены о других землях и народах, что только себя и считали людьми. Оттого все эти глупые самоназвания, навроде «ремту» – говорящие. Как будто больше никто не говорит.

– Ты про них слышал под именем – «египтяне», – пояснил Палемон, – но их так эллины прозвали.

– Иные и сейчас так себя называют. «Владеющие словом». Сами сидят по северным болотам…

– Скоро выйдут, – перебил кота Палемон, – кое-что произошло.

– Я знаю… – буркнул кот, – сообщили уже.

– Что там об этом говорят?

– А вот этого не доложили, – фыркнул кот, – спроси госпожу, она теперь ближе нас с тобой в некотором роде.

– О чём вы? – не понял Дарса.

– Об этом позже, – будто спохватился Палемон, – вернёмся к нашим баранам. Так вот, каждый стремился захватить алтари соперника, лишить его людской поддержки.

– Тогда началась война? – спросил Дарса, который уже понял, чем такие дела заканчиваются по примеру родной страны.

– Да, тогда началась война, в которой бессмертные нашли способ, как убивать друг друга. Случилось это ещё при моей земной жизни. И даже можно сказать, что я и был таким оружием. Стал первым.

– Не ты, – возразил кот,

– В этой части Ойкумены, – поправился Палемон и продолжил рассказ, – так вот, при жизни я стал весьма знаменит. До такой степени, что даже смерть не отправила меня туда, где пребывают души. Мне стали приносить жертвы, и я…

– И ты отвлёкся, – прошипел кот.

– Да, прости. Так вот, всех дивов, даймонов это оружие, которое стало преумножаться, так напугало, что они заключили между собой мир. Тогда не было другого выхода. Города лежали в руинах, богатые страны погрузились в дикость, разумные обычаи и справедливые законы были преданы забвению, а алтари опустели. Людям стало нечего жертвовать. Но хотя бы среди бессмертных наступил мир.

– Pax Deorum, – сказал Ксенофонт, а потом перевёл на греческий, – мир богов.

– Правда, для него имелось одно условие.

Призрак повернулся к Миррине и посмотрел на неё очень пристально.

– Чего ты на неё так таращишься? – буркнул Ксенофонт, – это давно не тайна.

– Да? Что, у вас там постановили, что разглашение не является нарушением?

– Ага, как раз после нарушения. Тебе забыли сообщить?

Палемон хмыкнул.

– Что за нарушение? – спросила Миррина, которую задело, что от неё хотели скрыть некую ужасную тайну.

– Примерно четыреста пятьдесят лет назад, – сказал Палемон, – родился некий мальчик. Царский сын. Мой прямой потомок в тридцать девятом колене. Назвали его Александр.

– Сын Филиппа? – подхватил Дарса, – я знаю про него! Ксенофонт много рассказывал.

– Да, именно о нём речь. Ещё задолго до его рождения наша прекрасная Софроника принялась опекать царский дом Македонии, – Палемон вдруг язвительно усмехнулся, – начала с театра.

– Не самая плохая вещь, – прокомментировал Ксенофонт.

– Мальчик и сам по себе родился одарённым, но к тому времени в голове его отца, Филиппа, прочно прописалась мысль, что в воспитании наследника трона не следует ограничиваться воинскими упражнениями. И у Александра были самые лучшие учителя.

– Я знаю! Аристотель! Но Ксенофонт его ругал. Разве тогда он лучший?

– Из доступных, – буркнул кот, – по крайней мере сей муж обладал широким кругозором, хотя и нёс ахинею в некоторых вещах.

– Вот, – подтвердил Палемон, – а широкий кругозор – самое главное. Наша дорогая Софроника, а также кое-кто, известный тебе, как Залдас, сговорившись, полагали, будто великий панэллинский поход на восток, это, помимо вещей неприятных, сопутствующих завоеванию, но увы, обыденных и свойственных смертным, принесут театр куда-нибудь в Бактрию. А кое-кто, не отрицая театр, рассчитывал ещё и на другое.

– На что?

– На алтари и храмы, что заполонят всю землю. На жертвы. Всё до банального просто. Как и всегда от рождения мира, – раздался за их спинами женский голос.

Дарса и Миррина резко обернулась.

Позади стояла Софроника, то есть Афина. На ней был надет белый плащ, с узором из перьев. Она выглядела удивительно живой, что в сочетании с призрачным обликом Палемона заставило отрока и девушку разинуть рты от удивления. Миррина вскочила и бросилась к патронессе. Кот, недовольно мяукнув, вынужден был отпрыгнуть.

Но объятий не получилось. Миррина пролетела сквозь Софронику, споткнулась и упала.

– Увы, – сказала та, – пока ничего не изменилось, глаза обманывают вас.

Девушка встала, отшатнулась, робко протянула руку в попытке коснуться Софроники. Не смогла.

– Мне жаль, девочка моя.

Из глаз Миррины брызнули слёзы.

– Главное – не обнимашки, а возможность общения, – глубокомысленно заявил кот, запрыгнув на бревно поближе к огню.

– Ты, как всегда, премудр, Кадфаэль, – улыбнулась Софроника, – но сам ведь любишь, когда чешут за ушком.

– Я стараюсь находить маленькие радости во всём. Даже в нынешнем моём незавидном положении.

– Ты молодец, я вовсе не осуждаю тебя.

– А я не совсем понял, про алтари… – пробормотал Дарса.

Афина повернулась к нему.

– Всё дело в том, мой мальчик, что хотя Договор и не ограничивал нас тогдашними теменами, но запрещал уничтожение чужой сущности. Договор был скреплён тайным именем Творца и нарушение его чревато необратимыми искажениями ткани бытия. Некоторые таковы, что их осознать-то можно лишь спустя века.

– Я не понимаю, – признался мальчик.

– Проще говоря, вот, что разрешено – люди, что поклоняются даймону, могут собрать огромное войско, вторгнуться к соседям, убить там всех и поставить свои храмы. Или даже не убивать, а просто запретить жертвы и молитвы тамошним богами.

– Да, – подал голос Палемон, облик которого не изменился, – грабить, убивать, насиловать, это вполне по-человечески. Если ты даймон – пусть твои жрецы сожгут чужие храмы, поставят везде твои – и ты успешный, даже уважаемый даймон. Всё в рамках Договора.

– А что же тогда нарушилось, раз это не запрещено?

– Ты верно слышал от своего наставника, что Александра называли сыном Зевса?

– Да.

– Конечно, никакой Зевс не ползал в облике змея между ног Олимпиады, – сказал Палемон.

Софроника аж поперхнулась от этих слов.

– Да ладно, – беспечно заявил Палемон, – он взрослый парень уже. Почти.

– Ну, в общем, да. Она начала это говорить уже после Египта.

– Точно? – переспросил Ксенофонт, – не раньше?

– Точно.

– А что случилось в Египте? – спросила Миррина, которая немного успокоилась и с большим любопытством слушала рассказ.

– Тот, кто с древнейших времён зовёт себя Богом Грозы, вселился в Александра. Далеко на востоке, в Индии, это называют нисхождением. И вот в таком виде царь явился в оазис Сива, в святилище Сокрытого Солнца, Амона. И узурпировал его сущность. Не убил, но заместил собой. Нашёл способ. Жрецы Амона провозгласили Александра его сыном, а тот нарёк этого даймона Зевсом. Вот всё и сломалось. Правда не все это поняли, ведь Договор формально не был нарушен.

– То есть… – Дарса хмурился, пытаясь осмыслить услышанное, – один бог просто назвался именем другого? И всё?

– Если не углубляться в тонкие детали, которые смертному сложно понять, то – да. И всё. Наш мир затрещал по швам.

– Почему? Это же просто имя. Слово.

– Имя, мой мальчик, имеет огромную власть. Скажем, римляне больше всего боятся, что кто-то узнает тайное имя Рима.

– Даже такое есть?

– Да. А наш мир потому и называется «тонким», что для него вот это, сродни землетрясению. Бедствие, Дарса. Необратимое. Кое-кто после этого увидел возможность, формально не нарушая Договора, обрести куда большую власть. Путём изменения собственной сущности. Дела с тех пор идут всё хуже. А страшно то, что многие до сих пор этого не видят. Играют в старые игры. Как дети, которые сидят в пыли, кидают свинцовые бабки и не замечают, что на них летит колесница.

– Как всё сложно… – негромко проговорил Дарса.

– Да уж, – подал голос Ксенофонт, – и при этом меня все критикуют за то, что я распределил предметы по сложности, и мы начали с самых простых вещей. Молодой человек не был готов к более серьёзным знаниям.

– И сейчас не готов, – вздохнула Афина, – но увы, мы в ситуации, когда нет времени ждать, пока мальчик повзрослеет.

– А ещё я считаю, что надо преподавать ученику в большей степени именно то, к чему он имеет наибольший интерес, – заявил Ксенофонт.

– И потому Дарса охотно слушает про полосатых котов размеров со льва и медведей с белой шкурой вместо того, чтобы изучать действительно полезные вещи. Нет бы рассказать, как справится с мантикорой, например, – вмешался Палемон.

Кот почувствовал, что он в меньшинстве, и замолчал. Но тут Афина примирительно подняла руку и сказала:

– Не будем ссориться, это не имеет смысла. Нам надо выработать общий план действий для взаимной пользы. И рассчитать, что полезного может сделать каждый из нас.

Ксенофонт зафыркал, заурчал, будто решил, что на кошачьем языке он быстрее достучится до собеседников.

– Я всё же думаю, что учу Дарсу правильным вещам.

– Всё это верно, – согласилась с ним Афина, – только кто знает, от какой науки больше будет пользы. Пожалуй, ты, Кадфаэль, прав. Ученика надо прежде всего заинтересовать, а потом он сам будет стремиться к новым знаниям. А я всегда вас поддержу! Но сейчас мне пора! Палемон, прощайся с мальчиком, и я жду тебя для серьёзного разговора!

Афина исчезла, мгновенно растворившись в воздухе. Никто и не успел разглядеть, как это случилось. Миррина заморгала. Дарса некоторое время молчал, а потом тихо сказал:

– Госпожа Софроника раньше была совсем не такой. Она очень изменилась.

– Верно, – согласился с ним Палемон, – и не только она. Весь наш мир меняется. Скоро перемены станут заметны всем. Ну, что ж, малыш. Будем прощаться! Но ненадолго! Я ещё вернусь, не скучай тут!

Призрак тоже пропал. Просто искры, взлетающие над костром, потеряли форму могучего мужского торса. Их движение снова стало хаотичным.

Ксенофонт потёрся об ноги мальчика.

– Не грусти, – промурлыкал кот, – ты обязательно с ним встретишься!

– Ну да, – вздохнул Дарса, – только когда это будет…

– Скоро! Раньше, чем ты думаешь! А пока давай снова заниматься! Ты слышал, как меня похвалила прекрасная госпожа Афина! Давай я тебе расскажу о… Хотя, о чём ты хочешь послушать?

– Не знаю, – просто сказал Дарса.

– Тогда я расскажу что-нибудь на свой выбор! Например, давай поговорим о мантикорах. Ты что-нибудь слышал об этих чудовищах?

– Нет, я ничего о них не знаю.

– Неудивительно. О мантикорах рассказывают персы, но эти рассказы обросли совершенно невероятными подробностями…

* * *

Наутро они распрощались с Бергеем и Ятраком. В третий раз. Придумал это Тзир, а оборотень возражать не стал, только посмеивался.

Глядя на удалявшуюся по дороге повозку и бредущих рядом людей, Ятрак, перебирая в ладони три еловых шишки, спросил:

– Парень, а ты с девками вообще, как? Давали?

Бергей не ответил. Ему очень хотелось придушить этого ублюдка, но он уже выяснил, насколько это будет хлопотно.

– Ясно, – истолковал его молчание Ятрак, – так и думал. Может, прошвырнёмся по окрестностям? Пока не вечер. Скоро тебя Залдас на цепь посадит и больше не побегаешь. Бабу если и станет выдавать, то по большим праздникам. На расплод. Ему нашего брата много надо. Кончились мы немножко.

Бергей покосился на него. Такое будущее виделось ему весьма вероятным. Без цепи, разумеется, но с изрядным ограничением свободы. Тзир расстарался, внушая беглому, какова ему начертана высокая судьба, долг и всё такое. Царя горы злоключения сыновей Сирма изрядно расстроили и более он такого не допустит. Это слышалось Бергею, как обещание посадить под замок и сдувать пылинки. Разных клеток он уже повидал, ни одна ему не понравилась и что-то подсказывало, будто и золотая не поглянется.

Однако за пару полнолуний Бергей насмотрелся на возможности Ятрака. Они, скажем так, изрядно внушали. Юноша так и не придумал, как от него избавиться, чтобы вместе с Дарсой дать дёру, куда глаза глядят.

Было и ещё кое-что. Намыкавшись, Бергей, наконец-то, сообразил, что жизнь зверя, за которым вечно охотятся – ну такое себе. Если и бежать, то уже не с голой задницей, в никуда. Вернее, туда, где точно не найдут. Подальше. Здешние же места им были ещё по весне изучены и признаны слишком населёнными.

Поначалу он с Дарсой пытался об этом поговорить. Но тот сразу всё понял и отказался наотрез. Слишком привязан к этому непонятному Афанасию, едущему с ними за каким-то хреном, к этой бесполезной девице, на которую, как Бергей видел, облизывался Ятрак. И даже к говорящему коту.

С последним Бергей поимел несколько продолжительных бесед. И хвостатый таки сумел вытянуть из замкнутого и озлобленного юноши немало откровений. Например, он один из всех в компании узнал про Тиссу. Бергей ненавидел его за это, хотя говорил сам, никто иголки под ногти не загонял.

Дарса изменился. Повзрослел. Стал рассудительным. Набрался мудрёных слов. Бергей его не узнавал и в какой-то момент вдруг осознал, что побаивается. Десятилетнего младшего брата. Это было очень стыдно. Это потрясло Бергея до глубины души.

Поначалу мальчик трещал просто без умолку, изливая самому родному существу все свои радости и горести. Бергей слушал, чему-то улыбался, в иные моменты гладил брата по голове, когда у того слёзы в глазах стояли. Сам отвечал мало, неохотно. Даже Дарса не смог его разговорить.

А волшебный кот смог. И это было невыносимым унижением.

Позже, когда первоначальный всплеск чувств схлынул и братья снова попривыкли друг к другу, Бергей снова ощутил себя совершенно одиноким.

Дарсу надо отвезти к Залдасу. Там ему будет безопасно. А самому рвать когти. Подальше, на край света. И никогда не возвращаться в те земли, где теперь правят «красношеие». Лучше дикая чаща.

Он подумал – а не будет ли тосковать, когда останется совсем один? И ответил себе – нет, точно не станет. Ему не надо видеть лицо брата для душевного спокойствия. Достаточно знать, что тот в безопасности.

«Ну да, меньше знаешь – крепче спишь», – прозвучал в голове голос проклятого кота-дива. Смотрел хвостатый в тот момент очень внимательно. Сверкал жёлтыми глазищами.

– Пошли, что ли, побродим, – проговорил Ятрак, – поглядим, чё тут как. Не сидеть же до ночи на жопе.

Он встал и двинулся куда-то в чащу. Бергей не шелохнулся. Пройдя шагов двадцать, Ятрак обернулся.

– Ты всё ещё надеешься удрать, дурачок? Пошли, тут должно быть людское жильё неподалёку. Может, бабу встретим. Ночью-то будет не до бабьего междуножья.

Он посмотрел в сторону ушедших уже далеко спутников. Потом демонстративно положил руку на пояс, поверх которого был повязан памятный Бергею витой шнурок.

* * *

Расставшись с Бергеем и Ятраком, остальная компания прибыла в Эгету, небольшой городок на правом берегу Великой реки. Здесь римская дорога, по которой они прошли от Фессалоникеи через Стобы и Наисс соединялась с другой и слившись, они бежали ещё несколько миль вместе на север до моста через Данубий, того самого, по которому в Дакию переправились легионы.

В город прибыли за полдень. Долго искали постоялый двор. Тзир переложил это на Афанасия. Ему не хотелось общаться с местными жителями. С дядькой произошла странная метаморфоза. Если в Македонии он вступал в переговоры с местными без скрипа зубовного, то чем ближе к родным краям, тем мрачнее становился и возле Великой реки уже просто не мог себя заставить с кем-то тут говорить, будто приходилось общаться с ненавистной, предавшей его роднёй.

Но не это стало причиной раздражения Миррины. Утром, прощаясь, Ятрак шлёпнул её по заднице.

– Не будешь скучать без меня, красивая?

Миррина чувствовала след от его ладони до сих пор, хотя на ней три туники было надето. Потому и злилась, что не может ударить в ответ. Ей тогда, да и пару раз прежде очень хотелось стать волчицей, чтобы зубы показать, чтобы этот гораздый руки распускать мерзавец в штаны навалил. Но она уже поняла, что увы, настоящим лютым зверем, способным на любое убийство, в их маленьком отряде является как раз Ятрак.

Себе она говорила, что бояться его не надо. Ещё будучи в собственности Артемидора и его злой дочери, она от старших рабынь усвоила способы, как поступать, чтобы приставать перестали. На рынке в Филиппах эти умения пригождались нередко.

Всякий раз надо смотреть на нахала, как на пустое место. Ни в коем случае нельзя было ни взгляд опускать, ни смущаться, ни хихикать. А особенно нельзя было показывать, что ты его испугалась. Вот смотри на него, как на стенку, и всё тут. Половина искателей приключений тут же отвяжется сама.

По малолетству не выходило, но позже стало получаться. Особенно со знакомыми. Хотя тут, надо полагать, больше играла репутация госпожи, которую опасались, как сагу. Впрочем, прокатывало и с приезжими. Не всегда. Пару раз пришлось закричать и позвать на помощь. Люди Калвентия оказались рядом и избавили её от домогательств всяких там искателей женских прелестей забесплатно.

А тут кого звать? Тзира? Миррина видела, что старый дядька избегает конфликта с наглым оборотнем. Оно и понятно. И дело есть, которое следует исполнить. И силы свои понимает. А она ему кто? Никто.

– Ну чего дичишься, глупая? Что, не нравлюсь?

– Не нравишься, у меня жених есть, я за ним еду.

Она была уверена, что мужчины сразу перестанут приставать, когда узнают, что у девушки кто-то есть.

Не тут-то было.

– Ха! Его уж самое время «бывшим» звать.

– Ятрак, – вдруг подал голос Бергей, – отстань от неё.

«Ухажёр» с удивлением воззрился на юношу.

– Ох ты! Голос у нас прорезался! Тоже что ли, приглянулась?

– Отстань от неё.

– А то что?

Он смотрел свысока, уверенный не только в своей силе, но и в праве.

– Просто подумай, куда ты меня тащишь. Кто ему ценнее. И что я смогу рассказать.

Ятрак подумал. Отпустил руку Миррины. Процедил:

– Сучонок… Ладно, поговорим ещё.

Миррина выдохнула. Подошла к Бергею и негромко проговорила:

– Спасибо.

Он посмотрел искоса, но ничего больше не сказал.

А Миррина стала думать, что Ятрак на самом деле и не мужчина, вовсе не человек, а ближняя родня шелудивому псу. Да и благодаря ей одной он едет в Дакию, ест и спит под крышей, и всё на деньги, добытые Мирриной. А без неё бы под кустом спал и хвостом укрывался. Эти мысли на удивление немного её ободрили. И когда они всё-таки отыскали мансион, она совершенно успокоилась.

Постояльцев было немного, их компания в обеденном зале оказалась в явном большинстве. Пока они ждали ужин, рабыня сбегала за хозяином, чтобы договориться с ним о найме комнат.

Миррина уселась за столом между ним и Дарсой. На коленях у неё вольготно разместился кот. Сначала дремал, но как принесли ветчину, сразу встрепенулся и потребовал поделиться с ним кусочком. Миррину почему-то всегда веселило, когда она наблюдала, как он ест.

Она быстренько проглотила горячую похлёбку с горохом и капустой, доела ветчину, которую не осилил Ксенофонт, и сказала:

– Всё, Дарса, пошли теперь спать!

– Ещё не ночь!

– Ну и что. Устали все. Надо отдохнуть. Неужели не хочется подольше в настоящей кровати полежать? Чай не под ёлкой.

Дарса нехотя поднялся и повиновался. В дороге, когда у них был выбор, Миррина делила комнату с ним. Ну и с Ксенофонтом.

В комнате было холодно, хотя хозяин поставил туда жаровню с горящими углями. Удобства за денежки Луция. Иногда Миррина раздумывала, одобрит он такие траты. Вдруг рассердится?

Она вздохнула и залезла под одеяло, не снимая верхней туники. Тут же Ксенофонт прыгнул к ней на кровать, улёгся на груди и замурчал.

– Не один, так другой, – хихикнула Миррина, – ладно уж, спи!

Кошачье пузо грело не хуже одеяла. Девушка начала проваливаться в дрёму, как Дарса вдруг встал, подошёл к окну, открыл ставни и выглянул наружу. С улицы сразу же повеяло холодом и сыростью. Сгущались сумерки, но было ещё довольно светло. Высоко в небе уже виднелся пока ещё бледный белый диск, сегодня не слишком большой.

– Какая луна, – восхищённо сказал мальчик, – как будто ледяная!

Но Миррине было не до красот.

– Дарса, закрой сейчас же окно, холодно!

– Да, я и простудиться могу, – недовольным сонным голосов добавил Ксенофонт.

Он потянулся и снова свернулся клубком, спрятав нос под лапой.

– Ой, ну вы скучные какие, – вздохнул Дарса, но послушался.

Он сел на кровати, и смотрел на закрытые ставни. Лунный свет едва-едва пробивался в узкую щёлочку. Луна звала его, он будто слышал негромкую музыку. Что-то звенело, как медные колечки, и журчало, как ручей.

Дарса почувствовал, что ему душно в комнате. Нужно выйти наружу. Вот зачем Миррине вздумалось так рано лечь спать? Могли бы ещё внизу посидеть с Тзиром и дядей Афанасием.

– Я выйду ненадолго. Ну, мне, того… Надо!

– Иди, только быстро, – недовольно отозвалась Миррина.

Дарса открыл дверь и выскользнул из комнаты.

Тзир успел выпить. Афанасия не было видно. Тоже ушёл спать?

– Ты чего бродишь? – поднял голову дядька.

– А ты сегодня меня учить не будешь?

– Нет. Давай, малыш, не сейчас, ладно? – язык у Тзира здорово заплетался, – иди лучше спать.

Дарса разочаровано вздохнул. Но обратно в комнату не вернулся. А потихоньку вышел наружу.

Вокруг было тихо. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, но белый свет пока что не сдавался наступающей тьме. Луна поторопилась явиться. Время её полного владычества ещё не пришло, хотя ждать его оставалось уже недолго.

Дарсе нравилось вот так сидеть и смотреть на луну, пытаясь поймать неуловимый миг, когда справедливо будет сказать, что уже ночь.

Мальчик не чувствовал холода. Он будто слился с лунным светом. Серебряный диск, становившийся всё ярче, звал его. В ушах будто струнный перебор негромко звенел. А может, так и было. Вдруг в мансионе остановился музыкант, которому не спится? И ведёт он сейчас негромкую беседу со своей лирой. Щипок, звон. Вопрос, ответ.

– Осторожнее! Ты ещё не готов.

Дарса вздрогнул. Это был голос Ксенофонта. Мальчик обернулся и увидел кота. Тот сидел на перилах крыльца, обернув передние лапы хвостом.

– Она зовёт меня, – сказал мальчик.

– Я знаю. Но не поддавайся этому зову.

– Почему? Я стану таким, как Бергей?

Кот смотрел на него, не мигая.

– Я, почему-то, думаю, что ты не совсем такой, как твой брат и другие создания Залдаса. Или даже совсем не такой. И сможешь сам решить, кем тебе стать.

– Было бы неплохо.

– А кем бы ты хотел стать? Воином, как твой отец? Как Палемон?

– Нет, – ответил Дарса смущённо, будто стыдился этого признания, – я бы хотел быть, как Мофий Эвхемер.

– Тот врач в Филиппах? Это очень достойное желание, мой мальчик, Я горжусь тобой.

Послышался стук копыт. Дарса оглянулся. Во двор мансиона въезжал отряд. Полтора десятка вооружённых всадников. Некоторые в кольчугах, шлемах и со щитами. Но не все. Несколько мужчин отличались пестротой одежд и снаряжения, и не походили на ауксиллариев, выглядевших одинаково.

На всякий случай мальчик укрылся в тени двора. Ксенофонт тоже куда-то сбежал.

Во главе отряда ехал крепкий мужчина в серо-коричневой пенуле. Он откинул капюшон, обнажив короткие седые волосы.

Повернулся к крепкому светловолосому мужчине.

– Здесь?

– Вроде, – ответил тот.

Седой выпрямился и обернулся к своим так, что выглядывавший из-за угла Дарса разглядел его лицо. Это был тот самый человек, что призывал Палемона выйти из дома.

Калвентий Басс.

Глава XXXIII

Час волка

Ксенофонт куда-то удалился, как обычно, смешно семеня и задрав хвост трубой. Миррина не стала его окликать. Она балансировала на зыбкой границе сна и никак не могла провалиться в него окончательно.

Сумерки. Ни день, ни ночь. То ли явь, то ли сон.

Пёстрый ковёр из трав, наброшенный на бескрайнюю равнину, не может быть здесь и сейчас, посреди мрачной северной зимы.

Сон.

Она ступает по траве, и та не приминается под её ногами. Разве так бывает?

Да, бывает.

«Мне очень жаль, девочка моя».

«Значит, я умерла? Как и ты, мамочка?»

«Нет, что ты. Рано помирать, у тебя же розы не ухожены. Просто ты сейчас не здесь. Ты далеко».

«Что это за место?»

Равнина. Холмы. Перелески. Тихая река. Над водой носятся стрекозы.

Зеленоватую гладь рассекает лодка-однодревка. Плеск весла.

На носу лодки незнакомая молодая черноволосая женщина. Она задумчива, печальна. А рядом с ней мужчина. Лица его не видно, но вся фигура кажется знакомой.

«Луций?»

Он обернулся.

«Луций!»

Он изменился. Будто старше стал, хотя и ненамного. Борода, усталый взгляд.

«Миррина? Почему ты здесь? Тебя не должно быть здесь».

«Я просто очень хотела тебя увидеть. Обними меня, пожалуйста. Мне, почему-то, холодно».

Как темно… Но это ведь не всегда плохо? Не всегда страшно.

Когда ладонь скользит по трепещущей коже, когда дыхание отрывисто, а сердце готово выпрыгнуть из груди, и глаза-то открывать не хочется.

«Луций, почему так холодно? Согрей меня… Почему ты молчишь?»

«Миррина!»

Встревоженный возглас Софроники вырвал её из объятий тьмы. Миррина открыла глаза и попыталась сесть в постели, но тут же чья-то жёсткая мозолистая ладонь заткнула рот и вдавила затылок в подушку.

– Вот кричать не стоит.

Она часто заморгала, не разобрав, кто её держит, и прежде, чем зрение прояснилось, узнала голос. Забилась, но вырваться не смогла.

– Ну чего ты задёргалась, глупая? Только что стонала и выгибалась. Расслабься. Тебе же нравилось.

Миррина с ужасом почувствовала руку Ятрака у себя между ног и снова начала извиваться, да так энергично, что он, прижимая ей ноги правой рукой, ослабил левую. Миррина дёрнула головой, вывернулась и закричала.

Крик оборвался через мгновение, Ятрак снова попытался зажать ей рот, но тут она каким-то чудом смогла его укусить.

Он даже не рыкнул, будто её зубы в чью-то чужую плоть впились. Но разозлился, вырвал руку и отвесил ей пощёчину. По его понятиям легонько, только чтобы заткнулась. Но Миррине показалось, что от удара у неё оторвалась голова. Она обмякла. Перед глазами всё завертелось, потом поплыло. Она снова оказалась на самом краю сознания, в сумеречном «нигде» и, не имея более сил к сопротивлению, будто выскочив из своего тела, отстранённо наблюдала, как Ятрак сдёргивает её с кровати. Как бросает лицом на подушку, чтобы не только кричать, но и дышать не могла. Как заворачивает тунику ей на голову…

И тут распахнулась дверь.

* * *

Голова у Бергея гудела. Приложил его Ятрак крепко, да всё же недооценил. Столько Бергея за последний год били, что одного удара для беспамятства на час-другой уж явно недостаточно. Привычен стал.

Да к тому же впереди ночь полной власти Владычицы. Бергей уже и в прошлую ощущал нарастающий зов, покуда слабый.

Очухался он быстро. Огляделся. Увидел следы. Некоторое время сидел на снегу, раздумывая, как быть. Вот совсем недавно не знал, как от этого ублюдка избавиться, а он взял и сам свалил.

Однако причина столь внезапного разрыва пришла на ум сразу же.

Миррина.

Бергей, конечно, прекрасно видел, как Ятрак вокруг неё увивался. Задолго до утреннего столкновения, когда юноше пришлось показать зубы не слишком достойным способом, посулив жалобу Залдасу. Выхода другого он не видел. Из всей честной компании справиться с оборотнем не смог бы никто. Даже он сам. Хотя за минувшие две луны Бергей почувствовал, что сил у него будто бы прибавилось. Может, конечно, то была иллюзия, самообман, вызванный словами Тзира: «Он говорил, что вам с братом суждено стать сильнее Збела».

Имя Дардиолая пробудило немало воспоминаний, не самых приятных, но первым оказалось то, как он, Бергей, увернулся от палки Молнии.