Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)

Тот сидел за столом с тремя товарищами. Весьма вальяжно. Старослужащие, лет всем ближе к сорока, конечно же иммуны, может даже и дупликарии. А иначе кто бы им разрешил по табернам рассиживать? Небось и в кости играют.

Ауксилларий хотел что-то сказать и, как показалось Збелу, может быть даже немножечко понарываться, но один из товарищей что-то прошептал ему на ухо. У того во взгляде последовательно отразилось сразу несколько эмоций, от недоверчивого удивления, к настороженному уважению. Он кивнул Збелу и отвернулся. Его сосед достал из-под стола глиняный стакан, который явно спрятали, едва скрипнула входная дверь.

Ну точно – играют. Как тогда, в Апуле. Как везде. Дардиолай усмехнулся.

Путешественники сели за стол. Язадаг подозвал мансионария и на очень приличной латыни принялся выспрашивать, что имеется пожевать. Дардиолай слушал вполуха. Его внимание привлёк шёпот. На незнакомом ему языке.

Збел прямо загривком почувствовал, что ауксилларии продолжают его обсуждать. Что и неудивительно. Накуролесил он тут знатно, долго вспоминать будут, потом небылиц присочинят. А может, уже.

Нигидий тоже навострил уши. Слегка повернулся к ауксиллариям, чтобы и видеть их краем глаза и при этом не показывать любопытства. Улыбнулся.

– Интересно.

– Понимаешь, что говорят? – удивился Дардиолай.

Астролог, не переставая улыбаться и поглядывать в сторону ауксиллариев, пожал плечами. Язык этих варваров был ему незнаком, но Нигидию и не требовалось его знать, чтобы понимать, о чём там речь идёт.

– Опознали тебя и кости перемывают. Спорят, ты восемь человек тут убил или десять.

– Тьфу-ты…

– Кстати, трое из них силуры, а четвёртый из триновантов.

– Это кто такие? Никогда не слышал.

– Первая когорта бриттов, «Благочестивая и Верная».

– Это они сейчас друг другу рассказали? – недоверчиво спросил Дардиолай.

Нигидий не ответил, продолжал улыбаться и вслушиваться. Сидел так, будто что-то говорил Деяну. А тот с непроницаемым лицом смотрел на сидевшую напротив Фидан.

Девушка даже смутилась.

– Ты чего, Деян?

Мастер не ответил, опустил взгляд, уставился на свои руки, сложенные в замок на столешнице.

Но теперь уже Фидан посмотрела на него очень пристально, даже прищурилась. Странное поведение мастера в последние два месяца её, как и других настораживало, и девушка уже не раз пыталась заглянуть глубже.

Такое умела мать, а дочь, как всегда, себя ругала бесталанной и бесполезной дурёхой, пока в один прекрасный день не услышала. Случилось это, когда Дардиолая выпустили из римской крипты и они снова зажгли в постели.

А потом ещё. И ещё. Она слышала мужа. И видела. Не открывая глаз. Она теперь знала о нём многое такое, что он и сам бы вряд ли вспомнил. Фидан будто шла по коридору со множеством дверей, похожему на ставший таким привычным коридор на втором этаже «Бобра».

Хотя нет, чаще он выглядел иначе. Будто пещера. Вдалеке слабый свет. Она шла на него под низкими неприветливыми сводами и неизменно выходила в некий зал, настоящий волшебный чертог в толще скалы. Прежде дочь степей и представить не могла, что такие бывают. Своды пещеры терялись во тьме и как-то, когда кровь от ласк мужа особенно бурлила, Фидан увидела, что там вообще нет потолка. Над её головой зажглись звёзды.

А когда без сил, не открывая глаз, совершенно измученная подаренным ей наслаждением, откинулась на подушку, видение не исчезло. Оно даже стало более чётким. Она видела в зале множество… не дверей, а тёмных проходов.

Она шла кругом, посолонь, прислушивалась. Там, во тьме раздавался то мальчишеский звонкий смех, то самоуверенный юношеский голос, в чём-то похвалявшийся. Она сразу узнала его. Как не узнать, когда рука обладателя голоса, пусть изрядно теперь огрубевшего, хриплого, продолжает скользить по её спине и спускается ниже. Иногда там, за дверями из тьмы лязгала сталь. А потом она услышала низкий предостерегающий рык.

Она не испугалась тогда. Лишь сильнее сгребла пальцами жёсткие волосы мужа.

Она знала про него всё. Почти. Не смогла заглянуть за одну дверь.

«Тебе не надо туда», – прозвучал за спиной низкий, глубокий голос.

Она обернулась и увидела высокую человекоподобную чёрную фигуру с ветвистыми оленьими рогами.

«Там память волка?» – догадалась она.

«Тебе не надо туда, Фидан», – непреклонно ответила тень.

Видение исчезло. Она лежала обнажённая в объятиях мужа и совершенно не боялась того, что увидела и услышала.

А потом, буквально на следующий день, когда приехали Язадаг и Пинна, и Фидан бросила на них один только взгляд – вздрогнула, будто молнией поражённая.

«Я некрасивая?»

«Ты прекрасная, Пинна».

Девушка помотала головой, отгоняя наваждение. Потом она услышала детскую обиду и увидела сына Тектомара, надувшегося на сестру, будто мышь на крупу. Услышала тревоги и надежды рыжего толстяка эрависка. Различила серую тоску Эвники.

Такого не случалось прежде. Это было сродни пробуждению. Что-то произошло с ней.

Мать предупреждала: «Созреешь».

Дочь устала ждать, когда же обещанное сбудется. Как же, не созрела разве? Уже и не девица давно.

Что-то произошло. И она уже поняла, что именно.

Мир будто ярче стал. Словно прежде на глазах пелена стояла.

Каждый человек горел. Кто-то холодным синеватым огнём, а кто-то тёплым и родным, как любимый муж, когда смотрел на неё.

И из всех окружавших её людей двое не светились никак. Этот новый попутчик, Нигидий. И Деян.

Дардиолай сказал, что Нигидий – астролог и маг. Деян тоже колдун, хоть и считает себя слабым и беспомощным. Но маяк-то его помог вытащить Варку. Не такой, выходит и никчёмный.

Когда Фидан, испытывая свои новые способности, о которых она никому не сказала, пристальнее взглянула на мастера, то отшатнулась – таким холодом пахнуло. На неё будто смотрела Тьма. Бездна. Нечто подобное, хотя и слабее, она уловила и в Нигидии, и теперь уже не удивлялась.

«Верно, я и сама такова для них?»

Она не раз ловила на себе пристальный взгляд Нигидия. Этакий – заинтересованный. Да и Деян стал смотреть на неё иначе. Теперь всё время исподлобья.

Человек, которого она уже привыкла считать другом, глядит так, что мороз по коже. Что с ним произошло? На это она не могла найти ответа. Не видела. Будто чёрная пещера вместо души человека.

– Интересные люди, – Нигидий повернулся к Дардиолаю, – воевали в Дакии, были отмечены цезарем, теперь вот вернулись в прежнее своё расположение.

Збелу почудилась в его голосе подначка.

– Нигидий, ты не мог этого услышать, – сказал он спокойно, – люди не рассказывают друг другу то, что им и так известно.

– Верно, – согласился астролог.

– Опять эта твоя «маленькая гоэтия»?

– Да, совсем простая. Кстати… – он подался вперёд и прошептал заговорщическим тоном, – а ты знал, что твоя жена на такое способна?

Фидан фыркнула.

– Кажется, я только что осложнил твою семейную жизнь, – усмехнулся Нигидий.

Дардиолай и Фидан переглянулись.

– И что ты там ещё услышал из того, о чём они не говорят? – спросил Дардиолай, вновь посмотрев на него, и добавил, – про Дакию.

Он хотел, чтобы голос звучал безразлично, но явно не совладал с собой. В голосе его безо всякой гоэтии угадывалась неизбывная тоска.

– Ты знаешь, там столько интересного! Только представь, товарищи этих людей столкнулись в Дакии с настоящим оборотнем! И он там многих загрыз насмерть!

– Бывает же… – пробормотал Дардиолай.

Фидан покосилась на него настороженно, а потом пристально посмотрела на Нигидия. Тот по своему обыкновению улыбался и принял взгляд сарматки, будто клинок умбоном щита.

Тут рабыня-подавальщица принесла заказанную Язадагом кашу с салом, лепёшки, овечий сыр и вино.

Во время трапезы только местное вино обсудили. Нигидий оказался знатоком и ценителем, рассказал пару эллинских баек про Диониса. При этом искоса поглядывал на Деяна. Тот поглощал кашу с невозмутимым и отстранённым видом, мыслями находясь где-то очень далеко.

После ужина разошлись по комнатам. Фидан сходила проведать лошадей.

Ночью она спала беспокойно, металась. Потом вообще вскочила, села в постели, потирая виски.

– Ты чего? – прошептал Дардиолай, – сон плохой?

– Лошади в чешуе… – ответила она еле слышно.

Утром встали ни свет, ни заря, быстро собрались и покинули канабу.

Но уехали недалеко, мили две, не больше.

Дорогу пересекла широкая полоса, мешанина из земли и снега, щедро унавоженная конскими яблоками. Тут явно прошли сотни лошадей.

Язадаг спешился, присел на корточки и долго так сидел, разглядывая многочисленные следы.

– Табун гнали? – спросил Дардиолай.

Язадаг выглядел мрачным. Покачал головой.

– Не похоже. Тяжёлые шли. Очень тяжёлые.

Дардиолай поджал губы, он понял, что это значит.

Язадаг встревоженно оглядывался.

– Ох, Варка, что-то душа у меня не на месте.

Фидан закинула ноги на крестец Снежинки и чуть приподнялась на коленях, обозревая путь, распаханный конями языгов.

– Вроде к югу заворачивает.

– Мне те покоя не дают, – буркнул Язадаг, – которые там, к северу проехали.

– Их же мало, – сказал Деян.

– А Пинне хватит! – прорычал Язадаг, – они же не будут крепости осаждать! По всей округе растекутся!

Он вскочил на коня, тот затанцевал на месте, передалась ему тревога всадника.

– Знаток сарматских стратигем, – негромко проговорил Нигидий.

– Мне надо к Пинне!

– Я с тобой поеду, – сказал Дардиолай.

– Куда без меня собрался? – нахмурилась Фидан, – вместе поедем!

Нигидий кашлянул. Все обернулись к нему.

– Да, – смущённо проговорил Дардиолай, – тебе-то с нами нет резона. Да и опасно.

– Что же мне прикажешь делать? – усмехнулся астролог, – вперёд или назад?

– Лучше назад, – посоветовал Дардиолай, – кастелл вряд ли возьмут.

– И верно, стоит вам вернуться, – сказала Фидан, – Деяну-то зачем дальше, если тут расстанемся? Ему в Аквинк обратно надо.

Мастер выглядел спокойным, ни капли не встревоженным. Он как будто снова нацепил маску безразличия ко всему, какую Дардиолай и Фидан уже привыкли видеть на его лице.

– Если разбегаемся, то уж верно не увидимся, – сказал он невозмутимо, – давайте прощаться.

Фидан подъехала ближе к нему, потянулась и обняла мастера.

– Спасибо тебе за всё.

Деян улыбнулся.

– Долгие проводы – лишние слёзы.

– Едем? – голос Язадага дрожал от напряжения.

– Да, – ответил Дардиолай и толкнул бока коня пятками.

Язадаг помчался за ним.

Слёзы всё же навернулись на глаза Фидан, она никак не ожидала, что прощаться придётся столь поспешно. Она смахнула их, бросила последний взгляд на Деяна и пустила Снежинку вскачь.

Алатрион мрачно проводил взглядом удалявшихся всадников, потом покосился на Деяна. Он хотел предложить свою помощь, но неодолимая сила попросту заткнула ему рот. И теперь он смотрел на зримое и внешне ничтожное проявление сей силы исподлобья.

– Почему? – спросил он хрипло.

– Нигидий, волк не нужен, важны волчата, – спокойно ответил Деян.

– Это я уже слышал, – прошипел Алатрион, – он мог бы вывести на них.

– А потом пришлось бы с ним драться.

– Я уже сталкивался с ликантропами. Сразу с двумя.

– Этот гораздо сильнее. Он и как человек чрезвычайно опасен, а вот будет в серой шкуре – вспотеешь ты, Нигидий, с ним возиться. Это одно из лучших творений Бассарея. Так что, если и придётся с ним столкнуться, то следует всё обставить так, чтобы уж наверняка. Знаешь, как говорит Ткачиха, с которой ты уже познакомился? «Победа любит подготовку».

Алатрион скрипнул зубами. Помолчал немного, потом спросил:

– Почему ты этому рыжему толстяку сказал, что только проводишь их и вернёшься?

– Не хотел расстраивать хорошего человека, – усмехнулся Деян.

Алатрион приподнял бровь.

– Ты⁈ Не хотел расстраивать⁈

– А что я, по-твоему – злобное зло?

– Даже не знаю… – опешил Алатрион, – я, признаться, теряюсь в догадках, что ты такое сейчас и через мгновение.

– В Тавриде было проще? – с прищуром посмотрел на него Деян.

Алатрион мрачно кивнул.

Русобородый мастер говорил на отличной, совершенно безупречной латыни. Означает ли это, что Она в этом теле постоянно? А может и нет. Он чувствовал, что этот человек непрост сам по себе. Маг. К тому же Алатрион, как и в случае с теми бриттами-ауксиллариями совсем не нуждался в том, чтобы к нему обращались на латыни или греческом. Русобородый варвар мог бормотать на какой угодно дикарской тарабарщине, стрикс легко превратил бы её в осмысленную речь, ещё и с произношением, достойным Цицерона и Квинта Гортензия. Выглядело бы это весьма забавно, но увы, оценить некому.

Ему вдруг послышался смех, но он не понял, мужской или женский.

– Зачем тебе волк? – спросил Деян, который в это самое время вовсе не смеялся и вообще выглядел предельно серьёзным.

– Люблю, знаешь ли, докапываться до сути вещей, – злобно ответил стрикс.

– Ишь ты… Ну-ну, смотри не лопни от натуги.

– От какой? – раздражённо процедил Алатрион.

– От мук познания этой самой сути вещей. Из чего сделаны ликантропы, да с кем ты сейчас говоришь. А насчёт волка… Может и получишь свою вожделенную награду, – сказал Деян, – если хорошо послужишь. Но сейчас всё идёт, как и должно. От девки тоже следовало избавиться.

– Почему?

– Её обхаживает Велес.

– Кто это?

– Наш «Царь горы». Это одно из имён Бассарея.

– Диониса? – переспросил Алатрион.

– Ну, скорее той его ипостаси, которую эллины века назад называли Загрей, а фракийцы и посейчас – Сабазий.

– Велес… Никогда не слышал этого имени.

– Не мудрено. Те людишки, что ещё помнят его, прозябают по болотам в нищете и ничтожестве. А иные, дети тонкого мира, коих он наплодил во множестве, заперты за Кромкой. Вернее, были заперты. Все они некогда проиграли и сгинули в веках. А девка им врата открыла и хлынет теперь с севера потоп. Потому для этой черноокой твари справедливой муки не сразу-то и придумаешь. Но убить её хлопотно. И волк с ней, и у самой сила множится. Лучше бы эту заваруху начинать не сейчас, а добыв младшего волчонка, которого ты позорно упустил, всё дело обговняв.

– Там были Афина и Геракл, – процедил Алатрион.

– Мне-то не ври. Это ты расслабился и схлопотал от сопляка.

Стрикс на это ничего не сказал. Деян покрутил головой по сторонам.

– Языги перешли Данубий. Это хорошо. Даже дважды хорошо.

– Почему?

– Глядишь, при некоторой удаче преуспеют там, где ты бы обязательно обосрался. То есть поднесут мне голову девки. Там есть кому расстараться.

– Почему «дважды»? – мрачно спросил Алатрион.

– Так эти глупости, кои пытается провернуть твоими руками Первый – суть вредная затея. Не на того человека ставит. А ты, дурак, и рад стараться. Римлянин он, видишь ли…

Деян сплюнул.

– Я думал, вы союзники с Первым, – проговорил Алатрион, поджав губы.

– Союзники? Нет. Этот ничтожный червь, что пытается из дерьма пролезть обратно в яблоко, иногда бывает полезным. Латрон съедается, зажатый меж двумя. Но двигать камни самому позволять излишне. Следует указать на место, каковое у него – в верблюжьем хлеву.

– Варвары могут тут реки крови пролить, – прошипел Алатрион.

– Тебе есть дело до людишек? – удивился Деян, – помчишь к Адриану предупредить?

– Как я это сделаю? У меня удавка на шее.

– Это верно. А если бы её не было? Если бы на одной чаше весов игры Первого, а на другой – то, чего ты хочешь больше всего на свете?

– А чего я хочу? – огрызнулся Алатрион.

– Окончательного расчёта и свободы, – спокойно сказал Деян.

Алатрион снова скрипнул зубами.

– Не веришь? Всё может быть, Нигидий. Как послужишь.

– Чем так ценна кровь мальчишки? – спросил Алатрион.

– Кровь? Она вообще мне без надобности. Это безумец Первый свихнулся от крови. А мальчишка нужен живой и здоровый, и вовсе не для того, чтобы его резать, как ты предполагал. Он ценен только в целости и долголетии. Но ни в коем случае не в руках Бассарея, вот в чём дело.

Деян посмотрел в сторону всадников. Те почти скрылись из виду.

– Ладно. Стоим без дела, а путь дальний.

– Почему не откроешь дромос?

– Снова? – Деян усмехнулся, – это крайне неполезно для тебя. Раз, другой и хватит. Зачем мне тупая безумная скотина?

Деян перехватил поудобнее костыль. Алатрион посмотрел на его и заметил:

– А так хлопотно. Путь и верно дальний. Почему ты не исцелишь это тело?

– Почему не исцелю?

Деян будто удивился, а потом… расхохотался.

Глава XXIX

Прах и пепел

Последние стояли плечом к плечу, взяв наперевес наскоро заточенные жерди, длиной в шесть или семь локтей. Смотрели исподлобья. Все немолодые, седые. Крепкие мужчины, повидавшие немало.

Сколько? Десять? Дюжина?

Они ждали.

Дардиолай опустился на колено, вытер липкую от крови рукоять фалькса о полу рубахи, лежавшей на снегу лицом вниз женщины.

Выпрямился.

Почувствовал движение за спиной, но не шелохнулся.

Слева и справа от Дардиолая появились роксоланы. Збел знал, что их тут должно быть по меньшей мере по трое на каждого из этих седых мужчин. И все в чешуе. У кого-то она из вываренной кожи, у пары витязей дорогая, из копыт нарезанная. А Язадаг, как царский человек, красовался в стальной, хоть и не парфянской работы. Почти местная, ольвийские яуны ковали.

Роксоланы спешились. Этих ветеранов топтать конями было бы несподручно. Никто не предложил сдаться. Вот уж совсем ни к чему.

Где-то в стороне сквозь вой, крики, плач, стоны убиваемых прорвался пронзительный визг. Один из мужчин вздрогнул, резко взглянул налево, но другой, похоже самый здесь старший, придержал его за локоть.

– Девичий визг, плавно переходящий в женский! – оскалился Язадаг.

Дардиолай бросил на него косой взгляд, но ничего не сказал.

– Mihi irruma et te pedicabo! – крикнул один из мужчин с кольями.

– Это хлопотно, – ответил Дардиолай, – но попробуй.

Он поудобнее перехватил фалькс и шагнул вперёд.

Дымы на горизонте были красноречивее любых слов и едва они их различили на фоне свинцово-серого неба, Язадаг рванул в галоп. Фидан догнала его и чуть ли не плёткой по спине протянула, крича, что он дурак и они сейчас совсем загонят коней и тогда он тоже никого уже не спасёт. Голос её дрожал, она глотала слёзы.

Дардиолай, не будучи столь же искусным наездником, как они, отстал. Язадаг с Фидан даже не оборачивались.

В какой-то момент оба осадили лошадей на пригорке. Конь Збела, взбираясь на него, уже храпел.

Когда Дардиолай поравнялся с женой и побратимом, то вопрос, зачем они остановились, отпал сам собой.

Виков в округе было много. Пожалуй, на каждую римскую виллу, или усадьбу вроде той, что владела Пинна, приходилось по семь виков. По большей части они были очень бедны. Дома – яма, пара столбов и уложенная на них крыша. Землянка по сути.

Жили в таких свободные, но обитающие за краем нищеты селяне, что работали на римских рустиках. Имелись вики и побогаче, там стены ям обкладывали камнем и даже немного возвышали над землёй. Чаще всего подняться удавалось тем родам, что промышляли ремёслами – гончарным, кожевенным, кузнечным делом. Даже и стеклодувные в Паннонии встречались.

Богатые вики лепились ближе к городам и кастеллам. Снабжали их.

Этот вик тоже был из таких, ибо стоял возле дороги из Геркулии в Аквинк.

Лицо Язадага было белым, как снег. Его конь, без видимого приказа всадника двинулся вперёд, вниз с пригорка. За ним последовала Снежинка.

Сначала они увидели окровавленную голую человеческую ногу. Возле лодыжки на ней был заметен отчётливый багровый след от верёвки. А выше…

Нога не была отрублена. Оторвана.

Тело лежало шагах в пятидесяти в стороне. Голый мужчина. Не молодой и не старый.

Никто не проронил ни слова. Даже Дардиолай. А уж Фидан и Язадагу и вовсе не требовалось объяснять, что случилось.

Мужчину разорвали лошадьми. Надо думать, бились об заклад, какая нога оторвётся, левая или правая.

Ещё ближе к селению лежала лицом в снег молодая женщина. Полуобнажённая. Снизу. Подол платья ей завернули на голову. Снег возле её ног был очень красноречиво примят.

Крыши землянок сгорели. Из земли торчали обугленные столбы. Повсюду меж домов лежали тела. Мужчины, женщины, дети. Зачастую они приняли смерть куда страшнее той, что выпала на долю деревенских собак, которых перебили и перестреляли походя, не измываясь.

Скотины не было, всю увели. Вик был гончарным. Повсюду битые горшки. Судя по всему, поживиться тут языгам удалось немногим, и они по злобе отвели душу.

Дардиолай смотрел на тела и видел разорённые ветеранские виллы в долине Ятра. В том набеге он убивал мужчин. Воинов. На это подряжался. Это как-то облегчало его совесть?

Он посмотрел на Язадага.

«Девичий визг, плавно переходящий в женский».

У Язадага дрожали губы. Он затравленно оглядывался.

– Надо ехать, – проговорил Дардиолай.

Он посмотрел на жену. Тоже бледна. Он ничего ей не сказал. Какие тут могут быть слова…

Язадаг, так же не издав ни звука, вновь пустил коня вскачь.

Весь горизонт затянут дымами, куда ни посмотри.

Снег до земли перепахан копытами десятков коней.

Больше Фидан не ругала Язадага, что он лошадей загонит.

Они мчались на запад, вслед за огненным диском, что спешил скрыться за горизонт, не в силах более смотреть на красный снег.

Им навстречу тянулись длинные тени.

Пепельные пряди обволокли солнце. Меж ними скользил, нарезая круги, чёрный крылатый призрак. Да не один.

Вскоре погас последний луч, но небо ещё какое-то время кровоточило. Мир погружался во тьму.

Сверху доносилось хриплое карканье.

Конский храп.

Распахнутые ворота.

Ни души.

Язадаг поднял коня на дыбы, спрыгнул на снег. Бросился к дверям в дом. Споткнулся и упал. Вскочил.

Повсюду дым, он нещадно ел глаза.

Посреди двора лежал на боку раскрытый сундук из комнаты Пинны, где хранились её платья. Рядом расшитая скатерть. Она горела и её затаптывали. Повсюду человеческие следы. Но с собой не забрали, решили, что слишком попорчена огнём.

Возле дверей сидел, привалившись к стене человек. Можно было бы решить, что он дремлет, если бы не две стрелы, торчавших из груди. Из уголка рта сбегала тёмно-красная струйка.

Язадаг бросился к нему, упал на колени, схватил за плечи.

– Тепей!

Мужчина с трудом разлепил глаза.

– Тепей! Где они⁈

– Может… Успели…

– Где они⁈ Они спрятались? Бежали? Ответь, умоляю!

– К Пле… вра… ту…

– Они бежали к Плеврату? Почему ты здесь? Почему не ушёл с ними?

Тепей не ответил, его глаза остекленели, голова бессильно качнулась набок.

Язадаг вскочил, он тяжело дышал. Лицо перекошено, на него было страшно смотреть.

– К Плеврату… Они укрылись у Плеврата…

– Кто это? – спросил Дардиолай.

– Сосед. Недалеко тут. Обхаживал… Пинну… Сватался…

– Едем? – мрачно спросил Дардиолай.

* * *

Очередную стрелу, что влетела в окно и вонзилась в стену, выдернул Лангар. Мальчик бросил её на пол и принялся затаптывать горящую паклю.

Дазей, охотник, высунулся из окна, отпустил тетиву и снова спрятался за мгновение до того, как сарматская стрела чиркнула по камню рядом с тем местом, где только что была его голова.

Снаружи не смолкало улюлюканье. Горела утыканная стрелами с зажжённой паклей крыша ближних амбаров. Ворота двора содрогались от тяжёлых ударов. Неужели эти степные шакалы притащили с собой бревно?

Двое из них полезли через стену. Прыгали со спин своих низкорослых лошадок, пытались зацепиться за край, подтянуться. Стена была высока и крепка. Самая высокая в округе, семь локтей. Лестниц у овцедёров не было, похоже. Первого, кто перелез через стену насадил на копьё конюх Батон, второго метким выстрелом снял Дазей.

Варвары и не думали униматься. С ритмичным уханьем били в ворота. Несколько раз пытались забросить арканы. Да кто же им оставит там какой-нибудь столб, чтобы зацепиться. Дураков нет.

Но против зажжённых стрел ничего нельзя было сделать, они сыпали с неба огненным дождём. Дом Плеврат, будучи мужем зажиточным, укрыл черепицей, но на большей части сараев, конюшен уложены вязанки соломы. Крыши пылали.

– В погреб! – закричал Плеврат.

Пинна, сжимавшая в руках топор, замотала головой. Она прискакала с сыном в усадьбу Плеврата с последними лучами солнца и до сих пор, а уже наступила глубокая ночь, так и не смогла унять сердце.

В усадьбе собралось около полусотни людей. В основном женщины и дети из соседних виков, кто успел оттуда спастись, заплатив за это жизнями мужей, отцов и братьев, что остались задержать степняков. Мужчин полторы дюжины. Сам Плеврат, глава рода, трижды вдовец, муж лет шестидесяти, два его старших женатых сына и несколько работников. Старшего внука, мальчика тринадцати лет, сразу усадили на коня и отправили за помощью в Матрику, ближайший кастелл, что стоял в десяти милях к востоку.

Сколько явилось варваров, Плеврат даже примерно не мог прикинуть. По бесконечному улюлюканью, гиканью и вою могло показаться, что их там сотни.

Ворота вновь содрогнулись от страшного удара.

– В погреб!

– Нет! – закричала одна из невесток, – задохнёмся мы там!

Со двора тянуло дымом. Люди кашляли. Один из амбаров уже полыхал, как просмолённый факел. Горела крыша конюшни, лошади ржали от ужаса, срываясь на визг.

– Найдут… – кашляя, проговорил Дазей и вытащил из берестяной фаретры ещё одну стрелу.

– Здесь мы все сгинем… – процедил Плеврат.

Трит и Скар, старшие сыновья главы рода, надели шлемы, довольно старые, сделанные в манере эрависков, с нащёчниками и назатыльниками, вооружились мечами и овальными щитами. Младшего сына здесь не было, он служил в римской ауксилии где-то за тридевять земель.

От очередного удара, железные скобы, державшие прочный дубовый засов, не выдержали и вылетели. За стеной грянул ликующий рёв. Ворота распахнулись и во двор влетели первые всадники на невысоких степных лошадках.

Плеврату приходилось знаться с языгами, и он сразу опознал оурги, «волчат», сарматскую бедноту, самую злобную, безжалостную. Ни у кого тут не было доспехов, все в безрукавках из овчины, островерхих войлочных шапках.

Батон ударил копьём первого, но промахнулся и лишь зацепил конскую шею. Его сразу же стоптали. Ещё одного из работников Плеврата зарубили топором с узким слегка изогнутым лезвием на длинной рукояти.

Дазей, уже не таясь, возник в окне и выстрелил, снеся с коня одного из варваров, но сразу две стрелы в ответ отбросили его. К нему кинулась одна из женщин.

– В погреб! – заорал Плеврат.

Рывком развернул Пинну, которую больше года склонял стать ему четвёртой женой и толкнул в спину.

Варвары первым делом бросились к конюшне. Какой степняк даст сгинуть в огне лошадям? Если, конечно, ему не надо в сей момент спасать свою шкуру.

Одному не повезло. Это Уголёк Плеврата взвился на дыбы и копытами проломил череп первому же варвару.

Но остальных уже мало что могло остановить.

Сыновья хозяина встали в дверях и рубились с самой прыткой борзотой, на них навалилось шестеро степняков и те по большей части мешали друг другу.

Остальные растеклись по двору, как саранча. Кто-то совсем безбашенный заглянул в пытающий амбар – вдруг, чем удастся поживиться.

Триусса, рабыня-кухарка, любовница Дазея, подхватила из его разжавшихся пальцев лук, наложила на тетиву стрелу и выстрелила из окна.

Пешие варвары, осаждавшие дверь, метнулись в стороны и вместо них возник всадник с длинной пикой, которое он удерживал сбоку двумя руками. Конь-то бы в дверь прошёл, а вот всадник нет, но он и не собирался. Качнул шестилоктевой контос вперёд и его наконечник ударил прямо в лицо Скару. Тот страшно заорал, упал, а один из «волчат» проворно проскочил в дверь, чудом не затоптанный своим же и сцепился с Тритом, которому пришлось отступить. Это сразу позволило и остальным языгам ворваться в дом.

Четверо совсем нетерпеливых, очевидно решивших, что товарищи могут обойти их в грабеже, нашли во дворе лестницу, приставили к окну. Триусса застрелила первого. За её спиной Плеврат уже бился с проникшим в дом овцедёром. Эти сучьи дети, как тараканы лезли буквально из всех щелей.

Пинна, скрывшись с сыном и ещё тремя женщинами с детьми поменьше в погребе, сжимала в руке топорище, смотрела вверх. С деревянного перекрытия от топота двух десятков ног сыпалась пыль. Лязгала сталь, неслась брань и хрипы. Матери зажимали рты детям. Заверещал, выдавая убежище, младенец.

Плеврат завалил одного из овцедёров, но следующий всадил длинный меч с кольцом на рукояти хозяину в левый бок. Клинок застрял меж рёбер, Плеврат не позволил его выдернуть, схватившись за лезвие, но больше ничего сделать уже не смог. Удар узкого топора пришёлся ему в скулу.

Триусса сумела убить одного и другого ранить, а затем её скрутили, повалили на пол, затрещала ткань платья.

По двору на фоне пламени метались тени.

Варвары опрокидывали сундуки, заглядывали в горшки, тащили амфоры, обшаривали убитых в поисках золота.

Пинна умирала от страха. Наверху бушевало пламя и уже не слышна была ни латынь, ни паннонская речь, только сарматский лай.

И вот только что он был торжествующий, но вдруг Пинна различила в нём встревоженные нотки.

* * *

Биться верхом Дардиолай не любил, хотя и приходилось прежде. Во двор пылающей усадьбы он ворвался первым, выпустив поводья, в каждой руке меч.

Рубанул сходу, раз, другой и спрыгнул с коня. За его спиной хрипели два покойника, ещё сей факт не осознавших, а Збел уже завертелся в смертельном танце с языгами, быстро притягивая к себе внимание всех степняков, кто оказался в этот миг во дворе.

Фидан осадила Снежинку за его спиной и била из лука с проворством, которого супруг от неё никак не ожидал, хотя ещё по охотам в месяцы неудачного посольства в прошлой жизни знал, влюблённая в него по уши царевна не просто умеет с луком обращаться, но и многих мужей своего племени обставит. А лук ведь – не игрушка, силы он требует немалой.

Дардиолай никого не подпускал к жене, но прекрасно сознавал – станут стрелять, ненадолго его хватит, как бы не гремела слава Молнии.

Стрелять языги стали почти сразу же, как трое всадников ворвались во двор.

Вот только… что-то случилось.

Дардиолай шеей чувствовал исходящий сзади жар, это здорово сбивало с толку, ведь пламя-то бушевало перед ним, но не за спиной. А припекало сильнее, чем рожу.

Оглядываться некогда. На него кинулись сразу четверо, а вскоре их число удвоилось. Они мешали друг другу, а он с каждым шагом отворял им кровь. Почти ни одного движения клинком не допуская, без встречи с плотью.

Сарматы скверные мечники, что пешие, что конные. И щитов у них нет. Збелу доводилось слышать, что римляне считают их и стрелками плохими, признавая лишь копейное мастерство в конном бою. Это мнение «красношеих» проистекало от близкого знакомства с парфянами. Вот их они готовы объявить лучшими лучниками во всей Ойкумене, превознося над критянами и сирийцами. Но Збел с парфянами не встречался, а чего сарматы на самом деле в бою стоят, хорошо знал и вовсе не стремился их высокомерно принижать.

Да тут цель-то в двадцати, а то и десяти шагах. Тут и неумехи не промажут, особенно, если их много. Языгов было много. Збел только во дворе выхватил взглядом человек двадцать. Он сходу встряхнул себя, буквально пинком вогнал в то, немного уже подзабытое состояние, двигаясь в котором и заработал прозвище «Молния» уже лет в шестнадцать. Он теперь и мыслил быстрее, и успевал видеть такое, что обычный человек нипочём не сумел бы разглядеть.