Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 36 страниц)

Annotation

Все дороги ведут в Рим. Но у Дардиолая, Бергея и Дарсы иная дорога, одна-единственная – в Дакию, на священную гору Когайонон, где в ожесточённом бою сойдутся боги и смертные. И мир изменится. Вот только заметит ли он это?

Волки III. Танцы теней

Интерлюдия

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Эпилог

Волки III. Танцы теней

Интерлюдия

Звезда на рассвете

Арабия Петрейская, Босра, начало сентября

Каукаб аз-Зухра ан-Наййира, «звезда яркая, озаряющая», та, что скрывается в лучах восходящего солнца, сияла над вершиной бейтеля, «дома бога». Узкая, будто наконечник копья, четырёхгранная чёрная пирамида высотой в пятнадцать локтей, венчавшая холм, пронзала небосвод. У подножия бейтеля растекался шурук, небесный огонь, предвестник явления солнца. Аз-Зухра, бежала от него, карабкалась ввысь. День за днём, год за годом, веками, тысячелетиями. Невзирая на то, что от начала времён назначено ей проиграть.

Всё ярче свет. Вот и вспыхнул огненный полумесяц. Он был ещё слаб и не сжигал глаза, даже если не прятать их за темной пирамидой, но с каждым мгновением наливался силой, обретал совершенную форму. И вот уже ослепительный диск оторвался от холма, поглотив беглянку.

Это будто кому-то не понравилось. За спиной небосвод задрожал. Рокочущий гром, словно тяжёлый валун, медленно и гулко покатился по свинцовым тучам.

Аль-Муназир обернулся. На западе гремела далёкая гроза. Если тучи не изольются без остатка на головы аль-яхуд и докатятся сюда – «эти заблудшие», что поклонились лозе, вознесут небесам тысячи молитв. Лето вышло засушливым, великое рукотворное озеро Босры изрядно обмелело. Только бы дождаться дождя – уж тогда «заблудшие» соберут каждую каплю. Они весьма преуспели в кропотливом сбережении сей драгоценности. Красновато-чёрная земля Набатеи испещрена сотнями каналов, что напоят оазисы. Впрочем, это уже не поможет. Второй урожай будет в нынешнем году скудный. «Заблудшим» в пору радоваться, что пшеницу смогли убрать без особого убытка. А вот винограду, похоже, не повезло.

Аль-Муназир злорадно усмехнулся. Поделом пьяницам, что многие поколения молятся Душаре, позабыв великих богинь. Или дождь они всё-таки у Аллат выпрашивают?

Аль-Муназир посмотрел на верблюда, а потом на фигуру, восседавшую на нём, закутанную с головы до ног в простой дидар без вышивки. Так, что только глаза виднелись.

– Стой смирно, Джабаль. Жди, – велел он верблюду, а сам поднялся на холм, приблизился к бейтелю, встал перед ним на колени и благоговейно простёр руки.

– О, Аллат, Львица Небес, да восславишься ты в вечности!

В подножии чёрной базальтовой пирамиды была изображена сидящая женщина в просторных одеждах. В руках она держала пальмовую ветвь, а у ног её разлёгся лев.

Аль-Муназир молился недолго. Коснулся пальцами лба, встал и обошёл бейтель. На другой его стороне, залитой золотым светом восходящего солнца, была изображена иная ипостась великой богини – аль-Узза, «Всемогущая». Обнажённая женщина сидела, широко разведя ноги и смотрела на аль-Муназира, как ему показалось, испытывающим взглядом. Ей он поклонился до земли, коснулся лбом остывших за ночь камней, надолго замер в этой позе. Потом приподнялся, простёр вперёд руки ладонями вверх. Губы беззвучно шевелились.

Владычице Утренней Звезды было назначено куда больше слов, нежели дарительнице дождя. Аль-Узза внимала им бесстрастно, но будто недоверчиво, словно она взвешивала решимость не только молящегося, но и всего народа его.

Наконец, положенные слова были сказаны. Аль-Муназир встал. Огляделся по сторонам. Солнце успело подняться достаточно высоко и почти разогнало тьму, что таилась у подножия холма, когда мужчина только начал взбираться на него.

Отсюда открывался прекрасный обзор. Видно было и городские стены вдали, и рукотворное озеро, и ближайшие к городу рощи финиковых пальм, убранные пшеничные поля. Некоторые засеяны чечевицей, вот только плохой нынче год для второго урожая, мало что вызреет. Душара, бог «заблудших», повелитель виноградной лозы, зачем-то разгневался на свою паству. Вспоминают ли глупцы теперь Аллат и аль-Уззу?

Может быть, и вспоминают. Но вот Отца народа вряд ли. Они, сидящие на земле, давным-давно поклонились другому отцу. Пьющему вино.

Аль-Муназир спустился к каменному алтарю, присел на корточки у выбитой в камне канавки, провёл по ней пальцами. Было время – здесь ручей бежал. Красный. Во славу Отца и пастыря народа, Шая аль-Каума, доброго бога, что не пьёт вина. И потому принимает жертвы кровью.

Много было овец забито на алтаре. Случалось, нож отворял кровь и человеку. И тогда Водитель караванов одаривал народ свой особой милостью.

«Заблудшие» отринули обычаи предков. Теперь у них правит обманщик, подменяющий красным соком лозы благородную пищу богов.

И к чему это привело? За именем Душары скрылись чужаки, боги ар-румийюн. То было давно, когда в аль-Антакии воцарились яуны из рода ас-Салайик. Ныне их боги уже не таятся. Не Душару славят в городах, а Диониса. Ещё зовут его Зус аль-Акабир, Владыка великих. Или это другой бог? Поди разбери.

Аль-Муназир вернулся к верблюду. Тот за всё время поклонения богиням не сдвинулся с места. Да и сидевшая на нём фигура будто бы даже ни разу не пошевелилась.

Они продолжили путь и через некоторое время выбрались на большую дорогу. Обычно она распахана ногами верблюдов, но ныне следы другие. Здесь прошло множество людей. Сотни. Совсем недавно.

Аль-Муназир присел, разглядывая особенно чёткий отпечаток ступни немного в стороне от дороги, где теперь ничего толком не разобрать. Здесь же хорошо просматривались множество круглых ямок, с ноготь в поперечнике, оставленных, как видно, шляпками гвоздей, которыми была подбита обувь человека.

– Ар-румийюн… – прошипел аль-Муназир.

Он закрыл глаза и будто наяву увидел гигантскую красную змею. Люди Рума. Сотни воинов. На боку у каждого прямоугольный щит, на плече палка с перекладиной, к которой подвешены кожаные сумки и мешочки. Впереди, конечно же, знаменосец в волчьей шкуре с квадратным красным штандартом. Они шли бодро, неутомимо. Может даже песни распевали. Аль-Муназир уже слышал одну такую. Что-то там про «калиг солдатских топот мерный». Который «заставит дрогнуть дух врага».

Пока народ аль-Каума не очень-то дрожит. Пусть «заблудшие» в городах своих трясутся. Они сейчас смущены, возбуждены. Всё потому, что царь Раббэль помер, а нового нет. Ар-румийюн объявили, что Набатея теперь – земля Рума. Лозопоклонники расстроились. Бунтуют.

Аль-Муназиру было на то плевать, в пустыню пришельцы не сунутся. Вот только каид Умейя ас-Салаб чем-то тоже смущён. Совсем, как городские пьяницы. Аль-Муназир не понимал опаски дядюшки, но всё же преклонялся перед его сединами и намерен был приказ исполнить добросовестно. Доставить дар для раб-хейла ар-румийюн. Вот сей дар сейчас за ним на верблюде и едет.

Дело в общем-то, простое. Даже резать никого не надо. Просто девку отвезти. И даже не голомордым сдать, а всего-то толстому аз-Заиду.

Стен Босры они достигли к полудню. Здесь аль-Муназир помрачнел – насторожила его непривычная суета вокруг города. И ладно бы толпы пьяниц взад-вперёд шатались, на них плевать. Но нет, суету создавали ар-румийюн.

Они что-то строили. Копали. Таскали камни. В некотором отдалении от города росла каменная крепость. Стены пока сложены невысоко, но подобраться уже непросто – неутомимые пришельцы выкопали ров, насыпали вал, расставили на нём колья. Таких если послать каналы рыть – управятся в десять раз быстрее, чем рабы царей Набатеи осилили.

Ещё они зачем-то укладывали тёсаный камень на землю. Вернее, в длинный неглубокий ров. Приблизившись, аль-Муназир рассмотрел в этом самом рву хитрые слои щебня. Вот ведь заняться людям нечем. А ров чуть ли не до горизонта тянется.

В город он проник беспрепятственно. Был торговый день, у ворот разбиты шатры, на земле, подогнув под себя ноги, отдыхали верблюды, сновали купцы, дымили очаги. Стража посматривала не слишком строго. Аль-Муназир пристроился в хвост каравану, что прямо в город входил. Вскоре он уже стоял у двери почтенного купца аз-Заида. При этом настороженно оглядывался по сторонам – возле дома на улице торчали двое чужаков в панцирях, с прямоугольными щитами и копьями. Они скользнули по нему подозрительными взглядами, но не окликнули.

Аль-Муназир несколько мгновений раздумывал, не пройти ли мимо. Дядюшка ничего не сказал ему на сей случай. Подарок следовало доставить, иного не обсуждалось.

Аль-Муназир постучал в дверь. Открыл раб, пропустил беспрепятственно. Гостя здесь знали.

Толстый хозяин вышел встречать. Аль-Муназир почтительно поклонился.

– Мир вам, о опора страждущих, о щедрый источник, утоляющий жажду путника в знойный полдень! Да ниспошлёт Пастырь народа бесчисленные благодати на твой дом и твои караваны! Да умножатся твои тучные верблюды на бескрайних пастбищах! Да осенит тебя милость Всемогущей, о лучезарный светоч Босры, чьё великодушие затмевает само солнце! Приветствую тебя, о аз-Заид, чьё имя – благословение на устах у каждого, от нищего на базаре до правителя в высоких чертогах!

Таслим, арабское приветствие, обычно употребляется во втором лице мужского рода во множественном числе, даже когда он адресован одному человеку.

Толстяк засиял от удовольствия. А гость подумал, что имя купца, «прибавляющий», скорее ласкало бы уста его почтенных предков, кропотливо преумножавших сбережения.

– И вам мир, о достойнейший из достойных! Рад снова видеть тебя! Лёгок ли был твой путь?

– Твоими молитвами, о аз-Заид! Водитель караванов словно дорогой ковёр раскатал под мои ноги, дабы как можно быстрее доставил я тебе привет и благопожелания от Умейя ас-Салаба.

– Да продлит Всемогущая аль-Узза его дни! – учтиво поклонился хозяин.

Он щёлкнул пальцами, подзывая рабов и велел позаботиться о верблюде гостя и подарке. Шепнул:

– У меня сейчас покупатель. Из этих.

Аль-Муназир нахмурился.

– Что он хочет?

– Моих верблюдов, конечно же, – усмехнулся аз-Заид, – пришло много ар-румийюн. Ещё один леджун из Мисра. Ты верно видел, они строят крепость. Много ртов хотят есть. Нужны верблюды. Пойдут караваны. Хорошо будет торговать.

Аль-Муназир поморщился. Довольный тон толстяка ему совсем не понравился. Он хотел сразу перейти к делу, хотя это и было чрезвычайно невежливо, но тут из внутренних дверей выглянул человек.

На вид ему было немногим за тридцать. Гладко выбрит, мускулист, но не массивен, подтянут, одет в темно-красную тунику. Аль-Муназир подумал, что почтительному гостю следовало бы оставаться в покоях, ожидая отлучившегося хозяина. Этот же ходит по дому, как по-своему.

– Мир вам, – сказал человек Рума, – о, достойнейший аль-Муназир!

Человек пустыни дар речи потерял от удивления. Он совершенно не мог припомнить своего знакомства с этим голоногим и голомордым ар-руми.

– И вам мир… достойнейший… – пробормотал он, сбитый с толку бесцеремонностью голомордого.

– Это почтенный ар-раис Лусус, – поспешно представил чужака хозяин, – он большой начальник здесь. Покупает верблюдов для снабжения леджуна.

– Я квестор, – улыбнулся Лусус, – моё имя звучит сложно для вас, потому, почтенный аль-Муназир, ты можешь называть меня Лусус аль-Аввиль.

– Прости, почтеннейший, не припоминаю тебя, – вежливо наклонил голову аль-Муназир, – но ты назвал моё имя. Мы знакомы?

– Я встречался с достопочтенным Умейя, – ответил Лусус, – и видел тебя среди его воинов.

Хозяин как-то странно, подозрительно нахмурившись взглянул на квестора и аль-Муназир это заметил, однако причину не понял. Аз-Заид же удивился вездесущести ар-руми, ведь первая вексилляция Третьего Киренаикского легиона, «леджуна из Мисра», совсем недавно, буквально на днях прибыла в Набатею. При этом большая часть легиона всё ещё находилась в Египте. Откуда же ар-раис Лусус, с прозвищем, подчёркивающим его звание «большого начальника», мог знать Умейя ас-Салаба, почтенного каида, вождя рода Бану ас-Саиф?

Аль-Аввиль – «первый».

А тот смотрел на аль-Муназира так, что человек пустыни ощутил себя ничтожным жуком, коего поднесли на кончике пальца к глазам, дабы разглядеть получше.

Однако, слова ар-руми его не удивили. Дядюшка действительно встречался уже с чужаками. Те рассчитывали, что Бану ас-Саиф останутся в стороне от их дел с самозванцем Малику, что не пожелал отдать Набатею Руму и поднял восстание. Год назад успех пришельцев ещё не выглядел неизбежным, ибо из земли аш-Шам их войско пришло не очень большое. Ныне, похоже, к ним прибыли подкрепления.

Так что словам этого Лусуса аль-Муназир не удивился. Вот только его самого среди переговорщиков не мог припомнить. Впрочем, дядюшка ас-Салаб привечал чужаков в очень узком кругу. Младший племянник видел их лишь мельком.

– Почтеннейшие, может мы продолжим беседу в доме? – спросил хозяин.

– Действительно, не пристало держать гостя в дверях, – улыбнулся ар-руми.

И верно, как у себя дома командует. Они все теперь так? Решили, что в любой дом дверь можно распахивать своими немытыми голыми ногами?

Вслух аль-Муназир ничего не сказал и своего раздражения никак не выказал. Однако в покоях купца оно только возросло – аз-Заид щёлкнул пальцами и указал вошедшим рабам на чаши и кувшин, что стояли на низком столике в центре комнаты. Рабы унесли их.

Неужели они пили вино⁈ Какой грех… Ладно бы купец принадлежал к «заблудшим», но Бану ас-Саиф прежде полагали его истинным последователем Отца. Какая мерзость…

По приказу хозяина принесли верблюжьего молока. Выпили. Ар-руми и купец быстро свернули свою прежнюю беседу. Обсуждали они покупку верблюдов для нужд проклятого леджуна, тут аз-Заид не обманул.

Далее речи неспешно потекли о погоде, новостях, слухах и ценах. С расспросами о цели визита нового гостя не приставали, это было невежливо.

В какой-то момент аль-Муназир ощутил потребность облегчиться и смущённо испросил у хозяина позволения посетить мартах. Раб проводил его.

Возвращаясь, он услышал обрывок разговора купца и ар-руми.

– Повезут ещё кедр, – сказал Лусус, – потребуются телеги. Много телег.

– Кедр? Зачем он? – спросил купец.

– Храмы. Пальме велено строить храмы. И не только строить, но и перестраивать.

– Что это значит? – нахмурился аз-Заид.

– Вернее, про перестройку я, пожалуй, погорячился. Но статуи Пальма поставит повсеместно. Дионис в храмах Душары. Минерва в святилищах Аллат. Вряд ли здесь будут ваять, скорее привезут из Сирии.

– Женщина в шлеме – ещё куда ни шло, но голый муж со срамом напоказ, это же грех! – возмутился купец, – как в такой храм зайти женщине? Да и богобоязненному мужу не пристало. Вы оскверните их! На сторону Малику встанет вся Набатея!

– Арабия Петрейская, – поправил Лусус и заметил, – по правде, мне это не по душе. Но у Пальмы прямой приказ. Он будет исполнять. Этот ваш Душара удостоится статуй. Но главное – храмы Юпитеру. Что же до смутьянов Малику… До зимы весь Третий Киренаикский будет здесь.

Аль-Муназир вернулся в комнату. Купец бросил на него быстрый взгляд, и сделал повелительный жест в сторону одного из рабов, указав на блюдо со сладостями, стоявшее далеко от гостя. Раб подскочил к аль-Муназиру и принялся учтиво предлагать ему отведать изысканные кушанья. О некоторых сын пустыни прежде только слышал.

Аз-Заид пробормотал:

– Воистину, твои речи изрядно смущают мой слабый ум, о, аль-Аввиль.

Лусус усмехнулся.

Купец посмотрел на другого гостя.

– О, достойнейший аль-Муназир, прости, если я покажусь невежливым, но душа моя пребывает в предвкушении твоего рассказа! Что привело почтенного племянника достославного Лиса Пустыни в мой скромный дом?

Рассказывать об этом в присутствии голомордого аль-Муназир категорически не желал. Однако дело как раз касалось ар-румийюн, вернее, их раб-хейла, самого главного начальника. Попасть к нему лично аль-Муназир и не надеялся, потому Умейя ас-Салаб и послал его к купцу. Тот имел связи с чужаками. А тут на ловца и зверь бежит. Потому аль-Муназир, коротко поразмыслив, заявил:

– Могучий каид Умейя ас-Салаб, да пребудет с ним благосклонность Всемогущей, выражает своё почтение людям Рума и намерен преподнести дар могущественному раб-хейлу, Курнелусу Пальме. Мне, недостойному, выпала честь доставить сей дар вождю Бану ад-Ди’ба.

– Сыновьям волчицы, – улыбнулся Лусус, – поистине, могучий каид – настоящий поэт! Да пребудет с ним милость аль-Уззы.

Аль-Муназир нахмурился. Ему показалось, что Лусус откровенно насмехается. Даже и хозяин, судя по его вытянувшемуся лицу склонялся к той же мысли.

– Что же, верно, сам Водитель караванов направлял твоего верблюда, о аль-Муназир! – воскликнул Лусус, – воистину, ты прибыл в нужное место и время!

– Объяснись, – попросил посланник.

– Я вхож в покои Пальмы и с радостью передам ему дар достопочтенного Умейя ас-Салаба.

– Бану ас-Саиф благодарны тебе за это, уважаемый. Мы будем рады видеть тебя в наших шатрах, – аль-Муназир поклонился.

– Почту за честь, – ответил столь же учтивым поклоном голомордый ар-руми, – откроешь ли ты мне сущность дара, дабы я мог поднести его наиболее подобающим образом?

– Это рабыня, – небрежно ответил аль-Муназир, – танцовщица. Она миловидна, обучена тридцати трём способам любви и весьма искусна.

– Прекрасный дар. Я постараюсь, чтобы Пальма остался доволен.

– В таком случае моя задача исполнена, о аль-Аввиль! И я могу отбыть в обратный путь.

– Разве стоит спешить? Ты не хочешь задержаться в Босре?

– Увы, почтенный Умейя ждёт моего скорейшего отчёта.

Аль-Муназир учтиво раскланялся. Хозяин долго и многословно уговаривал его не спешить и отдохнуть с дороги. Предлагал расслабиться с двумя красивыми рабынями. Сын пустыни столь же цветисто восхвалял гостеприимство этого дома и сетовал, что остаться никак не может.

Забрав верблюда, он, однако, не покинул город, а направился в хан. Который здесь, благодаря нечестивым голоногим яунам всё чаще называли фундук, или, совсем уж язык сломаешь – пандокеон.

Хан, фундук (араб.), пандокеон (греч.) – постоялый двор.

Дядюшка, конечно, ждал его с нетерпением, но более всего каида интересовало, понравился ли подарок Пальме. А это ещё предстояло выяснить. Скрытно.

Тем временем дар стараниями купца и квестора был доставлен получателю, наместнику Сирии и новообразованной провинции Арабии Петрейской, легату Авлу Корнелию Пальме.

Аз-Заида дальше вестибула дворца, прежде принадлежавшего царям Набатеи, не пустили. Покрывало с рабыни-танцовщицы квестор сдёрнул лично.

Легат, седеющий, по-военному подтянутый муж лет сорока пяти цокнул языком.

Под скромным дидаром обнаружилась девица, одетая лишь в золотые украшения. Всю дорогу от шатров Бану ас-Саиф она, конечно, ехала не в таком виде, но уже в доме купца подготовилась произвести впечатление на Пальму.

– Хороша, – холодно произнёс легат, не изменившись в лице, как и подобало римлянину строгих нравов.

Он посмотрел на квестора. Тот смущённо улыбнулся. Во взгляде легата читалось: «Ну и что мне с ней делать?»

– Сегодня ужин, – напомнил квестор.

Да, верно, собирались устроить небольшую пирушку в честь прибытия когорты Бовия Целера.

Уже почти год Пальма торчал здесь с вексилляцией Шестого Железного. Поначалу казалось, что дела идут неплохо и варвары после смерти царя Раббэля под руку цезаря перейдут мирно, но не выгорело. Взбунтовались мерзавцы. И сил стало не хватать. Однако, легат продолжал отписывать Траяну реляции, мол – «всё идёт, как по маслу». И не вызывал из Сирии весь свой легион. Всё потому, что ранее уверил цезаря – затруднений не предвидится. У Раббэля нет наследника и местная знать разобщена. Варвары не объединятся. Да и вообще, многие будут только рады отдаться под власть Рима. Основана эта уверенность была на успешных союзнических отношениях с Набатеей в годы Иудейской войны.

Однако, дарами, как оказалось, никто ар-румийюн встречать не собирался. Началась изнуряющая война с неуловимым врагом, который не выводил войско в поле. Против такого, вообще-то, не легионы были потребны, а ауксилларии, и лучше из восточных провинций. Но кто-то донёс цезарю, что Пальма завяз и Траян велел Третьему Киренаикскому переместиться из Александрии в Босру. Ну, хотя бы Пальму оставил во главе провинции, верно, в счёт давней дружбы и прошлых заслуг. Дал ещё одну возможность исправить дела.

Киренаикские «мулы» прибыли не все сразу. На днях вот явилась когорта Бовия. Но уже неплохо. Ему тут все были рады. Кроме легата, который таил досаду, но на людях изображал дружелюбие и благодарность за помощь.

В общем, в честь трибуна сегодня ужин. Соберутся и вновь прибывшие, и начальство Железного.

– Ты намерен развести тут греческие непристойности? – проворчал Пальма.

– Симпосион, – с улыбкой возразил квестор, – приятную застольную беседу. С расслабляющими зрелищами.

– Ладно, валяй. Пусть спляшет.

– Полагаю, понадобятся музыканты?

– Вот и найди.

Вечером в триклинии собралось девять человек. Сам Пальма. Прибывший Бовий. Трибуны Железного. Квестор.

Стемнело. Рабы опустили с потолка большой, похожий на колесо лампарий, разлили масло по ёмкостям, подожгли фитили, подняли обратно.

Римляне выпили. Закусили. Потрепались о знакомых. Бовий рассказал александрийские сплетни. Ему наплели с три короба о здешних нравах. Пока от местного финикового вина ещё не двоилось в глазах, сыграли в «мелькание пальцев».

Кровь по жилам побежала быстрее и потребовала ещё чего-нибудь бодрящего. Пальма велел доставить свой подарок.

Сначала вошли двое музыкантов. Один принёс барабан-рик. Другой, седой длиннобородый, сморщенный, как изюм старик, сел на пол и положил на колени большой многострунный канун.

Замелькали над струнами сухие и морщинистые, но всё ещё ловкие пальцы, извлекая мелодичный звон.

Она вошла бесшумно, как тень, закутанная в дидар. Хрупкая, с кожей цвета тёмного мёда. Повела плечами, и плотная тёмная ткань распласталась на полу. Золотые браслеты не звякнули, они сейчас были скрыты намотанными на запястья алыми лентами. В мелодию кануна вплелись басовые ноты – одобрительное гудение, рождённое мужскими глотками.

Она замерла в центре мозаичного круга, опустив голову, руки скрещены на груди – статуя, ожидающая, что милостивый бог наделит её душой.

Первый удар барабана заставил вздрогнуть её плечи.

Пламя лампария затрепетало, будто от вздоха.

Второй удар поднял её голову. Из-под длинных ресниц блеснули тёмные, бездонные глаза, в которых плясали отражения языков пламени. Она не смотрела ни на кого в отдельности, её взгляд был обращён куда-то вдаль, за стены, в пустыню, к далёким звёздам.

Её танец начался медленно, словно ленивое пробуждение змеи. Плавные, гибкие движения бёдер, извивы рук, будто рисующих в воздухе невидимые символы. Пальцы, украшенные кольцами, трепетали, подобно крыльям пойманной бабочки.

Но ритм ускорялся. Барабан бил чаще, спешил за ним и звенящий перебор кануна. Её тело откликалось на каждый звук, на каждый щипок струны. Вот она закружилась, и распустила ленты, что спиралями взметнулись из её рук, как раскрывшийся в ночи дивный цветок. Босые ноги отбивали сложный ритм по холодному мрамору.

В ней не было ни капли стыда или покорности. В этом танце она была не рабыней, а самой настоящей богиней, духом пустыни, диким и прекрасным. Её волосы, чернее ночи, растрепались и тяжёлой волной хлестали по обнажённой спине, когда она запрокидывала голову.

Трибуны, вовсе не мальчишки-латиклавии, а старые служаки, привыкшие к грубой простоте походной жизни, замерли. Кубок легата так и застыл на полпути ко рту. Пожилой префект лагеря, чьё лицо было прочерчено шрамом от меча, тоже смотрел, не моргая, забыв про своё вино. Их заворожила дикая, звериная страсть прекрасного существа. В ритмичный бой барабана, переливчатую, то низкую и тревожную, то пронзительную и воздушную мелодию кануна вплетался звон браслетов на запястьях и щиколотках танцовщицы. Теперь их ничто не удерживало.

Музыка рвалась к небесам. Она стремилась отворить сокрытые чертоги богов и когда оставался лишь шаг до вершины, девушка обратилась вихрем, закружилась, разбрасывая по сторонам золотые блики. И на самом пике, с последним ударом барабана, она рухнула на колени, закинув руки высоко над головой, замерев в немой мольбе или триумфе.

Воцарилась тишина.

Мужчины молчали. Не прозвучало возгласов одобрения, восторженных хлопков по бёдрам.

Тишина.

Время остановилось. Люди окаменели, будто заглянули в глаза Медузы Горгоны, разве что их кожа не стала безжизненным белым мрамором. Не трепетали и огни в лампарии.

И в этом странном замершем мире танцовщица осталась единственным живым существом. Она мягко и бесшумно поднялась, скользнула к ложу Корнелия Пальмы, протянула руку к его чаше, нажала на самоцвет на одном из своих браслетов и высыпала в вино легата белый порошок. После чего легко, будто птица порхнула к выходу из триклиния.

И тут прозвучал мужской насмешливый голос:

– Вот уж не ждал от тебя такого коварства! И глупости!

Танцовщица обернулась.

Перед ней стоял, сложив руки на груди квестор. Вполне живой. В отличие от прочих окаменевших мужчин. Он улыбался.

Танцовщица попятилась. Оскалилась:

– Аль-Каум… Что ты творишь…

– Предотвращаю безрассудство.

– Не мешай мне!

– Ты сошла с ума, Узза?

Шай аль-Каум, Пастырь народа, Водитель караванов, аль-Аввиль, Первый. Добрый бог, который не пьёт вина. Он подошёл к Пальме, взял из его пальцев чашу и выплеснул её содержимое на пол.

Танцовщица, аль-Узза, злобно зашипела.

Аль-Каум вновь повернулся к ней.

Слева и справа от танцовщицы затрепетала тьма, будто чёрную непроницаемую занавеску надорвали и тусклый свет, хлынувший в прорехи, обрисовал контуры двух женских фигур.

Аль-Каум посмотрел на одну, потом на другую, и на третью, между ними, единственную, одетую плотью. Весьма соблазнительной плотью. Она изменилась. Стала… фигуристее, что ли. Раздались шире бёдра, увеличилась грудь. Да, так более пристало той, чьё имя – Любовь.

И Смерть.

Его взгляд перетекал с одной на другую.

Аллат, госпожа неба и дождя.

Манат, смертный рок.

Аль-Узза, Всемогущая. Нинсианна. Иштар. Афродита. Венера. Владычица Утренней Звезды.

– Чего вы этим хотели добиться? Что за глупость двигала вами? Вы что же, думали, убийство какого-то там легата предотвратит грядущий потоп? Это, по-вашему, стоит таких усилий?

Призрачные фигуры остались безмолвны.

– Зачем ты вмешался, аль-Каум? – прошипела танцовщица.

– Вы измельчали. Вы все. Не только присутствующие, но и все прочие. Так уныло и безыскусно боретесь с тенями, даже не глядя на тех, кто их отбрасывает. Как сказал один из моих подопечных – цепляетесь за банальную властюшку. Вы их звали обезьянами. Так вот, на самом деле – это вы обезьяны. Мелочные. Завистливые. Недалёкие. Как сказал другой мой подопечный.

Прекрасное лицо аль-Уззы снова исказила злобная гримаса.

– Я тут поспорил сам с собой, – насмешливо продолжал аль-Каум, Луций Ферон, – и проиграл. Был уверен, что после танца ты, Узза, потащишь легата на ложе и хорошенько трахнешь. С огоньком. Как некоторые говорят – на все деньги. А уж потом, как он захрапит – зарежешь. Признаю, не ожидал. Что-то новое.

– Ты только рушишь всё, аль-Каум!

– Нет. Я, как раз, пытаюсь уберечь от безвременной гибели наш мир. Который вы все откровенно просрали, заигравшись в пыли разноцветными камешками, как пятилетние дети. Вы снизошли на ступеньку, где упоённо режут друг друга человечишки, да там и остались. Один решил в каждой дыре угнездить свою гневливую жопу, узурпирует чужие нити направо и налево, и даже не задумывается, куда всё катится. Остальные бегают у него под ногами, рубятся прутиками и кричат: «Падай, ты убит!» Совсем с ума посходили – травят римского легата! В полной уверенности, что легионы после этого куда-то сразу денутся!

– А ты, что, лучше? – прошипела аль-Узза, – смотрите, какой взрослый! А по сути-то – завидущая скотина!

«Пастырь народа, господин трёх нищих пастухов», – вздрогнула тьма там, где мерцала прозрачная фигура Манат.

– Ну, три – не три, на плоть пока хватает, – усмехнулся Шай аль-Каум, – если не размениваться на игры, подобные вашим.

«Ты смешон в своей уверенности, будто смертные ослепнут, узрев твою красоту», – дохнуло холодом со стороны Аллат.

– Да, – неожиданно легко согласился Падший, покрутив на пальце перстень с изображением павлина, – я никогда не скрывал, что более других удручён нынешним космосом и готов потратить всю вечность ради восстановления справедливости.

Космос – «порядок».

Да. Всё так. Он, некогда Первый, ныне ничтожен и слаб. И даже здесь, в пустыне он – вор и обманщик, что довольствуется объедками со стола этих трёх сестёр. Он, достойный вести за собой народы, пал ниже некуда.

– Чего ты хочешь?

– Обычно этот вопрос задаю я, – он усмехнулся.

Тишина. Звенящая. Пронзительная. Тьма ожидала ответ.

Он вынужден, едва ли не униженно, просить о помощи против более сильных, могущественных незаслуженно. Тех, что постояли в стороне, когда он сделал шаг вперёд и потерял едва ли не всё. И эта попытка унизить их самих вызвана неодолимой жаждой самоутверждения. Жаждой справедливости.

Какая же это мука – видеть конец всего и всем своим существом осязать слепоту нынешних князей мира, шагающих в бездну. Унижаться, ради спасения всех. Выпрашивать услугу, столь мелочную, что она вызовет хохот всего Мироздания. Лишь потому, что он один видит – величественный храм не возникнет, пока не заложишь в его фундамент невзрачный камень.

Он называл эти камни своими самоцветами.

Тьма ожидала ответ. Но никто более не произнёс ни звука. Слова были не нужны. Зазвенели иные струны.

«Прости меня, Узза, что привлëк твоë внимание столь неприятным для тебя способом. Мне нужна помощь. Услуга. Не от тебя, Утренняя Звезда. Но от тех, кто задолжал тебе, погубив твоего избранника, и до сих пор не расплатился».

«Чего ты хочешь, Несущий Свет?»

Глава I

Безумие

Филиппы, окрестности города, вилла Артемидора

Его захлёстывала паника, липкая и вяжущая, она пожирала все мысли. Едва сведённым судорогой пальцам удавалось нащупать крошечный, еле ощутимый выступ на скользкой стене – они тотчас соскальзывали. Стены проклятой ямы будто живые, они вздрагивали от прикосновений, дышали, временами по ним пробегала волна. Ноги засасывала жидкая глина. Казалось, что где-то там внизу утробно чавкает неведомая тварь. А может она уже сожрала его, и он проваливается в желудок.