Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

Он с усилием обернулся. Где-то позади маячил тёмный силуэт Рогатого.

Вот же сукин сын, чего он ждёт?

И вдруг Палемон понял. Бассарей не здесь. Вернее, сейчас в тонком мире лишь малая часть его сущности, одна только тень. Он заперт в теле смертного и не может его покинуть. Никак. Вернее, есть способ. Через который не так давно прошёл сам Палемон.

Рогатый должен умереть.

Но умирать он не желает.

– Ублюдок… – прошипел Палемон, – за тебя напрягаться другим?

Он снова исподлобья взглянул на Гекату.

Ну что, ещё один рывок? Как бы он не стал последним.

И могучий атлет, некогда сильнейший из смертных, снова рванулся в бой. Поединщики столкнулись. Была бы эта женщина человеком, Геракл переломал бы ей все кости. Но увы, его могучее тело – лишь иллюзия.

Они вновь превратились в два вихря, золотистый и чёрный, закружились, закручиваясь в двойную спираль. Золотистый вихрь становился всё тоньше, а чёрный наоборот, раздувался. Он одолевал. А потом вдруг взорвался, пронзив пространство тысячами тончайших игл.

Палемон распластался на полу, на спине, раскинув руки, будто гвоздями к нему прибитый.

– Мусорщик, ты был хорош, – проговорила Геката, – отдаю тебе должное.

Пространство снова начало стремительно меняться. Его вспороли белые лучи, заплясали тени.

Вновь коридор, один из многих в чертоге Залдаса. Деян поднялся на ноги, топнул левой, будто что-то проверяя. Усмехнулся. Шагнул вперёд, взялся за медное кольцо, ручку двери, и рванул её на себя.

– Ну здравствуй, Дарса.

Ксенофонт зашипел и с воинственным криком взвился вверх, выставив вперёд передние лапы, с выпущенными когтями. Прямо в лицо.

Деян страшно закричал, оторвал от себя кота и с силой отшвырнул прочь. Ксенофонт ударился об угол кровати и упал.

Дарса тоже закричал и бросился к другу. Деян отшатнулся назад в коридор. Всё его лицо было в крови. Кот полоснул когтями прямо по глазу.

Ксенофонт не шевелился. Дарса схватил его на руки.

В этот момент русобородый, ставший одноглазым, резко повернулся налево и вскинул руку с мечом, отразив удар возникшего из темноты Диогена.

Лязгнула сталь.

– Какие люди! – злобно прошипел Деян.

Следующий выпад Луция он сбил в сторону, клинок лязгнул о камень, а одержимый, стремительно сместившись, толкнул Диогена, усилив его собственное движение, заставив провалиться вперёд. Луций лбом врезался в стену и рухнул на пол без чувств.

– Сдаётся мне, господа, это была комедия! Безрукий против безногого!

И тут из тьмы возникла Фидан. Её натиск был столь стремителен, что одержимый попятился.

…Не мечом, а платочком махала. Меч блестел в свете костра, со свистом рассекал воздух. А Фидан вертелась на четыре стороны, не сбиваясь, не замедляя темпа.

«Всё это баловство и забава. В настоящем бою от такого толку не будет».

Забава.

Ловкости девушки и отточенности движений немолодой мастер, никогда не бывший воином, поначалу ничего не мог противопоставить и пятился. Вот только каждая мышца его, каждая частица тела ныне подчинялась всецело чужому разуму. И тот, оценив противницу, перехватил инициативу и перешёл в наступление.

Дарса ревел в голос. Ксенофонт не отвечал, глаза его закрылись.

Одержимый, исцелённый совершившей нисхождение Гекатой, вдруг начал двигаться стремительно и уверенно, будто владеть мечом его учил сам Збел. Теперь уже Фидан выдерживала его натиск с трудом, ей оставалось лишь пятиться.

В какой-то момент он почти достал её и, разрывая дистанцию, Фидан споткнулась и упала. Через мгновение вскрикнула, одержимый выбил у неё из руки меч. Левой ногой, той самой, которая у мастера была искалечена, обутой в легионерский закрытый башмак с толстенной подошвой, подбитой гвоздями.

Гарда у испанского гладия круглая. Меч покатился по полу в тень. Деян наступил на руку Фидан. Хрустнули кости. Девушка закричала.

Одержимый усмехнулся.

Фидан, сжав зубы, смотрела на него. На лбу её выступили капельки пота. В глазах плескалась… нет, вовсе не ненависть. Боль. И… сострадание.

– Деян… Это не ты… Прогони её, борись с ней!

Одержимый широко улыбнулся. Выглядел он страшно. Одного глаза нет, вместо него кровавая рана.

– Не докричишься, дура.

Она оскалилась, как волчица. Взгляд изменился.

Деян вдруг поморщился.

– Сильна ты, сучка. Но и такое со мной не пройдёт. А тебе верну той же монетой.

Фидан захрипела, левой рукой схватилась за горло, будто пыталась оторвать невидимые пальцы.

– Я не убью тебя, – произнёс одержимый, – сейчас все твои друзья закончатся, и мы пообщаемся. Не уходи никуда.

Он повернулся. За его спиной возвышалась фигура… нет, не Рогатого. Морок развеялся. Перед Деяном стоял высокий широкоплечий старик в одежде дакийского тарабоста, в шапке с серебряным ободком. Он был почти безоружен, только нож на поясе.

– Похоже, это всё, Бассарей. Совсем необязательно было доводить до такого. Мог бы просто отдать мальчишку и дальше коптить тут небо в полном достатке. Хоть целую вечность. Но ты и твой сучонок разозлили меня.

Деян коснулся окровавленной глазницы.

– Сейчас ты сдохнешь. Навсегда, Бассарей.

– Ты уничтожишь Договор, – произнёс Залдас.

Это были его первые и последние слова.

Деян расхохотался.

– Ты не представляешь, насколько мне насрать! Не для того ли ты создал мальчишку?

Одержимый шагнул вперёд. Старик выхватил нож.

– Да неужели? – удивился Деян, – ну давай, помашемся.

Он не успел закончить фразу, как старик вонзил нож себе в сердце. Ноги его подломились и грузное тело распласталось на полу.

Лицо Деяна исказила гримаса ненависти.

– Ах ты, трусливый сукин сын! Беги, прячься! Забейся в самую тёмную нору и трясись там тысячу лет!

Деян вдруг резко повернулся, взмахнул мечом и отбил летевший в бок клинок. Дарса проворно отпрыгнул. Меч Фидан он нашёл без труда.

– Ты убил Ксенофонта, – процедил мальчик, – а я убью тебя.

На лице одержимого отразилось удивление. Дарса бросился в атаку.

Его размашистые удары Деян отражал играючи. Вредить мальчику он, конечно же, не собирался.

– Это игра такая, малыш?

Лёжа на полу, стиснув зубы, Фидан наблюдала за этим поединком. Зажмурилась, продолжая видеть танцующие фигуры, сотканные из тусклого света.

Пространство вокруг неё начало расширяться. Она увидела чёрные деревья, реку, большой костёр. Странный какой-то. Огонь не рыжий, а белый. Серебряный свет луны, синие сумерки.

Молодой русоволосый мужчина с костяным амулетом на груди обернулся.

– Деян, вернись! – позвала Фидан, – прогони её! Я знаю, ты сможешь!

Мужчина нахмурился, в глазах удивление. Он будто пытался что-то вспомнить. Из-за его спины появилась обнажённая женщина. Длинные черные волосы, две седых пряди обрамляли лицо. Она обняла его, обвила, как змея.

– Мой…

Фидан размазывала слёзы по щекам.

Обернись,

Светом стань,

Разорви череду серых дней.

Эта песня не для него. Поможет ли? Но при первых же словах Деян вздрогнул. Он и правда отчаянно что-то пытался вспомнить.

А в яви Дарса отчаянно наседал на одержимого. Тот пятился, уклоняясь от его размашистых ударов. Притворно, конечно же. Он улыбался, и от этого был ещё более страшен.

За спиной Дарсы воздух задрожал, будто марево в пустыне, и проявилась фигура Палемона. На его лице застыло отчаяние и бессилие. Теперь он мог лишь наблюдать.

Но на сей раз он явился не один.

Призрачная фигура в длинных белоснежных одеждах. Совершенное прекрасное лицо. И могучие крылья за спиной.

– Палемон! – воскликнул ангел, – нисхождение! Сверши его!

– В кого⁈ – в отчаянии крикнул Палемон.

– В мальчика!

– Я не могу! – суровое лицо Геракла исказилось от ужаса, – он сойдёт с ума! Я убью его!

– Нет! – в голосе ангела торжество, – он был создан для этого! Нисхождение не повредит ни ему, ни тебе! Это его предназначение! Он – оружие!

Лицо одержимого исказилось гримасой злости.

– Ах вы, ублюдки!

Дарса вдруг отшатнулся, охнул. В следующий миг глаза его зажглись огнём. Он улыбнулся. Очень нехорошо улыбнулся.

– Деян, миленький, очнись! Прогони её! Ты можешь!

Первый же выпад Дарсы достиг цели. Раненный в бедро одержимый отпрыгнул. Сжал зубы.

– Мусорщик…

Клинки вновь скрестились.

– Деян, очнись!

– Я плохой колдун, царевна. Никудышный… Великий грех совершил, нельзя чужую волю своей подчинить. Любовь, это от богов милость, и нельзя её обманом или хитростью получить. Ничего у меня не вышло, прознала она о привороте, и сказала, что теперь я за свой грех буду мучиться, пока не искуплю.

– Сейчас твоё искупление, мастер! Изгони её, освободи душу! Ты же добрый, хороший человек! Я знаю!

Он слабо улыбнулся.

Деян вдруг улыбнулся и опустил меч, а Дарса уже не мог остановить летящую вперёд руку, и острая сталь пронзила живот мастера.

Он охнул, упал на колени, но улыбка не покинула его уста.

Раздался жуткий нечеловеческий визг, такой, что стены задрожали.

Дарса выпрямился и недоумённо смотрел на противника. Огонь в его глазах погас.

– Я думал… никогда… от неё… не избавлюсь… – прошептал Деян и добавил совсем еле слышно, – спасибо…

Глаза его закатились, он завалился на бок.

Над его телом мерцала призрачная фигура женщины-драконицы. Она кричала, запрокинула голову назад и раздирала когтями свою грудь. Тело таяло на глазах, будто уносимое ветром, но не исчезало в никуда.

За спиной умирающей Гекаты стоял черноволосый мужчина. Он раскинул руки и впитывал струящийся белый огонь. За его спиной развернулись большие чёрные крылья, уже никакие не обрубки.

– Свершилось!

Вспыхнул ослепительный свет и из него шагнули три сияющих крылатых фигуры.

Загремел голос, невыносимый для человеческих ушей. Дарса упал на колени и скорчился. Как и Фидан, которая подтянула ноги к животу, будто младенец. Как и Луций, который только-только пришёл в себя и, стоя на четвереньках, безуспешно пытался подняться на ноги. Явление новой силы буквально отшвырнуло его.

«Они не для тебя. Уходи. Возвращайся во тьму».

– Нет! – засмеялся Первый ангел, «Несущий свет», – дело сделано! Справедливость восстановлена! Я больше не буду пресмыкаться! Вся она теперь моя! Сила! Мы сыграем на равных!

«Никогда мы не будем на равных. Уходи».

Фигура Падшего таяла. Последнее, что увидела Фидан, был его взгляд, направленный на неё.

«Я ещё вернусь за тобой, дорогая! Твой долг перед ней теперь мой. Так сказать – по наследству. Ты крайне интересная особа!»

Он исчез. Померк свет. Дарса, Фидан и Диоген, который, наконец, смог встать, остались одни. Но стены продолжали дрожать. Причём всё сильнее. С потолка сыпались мелкие камни. Пещера рушилась.

Диоген скрипел зубами, ему было невыносимо стыдно. Тот ещё воин оказался. Никому толком не помог, никого не спас. Без него справились.

– Надо уходить, – прошептала Фидан.

Лицо её исказила гримаса боли.

Дарса метнулся в келью и вынырнул оттуда с безжизненным телом Ксенофонта на руках.

– Уходим!

* * *

Дардиолай знал, что это конец. Стрикс был невыразимо сильнее. Он двигался так быстро, что временами Збел его просто не видел. Какое-то размазанное в пространстве пятно.

Они оба были в крови, Дардиолай и Бергей. Оборотень ярился, но тоже ничего не мог сделать.

– Зря, – проговорил Алатрион, – зря не обернулся. Мы бы и тогда не сыграли на равных, но всё же куда больше шансов. Глупо.

Дардиолай стоял на коленях, опираясь одной рукой об пол. Один меч он сломал, второй всё ещё держал в руке. Распорото бедро. Сломаны рёбра и ключица. Пальцы стрикса пробили ему мышцы живота, которые Фидан считала каменными. Второй такой же удар пришёлся рядом с сердцем. Человеку хватило бы и малой доли таких ран. Збел знал, что сегодня он непременно умрёт.

Бергей выглядел не лучше. Лежал на спине без чувств, серая шерсть по всему телу мокрая от крови.

Они не сдюжили даже вдвоём.

«Зря не обернулся».

Эта мысль жгла душу. А если бы… Может быть удалось бы…

Збел посмотрел на Бергея.

«Выбирать ты будешь дважды и первый твой выбор предопределён, а второй нет».

Он тяжело поднялся, сам удивляясь, что ещё может стоять. Всё же отпущено ему побольше, чем человеку. И на том спасибо.

– Нет, сука… Я умру, как человек.

– Что ж, уважаю выбор, – проговорил стрикс и атаковал.

Збел, собрав последние силы, ударил. И зацепил тварь. Всего лишь третий раз за весь этот бой.

Алатрион отскочил, зажимая бок. Оскалился, обнажив длинные клыки.

– Неприятно? – невозмутимо поинтересовался Дардиолай.

И вдруг звёздное небо над их головами исчезло, сменившись тёмным сводом пещеры. Стены задрожали. Одна из колонн упала.

Алатрион отступил на три шага, вслушиваясь. На лице его промелькнула тень тревоги.

– Неужели? Вот, значит, как…

Он снова оскалился и посмотрел на Дардиолая.

– А вы молодцы. Надо отдать вам должное. Она недооценила и поплатилась.

«Что происходит?» – подумал Збел, мутным взором обводя дрожащие стены.

Упала ещё одна колонна. И ещё.

– Но меня вам не взять.

Он выглядел рассеянным, будто отчаянно вслушивался во что-то. Менялась ткань мироздания.

– Вы лишили меня моей награды…

В этот момент в мегароне появились Фидан, Дарса и Диоген.

Алатрион резко повернулся к ним и Збел тут же атаковал. Они вновь затанцевали. Стрикс исчез и появился снова позади Дардиолая. Фидан вскрикнула. Збел, резко повернувшись, взмахнул мечом наудачу. Стрикс отпрянул, клинок пронёсся в пяди от его лица.

Бергей пошевелился, тяжело перевернулся на живот и попытался встать на четвереньки.

– Заберите Бергея! – крикнул Збел, – и уходите!

Алатрион напал снова. Збел каким-то чудом уклонился и достал клинком его плечо. Стрикс вновь разорвал дистанцию.

– Сейчас тут всё рухнет!

– Я не уйду без тебя! – крикнула Фидан.

– Беги, Солнце! Спаси детей!

Ей будто пощёчину влепили.

– Детей?

– Уходи!

Он отвлёкся и стрикс прорвался к нему, выбил меч и впился зубами в шею.

Фидан закричала. Хотела бросится к нему, но Диоген схватил её за рубаху и потащил прочь.

Дарса метнулся к брату. В глазах его снова горел огонь и он, десятилетний парнишка, закинув себе на плечи лапу здоровенного оборотня, сумел выпрямиться.

Бергея трясло, когти укорачивались, втягивались волоски шкуры.

– Бежим!

Фидан орала, как безумная. Атарион выпустил Дардиолая и тот осел на пол. Упало ещё несколько колонн. С потолка сорвался огромный камень и превратил дубовый массивный стол в груду щепок.

Алатрион повернулся к беглецам и двинулся к ним, заметно хромая.

Фидан вцепилась за выступ камня и не давала Луцию утащить себя. Мысли её скакали галопом, она не знала, что предпринять.

Бергей, всё больше походивший на человека, избитого, окровавленного юношу, выпрямился. Мелкие раны исчезали на глазах, но тяжёлые, едва не отнявшие его жизнь, всё же забрали последние силы. Зато Дарса сейчас был настоящим юным Гераклом.

Алатрион хромал, но не останавливался, а мегарон за его спиной рушился всё быстрее.

Дардиолай пошевелился и тяжело приподнялся, зажимая рукой шею. Меж пальцами сочилась кровь. Опираясь на одну руку, он на коленях пополз за Алатрионом.

– Надо уходить!

Диоген оторвал Фидан от камня, за который она цеплялась и, обхватив правой рукой за пояс, помогая себе культёй, тащил прочь. Бергей и Дарса опередили их и уже выбрались.

Стрикс почуял движение за спиной, обернулся и некоторое время раздумывал. Дардиолай продолжал ползти.

Стрикс снова посмотрел на Фидан, как видно решил, что полумёртвый Дардиолай уже не представляет угрозы. Он был страшен, с клыков капала кровь.

Кровь её мужа, её Солнца.

Збел поднял голову. Их с Фидан взгляды встретились. Он слабо улыбнулся. В глазах его уже темнело, но он, собрав последние силы, как ядро из палинтона бросился на Алатриона сзади, сжал его шею в захвате. Стрикс закричал. Оба упали навзничь.

Это мгновение было последним, когда Фидан видела мужа. Свод пещеры обрушился.

…Она не помнила, как они с Диогеном бежали, не помнила, как камни падали за спиной, замуровывая её Солнце вместе со стриксом. Навсегда…

* * *

Миррина и Афанасий совсем сбились с ног, пытаясь помочь раненным. Девушка снова столкнулась с этим страшным выбором, решением – этому можно помочь, а этого следует оставить в покое, ибо уже не спасти.

Она рвала на полосы рубахи, те, что почище, не пропитаны кровью и не перемазаны грязью.

Страшные рваные раны от когтей. А также колотые и резанные. Сломанные кости. Немало бедняг сорвались со скалы, пытаясь добраться до слуг Залдаса.

Люди приходили в себя, оглядывались в недоумении и ужасе. Видели тела своих соседей и родных.

Вой и плач выворачивали душу Миррины наизнанку. Афанасий прикусил до крови губу. Он перевязал одну не слишком тяжело раненную женщину, а та, найдя чуть позже тело своего мужа, не произнеся ни слова, вонзила нож себе в шею, легла рядом с убитым и обняла его, заснув навеки.

Афанасий шептал молитву. Одну и ту же.

– Отче наш, сущий на небесах…

Без остановки, снова и снова.

Миррина перевязывала. Прилаживала обломки копий к рукам, дабы обездвижить сломанные кости. Такая помощь потребовалась женщине, той самой, с дочерью которой что-то плохое намеревался сделать Деян.

Женщина стучала зубами и держала за руку мужчину, что лежал рядом с ней. Миррина только что перевязала и его. Он едва не лишился лица. Кто-то из оборотней снёс ему кожу с головы. Один глаз залит кровью. Миррина опасалась, что видеть он не будет.

– Как тебя зовут? – спросила она женщину.

Девушка говорила с каждым, кому помогала. Непрерывно. Спрашивала имя, молодым сулила, что «до свадьбы заживёт», находила слова утешения и для старших. Уже язык еле ворочался, но она не сдавалась. Нужно говорить. Обязательно. Так ей подсказала Софроника. Сама она всегда находилась рядом, но помочь могла лишь советом. Говорила она по-гречески, но её, на удивление, понимали.

– Тармисара, – прошептала женщина, морщась от боли.

– Это муж твой?

Та кивнула.

– Вот и хорошо. Живой он! Теперь всё будет хорошо, вот увидишь.

Рядом сидела девочка шести лет. Она сначала потерялась в этом хаосе и ревела, но Софроника её нашла и привела. Теперь семья воссоединилась, все живы. А раны заживут. От этого Миррине было немного легче. На самом-то деле сердце её билось очень неровно, часто. Не могло успокоиться. Миррина не знала, что с Луцием.

Приходили в себя и римляне. Выжило их довольно много. И даже начальник, как оказалось, уцелел. Он-то и сотворил такое, от чего душа Миррины провалилась в пятки.

Марциала перевязал Афанасий. До этого пекарь помог Ретемеру, который был жив, хотя и немало пострадал.

Гай Целий, придя в себя, некоторое время сидел на камне, оглядывая страшное побоище. Потом смог встать и, пошатываясь, принялся обходить уцелевших паннонцев. Раненным легко и вовсе невредимым велел строиться.

Среди них оказался и Гней Прастина. Он был оглушён, щека изуродована, рот разорван, но нумерарий всё же приковылял к общему сбору.

Осмысление произошедшего шло трудно. Память Гая Целия не сохранила никаких оборотней. Он видел, что на его отряд напали незамиренные даки, укрывавшиеся на священной горе, которую он так долго искал.

Потому, оглядев своих воинов, Марциал приказал:

– Коматов нужно окружить и гнать в нижнее селение. Там забьём пока в землянки и дальше будем думать, что с ними делать.

– Может, просто прирезать всех? – мрачно спросил уцелевший декурион паннонцев.

– Нет, – отрезал Марциал, – я тут кое-чего не понимаю, потому следует сначала допросить.

Этот разговор услышал Афанасий и в ужасе повернулся к Софронике.

– Сделай что-нибудь!

Та мрачно помотала головой.

– Я не могу!

– Но как же⁈ Неужели ты допустишь…

– Я не могу, Афанасий! Я освободила их от чужой воли, не требуй от меня свершить такое же зло! Я поклялась ЕМУ, что дарованное мне будет приложено лишь во благо!

Пекарь в отчаянии огляделся. Марциал уже указывал ауксиллариям, кого хватать.

На Афанасия было страшно смотреть. Из глаз его потекли слёзы. А в руке блеснул нож.

– Господи, прости меня…

Пекарь шагнул к Гаю Целию Марциалу, стоявшему к нему спиной, и всадил нож ему в шею.

Марциал охнул, недоумённо обернулся и осел на землю.

Пальцы пекаря разжались, нож звякнул о камни.

Афанасий попятился на два шага. Остановился и закрыл глаза, подняв лицо к небу, словно ждал, что в этот самый миг обрушится на него божья кара.

К нему шагнул Балабол, занося меч, но вдруг будто на стену налетел. Захрипел, выронил гладий, схватился за горло. Ауксилларии в ужасе смотрели на товарища, которого неведомая сила приподняла в воздух и развернула лицом к угрюмой черноволосой девушке, стоявшей шагах в десяти позади. Правую руку она прижимала к груди, а левую вытянула вперёд так, будто это она держала Балабола за горло.

А ведь так и было.

Девушка сжала пальцы. Гней Прастина захрипел и обмяк. Его безжизненное тело распласталось на камнях.

Фидан мрачно обвела взглядом паннонцев и произнесла:

– А я никому клятв не давала. Вы никогда не были здесь. Ступайте прочь.

Ауксилларии послушно потянулись вниз по склону.

Фидан смотрела им вслед, положив левую руку на живот. Больше она не произнесла ни слова.

В сотне шагов в стороне Дарса, заливаясь слезами, копал ножом маленькую могилу…

* * *

Диоген, спотыкаясь на каждом шагу, подошёл к Миррине. Она всхлипнула и бросилась на шею. Луций обнял её, прижал к себе изо всех сил. Он хотел что-то сказать, но в горле стоял ком, никаких слов не осталось. Он вдруг почувствовал, что перед глазами всё расплывается и поднял голову, чтобы Миррина не видела слёз.

Они остались живы, сумели спастись в безнадёжной битве. Даже победили. Но радости не было. Слишком высока оказалась цена.

Никто не заметил, как Софроника оказалась рядом с Фидан. Сарматка равнодушно взглянула на неё. Глаза пусты, безжизненны. Правая рука у неё была сломана чуть выше запястья. Фидан прижимала её к груди, поглаживала пальцами левой, молчала, сжав зубы. Помощи не просила.

– Не верь ему, он не сможет сделать то, чем грозил, – тихо произнесла Софроника.

Фидан вздрогнула, Софроника смогла проникнуть в её мысли и ответить на невысказанный вопрос.

– Я не боюсь его, и её не испугалась, – ответила девушка мрачно, – когда придёт мой час уйти за реку, там встретит меня Молния.

– Не стремись к скорому свиданию с ним, Фидан, – грустно проговорила Софроника, – путь твой далёк и долог.

Она могла бы добавить ещё – «тёмен и тернист», но не решилась.

– И враги за каждым кустом? – спросила Фидан.

Софроника молчала, внимательно глядя на неё. Сарматка отвернулась и смотрела вдаль. Лицо её разгладилось. Она сама себе успокоила боль, хотя, конечно, надо ещё руку взять в лубки.

– Да, – ответила, наконец, Софроника.

Фидан, по-прежнему не глядя на неё, коротко кивнула.

– Ты думаешь сейчас, что осталась совсем одна, а Падший будет преследовать тебя. Это так, но и не так. У тебя есть друзья, хоть ты их почти не знаешь. Они помогут тебе.

– Я не одна, – сказала Фидан, по-прежнему не глядя на Софронику.

Она положила руку на живот и смотрела на солнце, коснувшееся вершины горы.

Они помогли уцелевшим спуститься в долину, где пробыли пять дней. Миррина и Афанасий совсем сбились с ног. Лечили, помогали, говорили с людьми.

За это время Фидан самолично вывела выживших римлян на день пути от долины. На Снежинку она запрыгнула легко, рука на перевязи не помешала. Потом вернулась.

– Они не вспомнят дорогу сюда, – сказала сарматка, – как и то, что вообще здесь были.

Позже она поднялась на гору, к пещере. Положила руку на холодные камни, запечатавшие вход и долго стояла так, будто вслушиваясь во что-то. На щеках её блестели слёзы, но никто их не увидел. И не увидит больше никогда.

Много здесь было труда для целительницы разума. Софроника никого в этот раз из подобных себе не призывала. А вскоре у неё нашлась помощница – Гергана. Бабка и прежде была сильна душевно, а теперь случившееся будто ещё сильнее закалило её. Она лечила Диду, который выжил, хоть и был опасно порван когтями, а ещё говорила с каждым, нашла слова для старых и малых. Софроника стояла за её плечом и одобрительно кивала.

Пришла пора решать, что делать дальше. Они сидели у костра.

– Я бы хотела вернуться на юг, – робко произнесла Миррина, зябко поёживаясь, – холодно здесь.

– В Филиппы нельзя возвращаться, – сказал Луций и посмотрел на Афанасия.

Пекарь был мрачен, задумчиво шевелил палочкой багровые угли.

– Я не могу не вернуться, – сказал он, – пастырь должен оберегать агнцев от волков.

Он мрачно взглянул на Софронику.

– Многие спаслись, – сказала та, – ушли в Дат, Неаполь и Аконтисму.

Накануне она открылась пекарю, что община христиан подверглась гонениям в его отсутствие.

«Ты знала и не сказала мне».

«Да. И я не попрошу прощения. Там бы ты неминуемо погиб».

Простить? Бог простит.

Афанасий посмотрел на Миррину и Луция. На Дарсу. На Бергея. На Фидан.

«Я не смогу и не стану держать на тебя зла за несказанные слова, госпожа Софроника. На всё воля Божья. Не твоя».

Она кивнула.

– Спаслись не все… – проговорил он негромко.

– Да…

Все долго молчали. Слышно было лишь треск пламени костра, да крик совы где-то вдали. Близилось утро. Небо на востоке начало светлеть.

– Мы говорили с Мирриной, – произнёс Луций, – поедем на Самос. В отчий дом. Наверное, поселимся там. Теперь мы муж и жена, но следует сделать всё по закону.

– Увы, она перегринка и не получит полных прав, – сказала Софроника.

– Я знаю. Что ж, это не главное. Но Дарсу и Бергея я усыновлю.

– Нет, – возразил Бергей, – я ухожу.

Дарса повернулся к нему в испуге.

– Так надо, малыш, – сказал Бергей и обнял брата, – мне нет места там. Среди людей…

Голос его дрогнул.

Дарса шмыгнул носом, но, к удивлению Диогена, не стал возражать, уговаривать. Будто тоже мгновенно осознал – так правильно. Они избрали разные пути. Два дня назад Афанасий совершил над Дарсой таинство Крещения.

«Я не буду волком».

– Куда ты пойдёшь? – спросил мальчик грустно.

– Не знаю. Наверное, на север. Мне лучше быть одному. Но я буду знать, что с тобой всё хорошо, ты среди друзей. И это согреет мне сердце.

Они обнялись. А Миррина, тоже сидевшая в обнимку с Луцием, вдруг повернулась к пекарю и произнесла с несмелой улыбкой, очень смущаясь:

– Окрести и нас, Афанасий. Ведь ты можешь это сделать?

Пекарь кивнул. Всё происходящее пока что плохо укладывалось в голове. Одно он знал точно – во всех случаях ему удалось сделать правильный выбор.

– Вот и хорошо! – улыбнулась Софроника, – а если тебе Миррина, или тебе Луций, понадобится мой совет, или просто захотите поговорить, то подумайте обо мне! Уже без жертв и молитв, а просто обратитесь, как давней подруге!

Луций с сомнением посмотрел на неё. Слова, сказанные о приближающемся крахе мира, не шли у него из головы. А минувшая битва, похоже, была всего лишь одним сражением, из многих ему подобных.

Палемон сказал, что это был «бой местного значения». Вроде и слова все знакомые, а прозвучало непривычно. И в то же время, как всё сильнее подозревал Луций – очень точно.

– А что же теперь нам ждать?

– Тварей тьмы, подобных стриксу, будет становиться всё больше, – сказала Софроника, – вовсе не одна Геката тому виной. Ойкумена изменится до неузнаваемости. Наступают сумерки богов, дорогие мои. Хотя вы уже знаете, что никакие они не боги.

«Они».

– Я вижу только один способ справиться с грядущей тьмой, – сказала Софроника, – надо, чтобы все хорошие люди объединились! Я вижу перед собой достойных, хороших людей. Начните с малого. Сделайте первый шаг и смело идите по избранному пути. И на нём вас будет всё больше и больше. Этот мой совет сработает и в нынешнее время, да и в любое другое, в какое бы не пришлось жить людям. Мы все ещё встретимся!

Фигура Софроники рассыпалась на множество белых совиных перьев. Паря в стылом воздухе и оседая на землю, они засияли на миг в первом луче восходящего солнца, а потом медленно растаяли.

Эпилог

Консульство Луция Публилия Цельса (вторично) и Гая Клодия Криспина, река Сиргис

113 год н.э. Сиргис – Северский Донец.

– Смотри-ка, не обманул старикан!

Юноша раскидал в стороны завал из сухого камыша, отбросил когда-то обломанную ураганом ветку ивы. Под ними показалось чёрное дерево. Дно перевёрнутой лодки-однодневки. Парень похлопал по нему ладонью.

– Не трухлявая бы… – проворчал мужчина, лет тридцати пяти на вид.

Почесал бороду и спрыгнул с коня. Обернулся.

Позади него стояла сарматская кибитка, запряжённая двумя волами. К ней были привязаны три лошади. Ещё на двух приехали юноша и мужчина.

Из кибитки выглянула молодая и красивая черноволосая женщина. Они с мужчиной пересеклись взглядами, ничего друг другу не сказали. Она сошла на землю, заглянула в кибитку, протянула руки и на неё запрыгнула девочка пяти лет, в белой рубашонке, очень похожая на женщину.

Мужчина подвёл волов ближе к иве и принялся привязывать к стволу. Действовал он неловко, орудовать приходилось всего одной правой рукой. От левой мало проку – деревянная она, обтянутая кожей.

Парень, на вид лет шестнадцати, темноволосый, стройный и мускулистый, тем временем перевернул лодку и подтаскивал ближе к воде.

И мужчины, и женщина были одеты по-сарматски, в кожаные штаны, рубахи с длинным рукавом, мягкие сапожки. Разве что без островерхих шапок. У всех троих перевязи с римскими мечами. Причём у женщины и старшего мужчины мечи висели на правом бедре, как принято у легионеров.

Из кибитки вылез ещё один путешественник, мальчик того же возраста, что и девочка, одетый так же. Их вообще было легко спутать, похожи друг на друга, как две капли воды. Он потянулся куда-то обратно в кибитку и вытащил оттуда горит с луком, протянул женщине.

Она взъерошила его волосы, улыбнулась и сказала:

– Всё заберём, ничего не забудем.

Однорукий мужчина при этих словах вздохнул.

Женщина отпустила девочку на землю и отвязала лошадей. Юноша тем временем вернулся к кибитке и вместе с одноруким они вытащили оттуда три туго набитых перемётных сумы. Перенесли в лодку.

Вскоре и взрослые, и дети уселись в однодревку, юноша столкнул её в воду. Однорукий держал поводья двух лошадей. Они тоже вошли в воду. Третья заржала. Женщина свистнула, подзывая её. Кобыла поколебалась немного, но тоже пошла следом. Ещё две лошади остались на берегу, их привязали к иве.

Ширина Сиргиса здесь, возле самого его слияния с Танаисом где-то в один перестрел. Гребли недолго. Весло имелось всего одно, орудовал им парень.

Танаис – Дон. Так же назывался эллинский город в устье Дона.

Вскоре лодка коснулась песчаного дна, а следом и лошади выбрались на берег. Он тут невысок, порос ивняком. Пройдёшь через него, а дальше равнина, степь, докуда хватает глаз, местами рассечённая балками и перелесками.

– Ну вот и всё, – сказала женщина, – давайте прощаться.

Девочка тут же начала всхлипывать. Мальчик сидел насупившись, на его щеке тоже просветлела мокрая полоска, но он изо все сил сдерживался.

Парень подошёл к малышу, встал перед ним на колени, притянул к себе и обнял. Плечи мальчика вздрогнули.