Текст книги "Танцы теней (СИ)"

Автор книги: Евгений Токтаев

Соавторы: Юлия Грицай
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

Скоро жителей Херсонеса ждут особенные новости. Нужно немного подождать.

Он отыскал термополий, хозяин которого открыл заведение чуть свет.

– Вина тащи, милейший!

Стрикс бросил на стол пару тетрассариев.

– Ходят тут всякие, напьются с вечера, а потом до утра дожить не могут, – ворчал заспанный хозяин, – жажда их мучает, пьяниц.

Вино давно не вызывало ровным счётом никаких ощущений, он пил его, как воду. Хотя сейчас, когда глубоко внутри оно смешивалось с ещё тёплой и живой кровью, порождаемое этим странное чувство было сродни воспоминанию о подогретом мульсе зимней ночью.

Постепенно в термополии появились первые посетители. Алатрион оглядел их. Что ж, похоже, он забрёл в самое дешёвое заведение для здешней черни. На какие жертвы приходится идти, чтобы заслужить милость Ключницы!

Ну, хватит прохлаждаться, пора! Алатрион поднялся и вышел на улицу. Мертвеца уже должны были найти. Сейчас новости потекут по языкам.

Город уже давно проснулся, херсонеситы спешили по своим делам.

Первый встречный остановил Алатриона и чуть ли не обнимать бросился.

– Вот так им! Так им и надо, кровопийцам! – херсонесит дружески похлопал по плечу Алатриона.

Стрикс, немного остолбенел от подобного обращения.

– Ну, бывай! Теперь всё будет хорошо, – загадочно проговорил незнакомец.

Алатрион решил, что херсонесит его с кем-то перепутал. Но чуть ли не каждый горожанин шёл с улыбкой до ушей и норовил всякому пожать руку, похлопать по плечу, поделиться радостью.

Они все сошли с ума? Может, праздник? Это упущение! Теперь новости о загадочной смерти будут не самыми главными в городе. Но неужели Зарина не знала?

Алатрион принялся вслушиваться в разговоры горожан.

– Ну, теперь заживём! Наконец то, избавились!

– Тише! Не избавились ещё!

– Не скажи! Без него всё же легче жить станет!

– Неужели, новую трубу построят⁈

– Да, кто ж их знает? Я нашим не верю! Разве что римляне возьмутся!

– Только на Рим одна надежда! Там умеют воду проводить! Не то, что наши жулики!

Ничего не понятно, Алатрион вернулся к площади перед храмом Геракла. Сейчас она разительно отличалась от предутренних часов. Её заполонило множество народа. Алатрион даже не смог протолкнуться туда, где оставил тело. Пришлось просто ждать развития событий.

Народ на площади всё больше помалкивал, даже странно. Это ведь эллины, не могут просто так стоять и молчать.

Вскоре всё прояснилось. На ступени храма вышел Филократ. Толпа заволновалась. Алатрион протиснулся ближе, расталкивая народ.

Филократ поднял руки, призвал людей ко вниманию.

– Жители славного Херсонеса! Сограждане! Беда случилась! Горе, что словами не описать! Убит наш великий собрат! Смерть настигла архонта Никострата! На рассвете вот здесь, на этом самом месте нашли его бездыханное тело. Почти в самом храме! Но это не всё, что вы должны узнать! Убийцы надругались над его телом, выпустили всю кровь из жил! И это не самое страшное! Есть подозрение, что её выпили!

По толпе пробежал ропот.

– Так что это не просто убийство. Нет! Это святотатство!

Филократ сделал полшага навстречу толпе, картинно перекинул плащ через плечо. А потом продолжил уже другим тоном. Будто актёр на сцене, который изображал трагического героя. Эдипа, например, как подумалось Алатриону.

– Да, это страшное святотатство! Убить виднейшего гражданина! С особой жестокостью! Сделать это в храме Геракла! Да и ещё оставить знак убийцы! Крест и рыбу!

Толпа ахнула.

– И виновные даже не скрываются! Это христиане! Проклятые безбожники!

Филократ прервал речь на несколько мгновений. Похоже, он решил сделать некую паузу, немного помолчать для усиления трагизма. Потом снова собрался заговорить, но ему не дали. Из толпы раздался голос:

– Никострата убили христиане⁈ Подох, кровопийца! Спасибо им!

Филократ замотал головой, попытался разглядеть того, кто об этом сказал. Но не смог. И продолжил вещать заранее заготовленное:

– Вина за его смерть лежит на христианах…

– Да, не, это не они! Это вы сами его зарезали, чтобы доходами от воровства на водоводе не делиться! А теперь пытаетесь спихнуть на каких-то сектантов, которых три калеки и пара нищих на весь город, – раздался из толпы разгневанный голос.

– Эй! Кто тут такой храбрый? – выкрикнул Филократ.

Из толпы вышел молодой мужчина, в тёмном хитоне и плаще.

– Ну, я это, – спокойно сказал он, – дальше что? Скажешь – неправда?

Толпу будто прорвало. Со всех сторон начали кричать:

– Сам ты кровопийца!

– Сколько наворовал⁈ Сколько труба на самом деле стоила?

– Из-за тебе и Никострата вода в городе золотой стала! А теперь на других вину валите!

Филократ пытался что-то сказать, но его голос потонул в ропоте людей. Алатрион чувствовал, что его тоже захватывает странное наваждение. Ему тоже хотелось кричать вместе со всеми. Он знал это чувство растворения в толпе, по своей прежней жизни. Но теперь даже его особое существование с колдовскими способностями не избавляло от участи всех остальных.

Алатрион изо всех сил расталкивал народ, он с трудом прорвался сквозь толпу и отошёл в сторону от храма. Последнее, что он увидел, это как Филократ спешно удирает с площади, спрятавшись за спины телохранителей. А те уже сцепились с напирающими горожанами. Вслед архонту летели комья земли.

Филократ объявился в доме Зарины изрядно помятым и растерянным. Белоснежный гиматий испачкан в пыли, лицо расцарапано. Собрание народа он покинул не без потерь. Однако не особо радовался, ибо Зарину он опасался куда больше, чем херсонеситов.

Филократ сел на обеденное ложе в андроне, и опустил глаза долу, стараясь взглядом не встречаться со жрицей. Алатриону он напомнил подростка, который ждёт неминуемого наказания от сурового отца.

Стриксу тоже не хотелось находиться здесь. После крови Никострата ощутимо клонило в сон. Может потому, что архонт частенько злоупотреблял неразбавленным вином? Алатрион усмехнулся собственным мыслям. Нет, конечно, это чушь. Но неудача Зарины его забавляла, что уж скрывать. Сейчас он не только не пытался спрятать от варварской ведьмы свои злорадные мысли (то было невозможно), но и без стеснения выпячивал их. Смотри, дорогая, я весь, как на ладони.

– Так и вышло всё. Сделал, как ты велела. И христиан обвинял, и тело показывал, и вырезанный на груди крест, и рыбу, – оправдывался Филократ.

– Только горожане не поверили, что это сделали христиане, ну, и обрадовались избавлению от казнокрада, – не удержался и влез Алатрион, – кто ж знал, что херсонеситы ненавидят собственную власть сильнее, чем боятся неизвестных убийц.

– Уста затвори, пес смрадливый! – закричала Зарина. Но разгневалась она не архонта, а на Алатриона.

– Да, украли мы на трубе, сознаюсь, – тихо, почти шёпотом сказал Филократ, – ну, немного, но так ведь есть там вода. Бывает. Иногда.

Зарина обожгла взглядом незадачливого архонта, но промолчала.

– Прости меня, благословенная! – вдруг заголосил Филократ.

Он бросился в ноги Зарине и принялся целовать край её хитона. Тот от неумеренного усердия лобызателя обнажил бедро женщины. Зарина с досадой вырвала из рук Филократа подол и оттолкнула архонта. Тот покачнулся, но устоял. На коленях.

– Исправлю я! Всё исправлю! Искуплю вину, прости только!

– Крови напився, як комар, а ныне тешишься, – злобно прошипела Зарина в сторону Алатриона.

– Я и без одобрения охлоса христиан изгоню, – Филократ опять подполз на коленях к Зарине. Он очутился в опасной близости от её подола, отчего ведьма снова пнула архонта.

– Что творити ныне хощем? – Зарина в раздражении обратилась к Алатриону.

Тот демонстративно отвернулся, прошёл к столику, где стояла ойнхойя и две чаши. Наполнил одну, полюбовался чеканкой на серебре и глубокомысленно изрёк:

– Сдаётся мне, господа мои хорошие, это была комедия.

Он отпил вино, скривился и пробормотал себе под нос:

– Какая гадость эта ваша бормотуха… И кто был тот дурак, что поверил Бассарею, будто это годная замена крови?

– Чего ты тамо баешь? – прорычала Зарина.

– Если почтенный Филократ переоценил себя, и не знал, что херсонеситы рады избавиться любой ценой от столь неумных и вороватых архонтов, то всё уже сделано, – сказал Алатрион, – и исправить нельзя. Чего ты добьёшься бездоказательным обвинением? Тебе ведь очевидно, Энодия, никакие гонения и кары, создание мучеников, не пресекают поток жаждущих крещения, а лишь умножают его. Так? Ты проигрываешь души, госпожа моя. Ты близка к отчаянию, ибо видишь, здесь, на задворках Ойкумены, творится такое, что с тем же успехом потом эти «смотрящие» провернут и в Риме. Рано или поздно. Цепляешься за соломку. Но вышла в итоге не то комедия, не то сатировская драма. Если нужен мой совет, то я бы рекомендовал оставить эту затею. Поставь для начала в Херсонесе честных людей, чьей смерти охлос не будет радоваться, словно празднику.

Зарина молчала. Она рассеянно смотрела на тусклый огонёк лампы, который слегка колебался от сквозняка. Долго глядела, но против ожидания Алатриона огонь не разгорался сильнее. Наоборот, он едва не погас, когда Филократ снова попытался встать и обнять её колени.

– Нема избора! Взвароту не быти! – мрачно сказала жрица.

Алатрион смотрел на неё с затаённым удивлением. Он и не надеялся стать свидетелем слабости и растерянности той, что способна обратить его в ничто щелчком пальцев.

* * *

Наутро Диоген немного послонялся по округе, но ничего примечательного там не нашёл. Купил у здешнего крестьянина лепёшек, несколько слив и яблок. Здесь, в Таврии, они оказались отличными на вкус.

После полудня тихая жизнь в селении близ каменоломен внезапно закончилась. Диоген увидел всадника, молодого парня. Лучшие годы его коня давно миновали, сейчас он больше походил на почтенного и уважаемого деда, который хотел бы проводить дни у родного очага, но вынужден играть и бегать за внуками.

За всадником катилась тележка, которую тащили два мула. В ней ехали пожилой мужчина и женщина с двумя детьми. Возле источника всадник спешился, бросил поводья вознице и закричал:

– Гигин! Выйди! Беда случилась!

На Диогена никто не обратил ни малейшего внимания. Появился Гигин.

– Что ты кричишь? Что стряслось? И зачем приехал так открыто? Сколько раз я поучал – скрытно надо!

– В городе беда. Убили, значит, Никострата нашего, вот какое дело, – парень принялся сбивчиво рассказывать.

– … а горло, значит, прокушено, мне так Архилох поведал. И всю кровь выпили!

– Ты всё ещё с этим язычником дружишь? – недовольно спросил Гигин.

Парень замялся было, но потом с вызовом сказал:

– Да, я с детства с ним дружил. А сейчас он мне про убийство Никострата рассказал! Он недавно был на площади и высказал архонтам всё! Вот прямо всё! И про воду! И про трубы из глины, что стоят, как серебро! И о том, что эти твари нарочно хотят братию обвинить! Верно, сами же его и прикончили, дабы нас подставить!

– Это ты придумал или он?

– Тебе не всё равно? Архилох попусту языком не мелет! Как сказал, так и есть!

Гигин немного помолчал, раздумывая.

– Всю кровь выпили? Кто же такое сотворил? Может просто слили где-то, а потом тело подбросили?

– Может и так.

– Чтобы, значит, ненависть к нам возбудить… – рассудил вслух Гигин.

– Вот и я о том. Народ в то не верит, да, боюсь, им побоку кто во что верит. Опять начнут хватать и смерти обрекать. Да что же ты молчишь? Что делать-то, скажи!

И тут в беседу влез Диоген, который сидел неподалёку:

– Послушайте меня! Я человек пришлый, меня здесь никто не знает. Но я хотел предупредить вас о грядущей беде. Только не знал, как это сделать. Я не христианин, и почти ничего о вашей вере не знаю. Дружил с одним человеком в Филиппах, в Македонии. Он и его семья были христианами. Хорошие, порядочные люди. Вот и всё, что я знаю о ваших собратьях. Но недавно услышал кое-что ещё. О том, что есть некая очень могущественная персона, коей служит Филократ. И она хочет расправиться с христианами Херсонеса. За этим и совершили убийство. Хотят подставить вас!

– Коей служит Филократ… – проговорил Бион, пришедший вместе с братом, – ведьма Зарина? Она же таврская дикарка.

– Она вовсе не простая дикарка, – процедил Гигин, – и злой гоэтией владеет. Как говорят.

– Всё верно, – кивнул Диоген, – она обладает презлой темнейшей силой. Я сам едва сбежал от её слуг. Потому и искал проводников к святому источнику. Чтобы подальше от них быть!

– Как же наш источник может от них уберечь? – спросил Бион, – тут и после Клемента немало рабов с жизнью рассталось. Властям святая вода творить зло не мешает.

– Кроме тела ещё бы душу сберечь, – сказал Луций, – сами говорите, там злое колдовство. Я видел, как один из слуг Зарины сотни людей поработил. Вроде и не в цепях люди, а ничего по своей воле сделать не могут. Лишь гнусные приказы колдуна исполняют.

– Ух ты… – пробормотал Бион, – а что же вода против такого сделать сможет?

Гигин с негодованием взглянул на брата:

– Маловер! Источник наш – сам по себе благословление Господне! Тут любого беса перекорёжит!

– Очень на это надеюсь, – сказал Диоген.

Гигин взглянул на него с куда большим доверием.

– Так ты хотел бы помочь нам?

– И сейчас хочу, – твёрдо заявил Луций. Он внезапно почувствовал себя настолько уверенно, как никогда в жизни, – и я знаю, как вам следует поступить. Не надо ждать исхода дела, само собой оно не решится. Если уж такие люди задумали вашу общину извести, то они ни перед чем не остановятся. Добьются своего! Вашей общине надо спешно покинуть город. Не тратить времени на сборы, оставить все добро и спасаться. Останетесь живы, позже и новое имущество наживёте. Если злоумышленники хотят с вами расправиться, не позволяйте их намерениям осуществиться. Не надо мученических смертей, как при Нероне. Это будет только на пользу вашим врагам.

– А в чём твоя выгода? – спросил Бион.

– Ни в чём, я только хочу помочь тем, кого несправедливо обвиняют. Те, кто намерен причинить вам зло, и для меня враждебны. Признаюсь, я немного знаю о вашей вере. Хотел бы узнать больше. Но и сейчас надеюсь, что вы внемлете моему предостережению. Союзники бывают иной раз весьма неожиданные. Общий враг объединяет самых разных людей.

И не только людей. Луций хотел ещё привести пример из истории о том, как перед лицом общего врага объединялись непохожие друг на друга люди. Но сдержался. Риторические приёмы были явно незнакомы его собеседникам. Потому он вновь поступил неожиданно для самого себя – достал мешочек с деньгами, полученными от Зарины, и протянул его Гигину.

– Возьми! Это всё моё имущество. С деньгами легче на новом месте устроиться. А когда в Херсонесе всё уляжется, вы обратно вернётесь. А может там будет лучше, чем здесь.

Гигин пожал руку Диогену, но в голос его был невесел:

– Спасибо тебе, но увы, ты даже не представляешь, сколько нас… Это не паре десятков людей скрыться…

Бион заглянул в мешочек.

– Ба, да тут статеры! Да на эти деньги корабль можно купить! – он пересчитал монеты, – ну… полкорабля точно.

«Это как же она хотела от меня избавиться?», – подумал Луций, – «раз с такими деньжищами рассталась».

Гигин посмотрел на одного из мальчиков, что приехали в повозке, и сказал ему:

– Беги-ка в дом и принеси вощёную табличку.

Он повернулся к Диогену.

– Друг, раз ты бежишь от слуг Зарины, то нельзя тебе здесь оставаться. Может это место и развеет гоэтию, да от палок и кнутов не сбережёт, увы. Тебе надо обратно в город. В порт. Там стоит корабль, что завтра на рассвете отплывает в Томы. Я сейчас напишу письмо к навклеру. Он не из нашей общины, не христианин, но я ему как-то помог, и он мне не откажет, тебя с собой возьмёт, без платы. Поспеши! Храни тебя Господь!

Глава XX

Танцы теней

Арабия Петрейская

Пустыня дышала зноем. Воздух над каменистой равниной дрожал и плавился, сливая воедино блёклую лазурь неба и охристые, выжженные до цвета ржавчины просторы. В этом мёртвом мареве, рождающем миражи прохладных озер, лишь одно движение оставалось реальным – медленное, величавое покачивание дромадера, шедшего по старой караванной тропе.

На спине верблюда сидел человек в коричневом плаще. Его загорелое и обветренное, безбородое лицо скрывал капюшон, но взгляд – цепкий, холодный, стальной, внимательно отмечал каждый излом скал, каждую тень в расселине.

Когда солнце стало клониться к зубчатому гребню далёких холмов, перед ним вырос островок жизни – тёмные пятна шатров, тонкие струйки дыма, блеяние овец, лай собак, детские голоса. То была стоянка Бану ас-Саиф.

Встретили его, как и положено в пустыне – внезапно и без лишних слов. Из-за скалы выросли несколько всадников на резвых конях. Их головы были покрыты куфиями, а глаза, зоркие и оценивающие, скользнули по путнику и его верблюду. И расслабились.

Так и не сказав ни слова, держась позади, всадники молча проводили странника до лагеря. У самого большого шатра ожидал высокий старик. Он первым приветствовал путника, едва тот приблизился.

– Мир вам, о, аль-Аввиль, чья тень падает на наш порог в час, когда солнце становится милостивым! Да оросит Всемогущая твою дорогу благодатью, да будет твоё пришествие к нам добрым знаком, а твой уход – лёгкой печалью, что слаще меда! Взгляни! Наш очаг – твой очаг, а твоё усталое сердце пусть найдет покой в тени наших шатров!

Путник сошёл с верблюда, движения его были исполнены достоинства, но без надменности. Он слегка склонил голову.

– И вам мир, о достопочтенный Умейя, чьё имя несут ветры в города севера. Мир и благословение твоему дому. Я вкушаю твоё гостеприимство, как усталый странник в зной пьёт воду из чистого прохладного источника. Да умножатся твои стада и да крепнет твоя слава!

Умейя ас-Салаб, каид рода ас-Саиф, с достоинством поклонился.

– Водитель караванов во сне явил мне откровение о твоём прибытии, о, аль-Аввиль. Желаешь ли ты одарить нас радостью беседы за скромной трапезой?

– О, достопочтенный Умейя! – улыбнулся странник, – ведомо мне – то, что ты именуешь «скромной трапезой» – поистине посрамит застолья самых богатых и изнеженных из ар-руми. Разве не приказал ты зарезать лучшего барана из своих стад?

– Истинно так! – пригладил бороду каид.

– Однако, я со всем почтением скромного гостя прошу тебя немного отложить нашу беседу.

– Ты желаешь отдохнуть с дороги? – догадался каид.

– О да. Путь был долог, и я бы не хотел смущать мужей Бану ас-Саиф путанными мыслями усталого странника. Краткий отдых же придаст твёрдости моим речам.

– Желание гостя – закон!

Путника проводили в один из пустовавших шатров. Оказавшись в одиночестве, он скинул плащ и остался в красной тунике. На поясе его красовался римский воинский пояс-балтей. На ногах – калиги. Грудь пересекала перевязь с мечом. Он снял и её.

Римлянин уселся на циновку, скрестив ноги. Заходящее солнце бросило последний свой луч в щель от полога шатра. Странник устало прикрыл глаза.

– Благодарю тебя, Узза. Дальше я сыграю другой фигурой.

В руках римлянина появился небольшой кожаный мешочек, он развязал его и рассыпал перед собой горсть застывшего света.

Пять камней, огранённых рукой мастера.

Синий, как небо, сапфир, внутри которого таилась целая вселенная теней.

Тёмно-красный гранат – окаменевшая капля крови.

Зелёный изумруд – глаз львицы.

Медово-жёлтый топаз, кусочек застывшего южного солнца.

И последний – отливающий пурпуром редкий и таинственный аметист, цвет сумерек и власти.

Луций Ферон взял в руки пурпурный камень, взглянул сквозь него на свет. Улыбнулся.

«Мои камни не торчат у всех на виду. Лежат себе по тёмным сундукам. Сверкать им назначено нечасто».

– Время пришло, – прошептал Первый, – твой выход.

* * *

– Что это?

– Се держи. Все, яко дею – тоби на добро.

Алатрион присмотрелся. Костяной диск с мелкими непонятными значками. Явно – амулет.

– Какой-то варварский.

– Юнакъ самъ творяше. А по томъ азъ мало подъшептахъ ту.

– Зачем он мне?

– Бо хотелъ єси стати невидимомь. Се и станеши. Не уззрять тебе, иже могоут.

Алатрион поморщился.

– И ты? – пробормотал скептически.

– Дурень ты еси! – Зарина откровенно потешалась.

Потом посерьёзнела.

– Добре. Ту бо есть глупота случися, но не до часу исправити. Инша справа не ждъала есть. Путь далёк.

– Куда же?

– А къде бы ты хотелъ? – прищурилась жрица.

Алатрион поджал губы.

Она усмехнулась.

– И как? Кружным путём поедем, об седло задницу мозолить? – спросил стрикс, – или опять за меня с Пелагием пободаешься?

– О тебе ли? Не имать онъ печали о тебе.

– Да? – пробормотал Алатрион, – а мне показалось, что всем вам от меня чего-то нужно.

Зарина смерила его высокомерным взглядом, но не ответила.

– Иди по мне.

Улицы вымерли. Разыгравшийся Борей пронизывал смертных до костей, заставляя случайных прохожих кутаться в толстые шерстяные гиматии,

Алатрион холода не чувствовал, ему было всё равно, но при взгляде на Зарину почему-то мурашки по спине бегали. Жрица шла впереди, одетая в черный, несшитый на боках пеплос, скреплённый на плечах двумя серебряными фибулами.

– Файномерис… – пробормотал Алатрион.

Ветер рвал тонкую, совсем не по погоде одежду и если бы не поясок, Зарина оказалась бы сейчас не просто «показывающей бёдра», как он сказал, нет, она шла бы практически голой. На глазах у всего города. Впрочем, любопытных зевак Алатрион не видел. Никто не попался навстречу, никто не выглядывал из дверей.

Чёрные волосы жрицы собраны в узел на затылке, только седые пряди, как всегда, обрамляют лицо. А на ногах сандалии из красной кожи.

Впрочем, нет. Не жрица. Алатрион всё острее чувствовал, что ведёт его уже не Зарина.

Обутая в красное. Ключница. Придорожная. Подземная. Предвратная.

Геката поднялась по ступеням периптера, приложила левую руку к двери. Та отворилась почти беззвучно, видать масла на петли тут не жалели, дабы скрип не оскорблял слуг богини. Никакие ключи Ключнице, отворяющей любые двери, не были нужны

Они прошли в полумрак наоса, где, слабо освящённый парой масляных светильников стоял ксоан. Деревянная статуя Девы.

Алатрион видел её впервые. Изваяние было очень древним, чёрным от времени, грубо вырезанным из дерева. В нём едва угадывалось лицо. Даже и не понять, мужское безбородое, или женское. Некое подобие груди едва намечено.

Геката расстегнула свой поясок, набранный из чеканных серебряных прямоугольников. Не пойми откуда ворвавшийся в наос ветер таки подхватил её одежду и за спиной Ключницы словно чёрные крылья затрепетали.

Алатриону показалось, будто что-то случилось с глазами. Тьма наоса струилась, текла. А на чёрном дереве проступил пот.

Статуя таяла.

Нет, не так. Она плавилась, не исчезая без следа, а меняя форму. Розовела на глазах. Грубые черты лица смягчались, превращались в восковую маску.

Да, именно в маску, навроде тех, что надевают актёры в театре. Статуя не стала в полной мере живой. Её лицо осталось странной пародией на человеческое. Несомненно, женское.

От тела отделились руки, и Дева сразу простёрла их вперёд. Воск прочертил разрез рта, сформировались губы и нос. На этом «лице» всё ещё не было глаз, но Дева, похоже, не испытывала в них нужды.

Губы шевельнулись.

– Ты незваная.

Голос Артемиды, Девы, прозвучал со всех сторон сразу. Алатриону даже захотелось обернуться.

– Я, как и ты, здесь дома, – голос Ключницы был шорохом ползущей под сухими листьями змеи.

Необоримое желание оглянуться всё же завладело волей Алатриона. За его спиной стояла тень, очерченная серебряным светом, что источал яркий диск с двумя полумесяцами по бокам, что горел за головой темной человеческой фигуры. Селены, Владычицы Луны.

– Мать, – прошептал Алатрион.

Он вновь повернулся к Ключнице и обмер. Та утратила всю свою неземную красоту. Перед стриксом стояла сгорбленная старуха в чёрном пеплосе. А дальше, в глубине наоса, уже почти полностью сформировавшаяся девица в белом одеянии. Без глаз.

– Ты незваная, – проговорила слепая бесстрастно.

Старуха Ключница взмахнула серебряным пояском так, что он обвил вытянутые вперёд руки Девы.

– Ты – это я, – скрипучим голосом сказала Старуха.

– Ты – это я, – покорно повторила Дева.

– Ты – это я, – произнесла за спиной стрикса Мать.

И все три фигуры рассыпались битым стеклом, острыми зеркальными осколками. Они не упали на пол, а закружились вихрем, пожирая наос, впились в тело стрикса, рассекая его во множестве мест. Хлынула чёрная кровь. Он закричал.

И в это мгновение Алатриона ослепила вспышка света. Она унесла боль, но погасила его глаза, убила все звуки, стёрла сладкий запах храмовых благовоний.

Всё было совершенно иначе, чем в прошлый раз, когда их с Луцием вытолкнула в дромос Афина. Тогда был краткий полёт вверх тормашками сквозь чернильную тьму, рассечённую яркими белыми лучами. Всё это заняло несколько мгновений, после чего рожа встретилась с бурой, сухой и колючей травой Левки.

Теперь же – ничего подобного.

Когда он открыл глаза, то увидел, что стоит… непонятно на чём. Просто в пустоте. А вокруг, медленно вращаясь, плывут те самые зеркальные осколки. Мириад осколков.

Они уже не ранили, проплывали мимо, будто избегая прикасаться к нему. Отражали свет, источник которого он не смог определить. Их даже, скорее всего, было несколько, этих невидимых белых солнц.

Алатрион пригляделся. В осколках мелькали отражения. Чьи-то лица, фигуры. Своего лица он там не видел.

Он поймал один из них, поднёс к лицу. Странное это было зеркало. Не бронзовое, и не серебряное, а будто стеклянное. Никогда он такого не видел, даже не слышал, что такие бывают. Края очень острые.

Внутри горела застывшая белая молния.

Алатрион отбросил осколок. Тот не упал. Медленно вращаясь, врезался в несколько других, внеся в их неторопливое движение немало хаоса.

Стрикс поймал ещё один. И отшатнулся. В стекле отражался перекрёсток. Тот самый, с гермой, на котором он принуждал Палемона отдать ему Дарсу.

Алатрион обернулся.

Позади стояла тёмная фигура, очевидно женская, судя по силуэту, который не скрадывала одежда. Зеркала обтекали и её.

Что-то в ней угадывалось знакомое.

– Госпожа моя, – склонил голову Алатрион.

Фигура повела рукой, и неведомая сила швырнула стрикса куда-то в сторону, будто убирая с пути досадную помеху.

Он закувыркался по битому стеклу, по какой-то невидимой поверхности. Стиснул зубы, но боли от порезов уже не ощутил, хотя его будто десятки ножей пронзили. Извернулся.

Тёмная фигура явно не смотрела на него. Лицо с неразличимыми чертами обращено в другую сторону. И там, напротив, в хаотичном движении зеркал нарисовалась некая осмысленность. Они будто сгущались, стремились друг к другу, образуя новую фигуру. Несомненно мужскую. Мощную.

А рядом начала формироваться ещё одна, но иначе. Осколки не создавали объём, а склеивались в большое зеркало, из которого на Алатриона смотрела мёртвая голова женщины со змеями вместо волос.

Тёмная фигура рванулась к ней, вытянув руки вперёд, но путь ей преградила собранная из битого стекла статуя атлета. Они закружились в танце, сея чудовищный хаос среди осколков зеркал.

Те пели серебряным звоном, а более никаких звуков в этом странном месте не звучало. Пространство пронзили десятки белых лучей и тут же рассыпались на множество отражений, что породили пляску бесформенных теней, призраков.

В этом стеклянном вихре Алатрион, лежавший непонятно на чём, успевал выхватывать образы, отражения, сначала неясные, но вскоре вполне знакомые – могучая мужская фигура со львиной шкурой на плечах, зубастая голова – будто шлем. Она исчезала, на мгновение оборачиваясь женщиной с копьём и щитом, в невиданном шлеме из кабаньих клыков.

Уже не человекоподобный, но бесформенный сгусток тьмы и зеркальная статуя, с плоским многоугольным щитом, в коем отражалась змееволосая женщина, кружились, будто в стремительной пиррихе танцуя.

Пирриха – древнегреческий воинский танец с оружием, по преданию придуманный Ахиллом, популярный в Спарте.

Алатрион лежал, пронзённый множеством осколков, истекал чёрной кровью, но боли по-прежнему не чувствовал.

Танец всё ускорялся. То был уже вихрь, ураган.

«Пойдём со мной», – произнёс знакомый голос.

– Куда? – недоумённо пробормотал Алатрион.

«Отсюда».

Неведомая сила подхватила стрикса и потащила куда-то прочь. Он будто падал в бездну. Зеркальный вихрь удалялся.

Кувырок, другой, и вот уже нет никаких осколков, как и крови из множества ран.

Здесь есть пол. Алатрион для верности топнул. Похоже, каменный. Он неловко шагнул назад, обо что-то споткнулся и упал. Вернее, сел. На стул.

Где-то сбоку задрожал рыжий огонёк, осветив комнату. И Алатрион обмер – то была его берлога в Александрии, где он жил много лет назад. Много десятков лет назад.

– Публию Нигидию Фигулу – привет, – произнёс знакомый голос, – или предпочитаешь по-гречески, придуманным именем, «сын» не жившего отца? Радуйся, Алатрион, сын Поликсена!

– Луций Сергий… – процедил стрикс.

– А ты говорил – «не будет следующего раза». Публий, дружище! Не представляешь, как я рад тебя видеть! – выступил из тёмного угла Луций Сергий Сил, более известный, как Катилина.

Алатрион снова огляделся по сторонам. Всё верно. Он узнавал детали. Боги, да здесь тот самый беспорядок, как при той, прошлой встрече! Почему он это помнит?

Он посмотрел на Катилину. Тот, поприветствовав Нигидия, вернулся в тёмный угол, вальяжно развалился в кресле. И Публию предложил.

– Ты садись, в ногах правды нет. Давай поболтаем.

– Где мы?

– Уж точно не в Херсонесе.

– В Александрии?

– Нет, это, если хочешь – иллюзия. Просто мне показалось забавным продолжить именно тот старый разговор.

– Тот разговор мы закончили.

– Ничего подобного, просто истекло моё время.

– Сейчас я не совершал возлияний кровью и не призывал тебя, – с нотками раздражённого удивления в голосе проговорил Публий.

– Верно. Но нашу встречу можешь устроить не только ты.

– Кто ещё?

– Наш общий хозяин.

Публий хотел было уточнить, не о Ключнице ли речь, но быстро сообразил, что она тут ни при чём. Н-да. Интересно. Падший не давал о себе знать все эти годы, полностью перепоручив неофита Керастэ.

От неё Публий и узнал это его прозвище – Падший. Как и многие подробности прошлого и нынешнего бытия сего существа, что притязало на эпитет «Несущий свет». Как, кстати, и сама Геката, Лампадофора.

«Какова всё же насмешка… Несущие свет… А поскребёшь немного – нет их темнее».

Царица демонов и Первый Ангел, возомнивший себя ровней Творцу и низвергнутый им с высших сфер на самое дно, в полное ничтожество. А ведь Первый мог бы стать телетархом, Истоком Веры, владыкой Тварного мира. Или Истиной, господином мира Эфирного. Он мог бы стоять вровень с Любовью, Госпожой Утренней Звезды, третьей из великих телетархов, повелительницей Эмпирея, мира Огненного.

Публий знал, что продался с потрохами Ювелиру, величайшему лжецу, но не в его владение. Госпожой души Нигидия стала Змея, Драконица, Геката, а Падший, верно, получил от неё некую услугу. И, скорее всего, давно забыл о том. Если духи, конечно, способны забывать. Но так, или иначе, Публий не считал его своим господином.