Текст книги "Надвигающийся кризис: Америка перед Гражданской войной, 1848-1861 (ЛП)"

Автор книги: Дэвид Поттер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 40 страниц)

Если Пирс плохо справился с попыткой приобрести мексиканские территории, то со второй главной целью – Кубой – дела обстояли ещё хуже. Здесь безрассудство его тактики проявилось с самого начала, когда он назначил Пьера Суле из Луизианы министром по делам Испании. В целом Суле не подходил для этой цели из-за мелодраматического темперамента и склонности к излишествам во всём, что он делал. Уроженец Франции и изгнанник из Европы из-за своей революционной деятельности, Суле странным образом сочетал в себе красную республиканскую идентификацию с революционными делами в Европе, с одной стороны, и горячую поддержку рабства в Америке – с другой. Таким образом, и у европейских консерваторов, и у американских либералов были причины не доверять ему. В частности, Мадрид был худшим местом в мире для его отправки, поскольку он отличился в Сенате своими цветистыми восхвалениями Лопеса и кубинских филистеров, а также утверждением, что военное завоевание Кубы соответствует духу Молодой Америки. В ночь перед отплытием в Испанию этому невероятному посланнику исполнили серенаду кубинские хунты в Нью-Йорке. Он стоял на балконе отеля и благодушно слушал, как представитель хунты в присутствии нескольких тысяч человек призывает его привезти «новую звезду», чтобы она «сияла на небосклоне Молодой Америки». В ответ он сказал, что Америка будет говорить «огромные истины тиранам старого континента». На следующий день он отплыл ко двору одного из тиранов.[300]300
  Эттингер, «Миссия Соута», является стандартным авторитетом. Речь Соула в Сенате от 25 января 1853 г. см. в Congressional Globe, 32 Cong., 2 sess., appendix, pp. 118–123; его речь перед хунтой – New York Herald, Aug. 6, 1853; National Intelligencer, Aug. 9, 1853; New York Evening Post, Aug. 6, 1853.


[Закрыть]

Суле пробыл в Испании пятнадцать месяцев, в течение которых было мало скучных моментов. Со своим гипертиреозом и склонностью к пиротехнике он большую часть времени держал Мадрид в напряжении. Через два месяца после приезда он ранил на дуэли французского посла за то, что кто-то – не посол – слишком вольно отозвался о декольте миссис Суле. Два месяца спустя, когда секретарь Марси поручил ему опротестовать захват в Гаване американского парохода Black Warrior, Соул усовершенствовал свои инструкции, предъявив сорокавосьмичасовой ультиматум; министр иностранных дел Испании проницательно заподозрил, что это требование не было санкционировано в Вашингтоне, и отказался его выполнять. Спустя ещё два месяца испанские республиканцы предприняли попытку революции; Соул уже был в контакте с ними, и считалось, что он субсидировал их; он публично приветствовал революцию «со всем пылом святого энтузиазма»; и он сообщил Марси, что добился от революционеров обещания отдать Кубу Соединенным Штатам, если Марси выплатит им 300 000 долларов. До окончания своей миссии он связался с международной сетью революционеров, включая, возможно, одного рецидивиста, и ему был временно запрещен въезд во Францию.[301]301
  Ettinger, Mission of Soulé, pp. 190–338; о Чёрном Воине см. примечание 3, выше. Ярые экспансионисты изо всех сил пытались помешать назначению Марси, и в их число входили А. Дадли Манн из Вирджинии, помощник государственного секретаря; Джона Л. О’Салливана, министра в Португалии; Джорджа Н. Сандерса, консула в Лондоне; и Дэниела Э. Сиклса, секретаря лондонского представительства, стремилась обойти Марси и работать непосредственно с Пирсом. Насколько им это удалось, сказать сложно, но, безусловно, достаточно, чтобы Марси забеспокоился о том, действительно ли он отвечает за внешнюю политику. Кроме того, в Европе считалось, что Соул действует в обход Пирса и что он получает и расходует крупные суммы, предоставленные кубинскими экспансионистами для субсидирования революции в Испании, чтобы привести к власти правительство, которое продаст Кубу. Nichols, Pierce, p. 358; Spencer, Victor and the Spoils, pp. 326–328; Ettinger, pp. 300, 304–306, 316–338, 342, 349–355.


[Закрыть]

Экстравагантность поведения Соула отвлекла внимание от более важного вопроса о действительных намерениях Вашингтона в отношении Кубы. Соул с самого начала действовал так, как будто единственной целью его миссии было приобретение Кубы с помощью крючка или мошенничества, но на самом деле в его инструкциях было указано, что Соединенные Штаты не должны нарушать испанский суверенитет на Кубе и что он должен воздерживаться от любых переговоров о покупке. Он сам заявил, что покупка «устарела». Администрация надеялась, как сказали Соулу, что Куба «освободится сама или будет освобождена» от испанского контроля. В то время эта фраза имела вполне понятный смысл, эвфемистически обозначая внутреннюю революцию, поддержанную помощью извне, которая произошла в Техасе. Такая революция действительно готовилась, а её публично признанным лидером был Джон А. Квитман из Миссисипи. Проект Квитмена по созданию филистеров пользовался финансовой и политической поддержкой во многих местах, особенно в Нью-Йорке, Новом Орлеане и Кентукки. У него были друзья в кабинете министров, особенно Джефферсон Дэвис и Калеб Кушинг. Он посетил Вашингтон в июле 1853 года, проконсультировался с этими друзьями и, по-видимому, получил заверения в том, что администрация не вмешиваться, чтобы помешать его планам вторжения. В августе 1853 года Квитмен подписал официальное соглашение с лидерами кубинской хунты в Нью-Йорке, по которому он становился «гражданским и военным вождем революции», с полным контролем над всеми фондами, правом выпуска облигаций и военных комиссий, правом собирать войска и фрахтовать суда, а также всеми прерогативами диктатора. Квитман должен был посвятить эти полномочия созданию независимого правительства на Кубе, которое сохранит рабство; он должен был получить 1 миллион долларов, если и когда Куба станет свободной.[302]302
  Раух, «Американский интерес к Кубе», стр. 262–264, делает важный вывод, упущенный Эттингером, что изначально администрация рассматривала филистерство или революцию, а не покупку в качестве средства получения Кубы. Используя документы Квитмана, Раух, стр. 265–301, также дает, вероятно, лучший критический отчет о проекте Квитмана по филигранизации. Другие важные исследования включают Portell Vila, Historia de Cuba, II, 9–134; John F. H. Claiborne, Life and Correspondence of John A. Quitman (2 vols.; New York, 1860), II, 195–209, 346–366, 379–392; C. Stanley Urban, «The Ideology of Southern Imperialism: New Orleans and the Caribbean, 1845–1860», LHQ XXXIX (1956), 48–73; Urban, «The Abortive Quitman Filibustering F.xpedition, 1853–1855», Journal of Mississippi History, XVIII (1956), 175–196. Текст официального соглашения Квитмена с хунтой см. в Claiborne, II, 389–390. Самый важный и одновременно самый неясный вопрос о Квитмане – какое именно взаимопонимание у него было с администрацией. Claiborne, II, 195, рассказывая о визите Квитмена в Вашингтон, говорит: «Его планы были откровенно сообщены уважаемым лицам в резиденции правительства, и он уехал оттуда с отчетливым впечатлением не только от того, что ему симпатизируют, но и от того, что не может быть никакого предлога для вмешательства федеральных властей». Но кто были эти уважаемые люди? Входил ли в их число сам Пирс? Ряд историков считает, что Джефферсон Дэвис, военный министр, и Калеб Кушинг, генеральный прокурор, доминировали над Пирсом и использовали своё влияние на него, чтобы поддержать Квитмена, который был другом Дэвиса. Но если они изначально поддерживали его, то доказательства этой поддержки всегда тщательно скрывались и были, по крайней мере, частично изъяты после мая 1854 года. William E. Dodd, Jefferson Davis (Philadelphia, 1907), pp. 132–141, и Claude M. Fuess, The Life of Caleb Cushing (2 vols.; New York, 1923), II, 137–177. Хотя в Claiborne, II, 209, говорится о «записях Квитмана о том, что произошло в Вашингтоне», доказательства остаются почти полностью косвенными. О том, что третьи лица считали, что администрация поддерживала Квитмена, см. в: W. H. Holderness to Lord Palmerston, Sept. 22, 1854, in Gavin B. Henderson (ed.), «Southern Designs on Cuba, 1854–1857 and Some European Opinions», JSH, V (1939), 375; Alexander H. Stephens toj. W. Duncan, May 26, 1854, in Ulrich Bonnell Phillips (ed.), The Correspondence of Robeit Toombs, Alexander II. Stephens, and Howell Cobb, AHA Annual Report, 1911, II, 345.


[Закрыть]

Как бы отвечая на вызов широко разрекламированного проекта Квитмана, испанское правительство в сентябре 1853 года предприняло экстраординарный шаг. Оно назначило Маркеса де ла Пезелу генерал-капитаном Кубы, и вскоре Пезела приступил к реализации программы по улучшению положения негритянского населения Кубы, которая не была похожа ни на что, что когда-либо происходило на острове до этого времени. До его назначения Куба оставалась одним из немногих мест, где африканская работорговля все ещё процветала в больших масштабах. Ни кубинские плантаторы, ни реакционные правители Испании не испытывали никакой гуманитарной озабоченности по поводу рабства. Поэтому, когда в Пезуэле был принят указ о жестких мерах по пресечению работорговли и объявлено, что все рабы, ввезенные на остров с 1835 года, должны быть освобождены, это стало неожиданностью. Большая часть негритянского населения Кубы действительно прибыла на остров после 1835 года, поэтому такой шаг был равносилен провозглашению эмансипации. Кроме того, он поощрял межрасовые браки и организовывал освобожденных негров в ополчение, одновременно запрещая белым носить оружие. Проводимая правительством, которое не претендовало на либеральные или реформистские цели, эта политика «африканизации» имела парадоксальный и в то же время совершенно ясный смысл. Кубинское правительство готовилось использовать негритянские войска против всех потенциальных филистеров и против всех кубинских плантаторов, сочувствующих филистерам.[303]303
  К. Стэнли Урбан, «Африканизация Кубы, 1853–1855», Испано-американское историческое обозрение, XXXVII (1957), 29–45; Portell Vila, Historia de Cuba, II, 9–134; Rauch, American Interest in Cuba, pp. 276–281.


[Закрыть] Это был иронический аналог политики самого Суле, ибо если Суле стремился создать союз между революционными республиканцами Европы и рабовладельческими плантаторами Юга и Кубы против правительства Испании, то Пезуэла с ещё более смелым оппортунизмом стремился сделать порабощенные чёрные массы Кубы оплотом поддержки испанского абсолютизма против американского и кубинского республиканства. Политика Пецуэлы была не только рискованной, но и изобретательной, поскольку она пробудила у жителей южных штатов сильное чувство необходимости действовать быстро, пока программа «африканизации» не вступила в силу. Но, увеличивая риск американской интервенции, она также давала потенциальным филистерам отрезвляющее осознание того, что вторжение на Кубу может повлечь за собой жестокие бои против сражающихся рабов, защищающих свою новую свободу. Пецуэла ещё больше подчеркнул свою готовность бросить вызов американцам, когда захватил «Чёрную воительницу» и отказался вести переговоры с американским консулом о её освобождении.

Таким образом, в разгар кризиса Канзас-Небраска разразился и кризис Кубы. Когда законодательное собрание Луизианы призвало к «решительным и энергичным мерам», когда Пирс сообщил Конгрессу, что захват «Чёрного воина» был «бессмысленной травмой», за которую он потребовал «немедленного возмещения», когда сенатор Слайделл из Луизианы потребовал отмены законов о нейтралитете, ограничивавших деятельность филистеров, и когда Калеб Кушинг в кабинете министров призвал к блокаде Кубы, казалось, что какие-то действия должны быть неизбежны.[304]304
  Резолюция законодательного собрания Луизианы в Senate Miscellaneous Documents, 33 Cong., 1 sess., No. 63 (Serial 705); послание Пирса, 15 марта 1854 г., в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 234–235; Fuess, Cushing, II, 163. В мае Джон Слайделл добился принятия в Сенате резолюции, поручающей Комитету по международным отношениям изучить возможность приостановления действия законов о нейтралитете (Senate Journal, 33 Cong., 1 sess., p. 354). Такая возможность не исключалась до майской прокламации Пирса (о ней речь пойдёт ниже).


[Закрыть] Если бы Джон А. Куитман решил действовать именно в это время, он мог бы заставить администрацию поддержать его. Но Квитмен был слишком благоразумен, чтобы стать успешным филистером, и продолжал свои бесконечные приготовления. 16 апреля он сообщил хунте, что выступит, как только в его распоряжении будет три тысячи человек, один вооруженный пароход и 220 000 долларов.[305]305
  Квитман – хунте, в Claiborne, Quitman, II, 391.


[Закрыть]

Но пока Квитмен ждал, снисходительное отношение администрации стало остывать, и политика изменилась. Правительство решило полагаться на покупку, а не на филистерство как средство приобретения Кубы. Причина такой перемены не совсем ясна. По всей видимости, некоторые ярые сторонники экспансии искренне верили, что покупку можно легко осуществить, что филистерство ставит её под угрозу и что поэтому Квитман должен быть подавлен. Но отчасти это было отступление от экспансионизма, вызванное тем, что администрация Пирса, уже потрясенная «делом Канзаса-Небраски», начала понимать, к какой ошеломляющей критике приведет агрессивная экспансионистская политика, и особенно поддержка прорабовладельческого вторжения на Кубу.[306]306
  Urban, «Africanization of Cuba Scare», p. 41, показывает, что в августе 1854 г. А. Дадли Манн, ярый сторонник аннексии Юга, советовал обуздать Квитмена, чтобы покупка могла быть завершена, но о влиянии вопроса Канзас-Небраска см. ниже, p. 198, и Fuess, Cushing, II, 163–164.


[Закрыть]

Отсюда и движение в сторону покупки. Поворотный момент в этом изменении политики наступил 3 апреля, когда секретарь Марси направил Соулу совершенно новые инструкции, отменяющие его предыдущий запрет воздерживаться от переговоров о покупке, разрешая ему предложить 130 миллионов долларов и добавляя уже цитировавшееся загадочное заявление, что если это предложение окажется неудачным, «вы направите свои усилия на следующий желательный объект, который заключается в отделении этого острова от испанского владения».[307]307
  Сноска 4.


[Закрыть] Восемь недель спустя администрация завершила свою смену, когда Пирс издал прокламацию, предупреждающую, что правительство будет преследовать любого, кто нарушит законы о нейтралитете. Это произошло на следующий день после подписания им законопроекта Канзас-Небраска, и, возможно, он действовал отчасти потому, что у него не было сил на ещё одну подобную борьбу. В тот самый момент, когда сенатский комитет по международным отношениям собирался расчистить путь для филистеров, положительно отозвавшись о законопроекте Слайделла об отмене законов о нейтралитете, Пирс не только остановил их, но и положительно подтвердил эти законы.[308]308
  См. сноску 6; также Nichols, Pierce, pp. 34 1–343, о роли Пирса в сдерживании сторонников резолюции Слайделла. Предпринимая публичные шаги против филистеров, Пирс в то же время пытался задобрить их, отправив через Марси и окружного прокурора в Новом Орлеане послание, в котором заверял их в своём намерении получить Кубу путем покупки. Это послание было отправлено после конференции с Пирсом 30 мая, на которой присутствовали Джефферсон Дэвис, Джеймс М. Мейсон, Слайделл и Дуглас. Пятью месяцами ранее трое из этих людей – Дэвис, Мейсон и Дуглас – присутствовали на конференции, когда Пирс принял решение о Канзас-Небраске. Примечательно, что Марси, хотя и был государственным секретарем, не был включен ни в одну из конференций.


[Закрыть] Это был, пожалуй, самый решительный шаг, который Пирс лично предпринял за четыре года своего президентства.

Квитмен, конечно же, выразил протест. Через своего представителя в Вашингтоне он с полным основанием утверждал, что прокламация Пирса нарушает его договоренности с администрацией. Кроме того, он продолжал заниматься подготовкой к экспедиции. Но после того как суд присяжных в Новом Орлеане потребовал от него взять на себя обязательство в размере 3000 долларов соблюдать законы о нейтралитете в течение девяти месяцев, он отложил свою экспедицию до 1855 года. Задержка ухудшила его перспективы. В январе генерал-губернатор арестовал более сотни кубинских сторонников филибастера, и некоторые из них были преданы смерти. Квитмен всегда надеялся поддержать революцию на Кубе, а не просто вторгнуться на остров, и это стало ударом по его надеждам. Позже зимой Пирс, очевидно, вызвал Квитмена в Вашингтон, где ему были представлены убедительные доказательства того, что остров надежно защищен. Наконец, в апреле 1855 года, после почти двух лет отсрочек, Квитмен вернул хунте полномочия, которыми она его наделила.[309]309
  Фонер, История Кубы, II, 86–95; Клейборн, Ксиитман, II, 195–209, 391–392; Раух, Американский интерес к Кубе, стр. 286–300.


[Закрыть]

Тем временем кубинский кризис затихал. Испания не только отказалась продавать Кубу, но даже не дала Суле возможности предложить её купить. Но «Чёрный воин» был возвращен владельцам после взимания штрафа в размере 6000 долларов, против которого Соединенные Штаты продолжали протестовать. Пецуэла стал несколько менее драконовским в своих мерах по «африканизации» и в сентябре 1854 года вернулся в Испанию.[310]310
  Там же, стр. 285; Ettinger, Mission of Soulé, pp. 272–290.


[Закрыть] Казалось, что все кубинское дело должно было закончиться под хныканье Квитмана, когда Соул, что характерно, придумал завершить его ещё одним взрывом, который положил конец его министерству.

Сул никогда не упускал из виду тот загадочный отрывок из инструкций Марси – «следующая желательная цель – отделить остров от испанского владычества». Возможно, Марси и сам забыл об этом. Во всяком случае, Марси, возможно, под давлением Пирса, позволил убедить себя в том, что было бы неплохо, чтобы три главных американских министра в Европе – Бьюкенен в Лондоне, Мейсон в Париже и Соул – встретились в частном порядке для «полного и свободного обмена мнениями» относительно Кубы. В августе 1854 года он уполномочил Соула организовать такую встречу. В это время Бьюкенен убедительно доказывал, что давление на испанское правительство с целью продажи Кубы может быть оказано держателями испанских облигаций, и вполне вероятно, что Марси ожидал, что Бьюкенен заменит эту более тонкую политику гистрионными методами Соула. В любом случае он должен был надеяться, что известная осторожность Бьюкенена окажет сдерживающее влияние на Соула. Но он опять-таки не учел таланта Соула превращать любую сделку в мелодраму. Большой ущерб был нанесен ещё до встречи участников совещания, поскольку о тайне их встречи было объявлено таким сценическим шёпотом, что каждый дипломат в Европе знал, что происходит нечто необычное. Затем, когда трое мужчин собрались вместе, вместо того чтобы Бьюкенен навязывал свои взгляды Суле, Суле каким-то образом навязал свои взгляды Бьюкенену.

Участники совещания встретились в Остенде в октябре 1854 года, затем переехали в Экс-Иа-Шапель и после трех дней обсуждения поставили свои имена под заявлением, которое, по замыслу Марси, должно было стать меморандумом для Государственного департамента, но внезапно приобрело характер заявления, обращенного ко всему миру. В этом Остендском манифесте, как его стали называть, три посланника заявили о своём общем убеждении, что «Куба так же необходима североамериканской республике, как и любой из её нынешних членов, и что она естественным образом принадлежит к той великой семье государств, провиденциальным питомником которых является Союз», а также о том, что Соединенные Штаты должны предпринять «немедленные и серьёзные усилия» для покупки Кубы «по любой цене, за которую её можно получить», при условии, что цена не превысит 120 миллионов долларов. С чрезмерной риторикой они изобразили процветание, которое принесёт Испании цена покупки, поскольку эта страна «быстро станет тем, чем, по замыслу щедрого Провидения, она должна быть, – одной из первых наций континентальной Европы – богатой, могущественной и довольной».

Пока это был лишь ещё один образец прозаического стиля, который «Manifest Destiny» уже сделал привычным для большинства американцев, если не для европейцев. Но острие заявления Остенде было в хвосте. Если Испания откажется продавать, и если владение Испанией Кубой «будет серьёзно угрожать нашему внутреннему миру» – возможно, в результате программы африканизации – тогда «по всем законам, человеческим и Божественным, мы будем оправданы, чтобы вырвать её у Испании, если у нас есть такая возможность».[311]311
  Бьюкенен – Пирсу, 11 декабря 1852 г.; Бьюкенен – Марси, II июля 1854 г., в John Bassett Moore (ed.), The Works of James Buchanan (12 vols.; Philadelphia, 1908–11), VIII, 493–499; IX, 211–213; Nichols, Pierce, pp. 357–358; Rauch, American Interest m Cuba, pp. 258–259; Spencer, Victor and the Spoils, p. 325; инструкции Марси от 16 августа 1854 г. Суле по организации конференции министров см. в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, XI, 193–194; текст Остендского заявления см. там же, VII, 579–585. Факсимиле черновика, сделанного рукой Джеймса Бьюкенена, см. в Nichols, Pierce, после с. 596.


[Закрыть]

Что побудило Джеймса Бьюкенена поставить свою подпись под этим заявлением, остается предметом догадок. Возможно, предполагают, что он был заворожен Соулом. Но Бьюкенена нелегко было склонить к шагам, которые могли бы пойти ему во вред, и вполне возможно, что он увидел возможность поставить в неловкое положение Уильяма Л. Марси, своего самого серьёзного будущего соперника в борьбе за президентскую номинацию. Старые маневры Марси, направленные на то, чтобы «отделить этот остров», сделали его уязвимым. Он не мог полностью отречься от заявления в Остенде, но это поставило бы его в очень неловкое положение, и это сделало бы Бьюкенена популярным среди сторонников экспансии. Возможно, такое объяснение приписывает усталому, пожилому выпускнику пенсильванской школы политики слишком много макиавеллизма, но как бы то ни было, Бьюкенен подписал договор.[312]312
  Эттингер, Миссия Суле, с. 364–365, предполагает, что Суле «загипнотизировал» и «околдовал» Бьюкенена; Спенсер, Виктор и трофеи, с. 331, принимает аргумент газеты «Нью-Йорк Геральд» о том, что Бьюкенен встал на сторону экстремистов и стремился подорвать позиции Марси как кандидата в президенты (29 декабря 1854 г.); Филип Шрайвер Кляйн, Президент Джеймс Бьюкенен (Университетский парк, Па, 1962), стр. 237–241, подчеркивает нежелание Бьюкенена участвовать во встрече министров и его настойчивость в том, что в Манифесте не говорилось о безоговорочном отвоевании Кубы у Испании.


[Закрыть]

В тот же день в ноябре 1854 года, когда Марси получил заявление священнослужителей, он также узнал, что ни один из девяти нью-йоркских конгрессменов, голосовавших за закон Канзаса-Небраски, не выжил после выборов.[313]313
  Эттингер, Миссия Суле, стр. 376–378.


[Закрыть] Трудно сказать, какая новость была хуже. Но хуже всего было то, что в течение двух недель газета New York Herald узнала о случившемся и опубликовала содержание рекомендаций министров. Это вызвало столь настойчивые требования к администрации отказаться от секретности, что в марте следующего года, после нескольких месяцев уговоров, Пирс был вынужден отправить переписку в Конгресс – с небольшим редактированием. Слова Марси «отделить этот остров» были опущены, но из-за настойчивости Соула и сторонников экспансии больше ничего не удалось скрыть. Марси вынудил Соула уйти в отставку, холодно отрекшись от всего этого, но ущерб был нанесен. В течение нескольких месяцев администрация предстала перед страной и миром как защитница политики «позора и бесчестия», сторонница «буканьерского документа», «мольбы разбойника». Американская дипломатия, писала лондонская «Таймс», была склонна к «привычному преследованию бесчестных целей тайными средствами».[314]314
  Ibid., pp. 391–407; Marcy to Soulé, Nov. 13, 1854, in Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, XI, 196–201; Foner, History of Cuba, II, 101–102. Марси заявил, что не понимает, что министры имели в виду, что Соединенные Штаты должны противопоставить Испании альтернативу – уступку или захват. Позже Марси написал полупубличное письмо Л. Б. Шепарду, одному из ведущих нью-йоркских демократов, 15 апреля 1855 года: «Разбойничья доктрина мне отвратительна». Цитируется в Ettinger, Mission of Soulé, p. 393.


[Закрыть]

Остендский манифест и закон Канзаса-Небраски стали двумя большими бедствиями президентства Франклина Пирса. Это верно в том смысле, что оба они обрушили на администрацию лавину общественной критики. Но это верно и в более глубоком смысле: каждый из них окончательно дискредитировал доктрину администрации, которая до этого времени считалась вполне респектабельной. Доктрина народного суверенитета была респектабельной до тех пор, пока отмена Миссурийского компромисса не связала её с целями расширения рабства. Доктрина Manifest Destiny, с её целью распространения американских демократических институтов под американским флагом, считалась респектабельной, пока Остендский манифест не связал её с голой агрессией. Таким образом, Дуглас и Соул, взявшись друг за друга, нанесли удар по двум лучшим оружиям демократической партии в том, что сегодня можно назвать битвой за умы людей.

И Акт, и Манифест стали результатом давления, которое оказывали сторонники рабства. Обе меры стоили администрации страшной потери политической поддержки. На политическом балансе столь щедрая трата политических сил может быть оправдана только солидными и важными приобретениями. Поэтому следует спросить, что получили рабовладельческие интересы в обмен на эту растрату власти, завоеванной в 1852 году. По этому критерию их политика в 1854 году была делом безрассудным. Они заплатили больше непопулярностью за пустое право брать рабов там, где мало кто собирался их брать, чем они могли бы заплатить за выделение нового рабовладельческого штата из Техаса. Они подверглись такому же осуждению за потворство вычурной риторике в Остенде, как и за поддержку Джона А. Куитмана с оружием и деньгами в операции по созданию Кубы на пути Техаса и Калифорнии.

В практических целях Остендский манифест поставил крест на экспансионизме – по крайней мере, до 1898 года, когда рабство было отменено уже тридцать лет назад. То, что это был переломный момент, становится яснее в ретроспективе, чем в то время,[315]315
  В то время люди, выступавшие против рабства, были пессимистично убеждены в полной победе экспансии рабства. Уэнделл Филлипс писал миссис Элизабет Пиз Никол 7 августа 1854 года: «Правительство полностью перешло в руки рабовладельцев. Что касается национальной политики, то мы побеждены – надежды нет. Через год или два мы получим Кубу, через пять – Мексику». Уэнделл П. и Фрэнсис Дж. Гаррисон (ред.), Уильям Ллойд Гаррисон, 1805–1879: The Story of His Life Told by His Children (4 vols.; New York, 1885–89), III, 411.


[Закрыть] ведь демократические администрации Пирса и Бьюкенена продолжали поддерживать экспансионизм, а Линкольн все ещё боялся его в 1861 году.[316]316
  Бенджамин П. Томас, Авраам Линкольн (Нью-Йорк, 1952), стр. 230.


[Закрыть] Эта президентская поддержка привела как минимум к двум шагам, которые на мгновение выглядели как победы Манифеста Судьбы. Первый из них произошел в мае 1856 года, когда администрация Пирса предоставила дипломатическое признание правительству Уильяма Уокера в качестве президента Никарагуа. Уокер был невыразительным на вид, немного невнятным маленьким человечком из Теннесси, но он не был лишён способности принимать решения. Переехав в Калифорнию, он стал филистером, убежденным в своём предназначении «возрождать» и править в Латинской Америке. В 1853 году он безуспешно вторгся в Нижнюю Калифорнию и, провозгласив свою Республику Нижней Калифорнии (а затем и Соноры), был вынужден отступить в Сан-Диего, где сдался американским властям, которые поместили его под арест. Суд присяжных в Сан-Франциско оправдал его, продержав на свободе восемь минут. Это оправдание подтолкнуло его к новым попыткам, и в мае 1855 года «сероглазый человек судьбы» отплыл с шестьюдесятью последователями («бессмертными») для участия в гражданской войне в Никарагуа. Уже через полгода он контролировал страну. Чуть больше чем через год он стал президентом, и Франклин Пирс признал его правительство. Но его не признал Корнелиус Вандербильт, так как он опрометчиво отозвал франшизу на пароходную компанию, контролируемую Вандербильтом, в Никарагуа, и это стало его гибелью. Вандербильт смог прекратить его поддержку, и ещё через год его противники в Никарагуа одолели его и позволили ему бежать из страны на американском военном судне. Но филистерство было у него в крови, и в 1860 году он вернулся в Центральную Америку, где встретил свою смерть перед расстрельной командой.[317]317
  Стандартным научным трудом об Уокере является Scroggs, Filibusters and Financiers, но см. также Wallace, Destiny and Glory, pp. 142–240; Laurence Greene, The Filibuster: The Career of William Walker (Indianapolis, 1937); Spencer, Victor and the Spoils, pp. 353–3G4. Подробным и важным источником является собственный рассказ Уокера «Война в Никарагуа» (Мобил, 1860). Признание Пирсом Уокера см. в письме Марси Джону Х. Уилеру от 3 июня 1856 г., в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IV, 85–86.


[Закрыть]

Карьера Уокера представляет собой интересный контраст с карьерой Квитмена, ведь Уокер был настоящим филистером, в то время как Квитмен оказался лишь политиком-экспансионистом, мечтавшим стать филистером. Уокер понимал, что не должен ждать, пока робкие люди согласятся на смелые меры. Напротив, поставив их перед свершившимся фактом, он облегчит им принятие того, чего они хотели, но не решались. Квитмен же ждал консенсуса в поддержку своего вторжения на Кубу, но он так и не был достигнут. Возможно, выходя за рамки этой истории, стоит добавить, что Квитман, конечно же, умер в постели.

Опыт Уокера также дает представление о взаимоотношениях между филибастерством и рабством. Человек Судьбы, конечно, был родом из рабовладельческого штата и принимал рабство как нечто само собой разумеющееся, но нет никаких доказательств того, что он был предан делу расширения рабства, и стремление некоторых историков представить его как приспешника «рабовладельческой власти» отражает неспособность признать, что Уокер мог эксплуатировать прорабовладельческие элементы, а не они эксплуатировали его.[318]318
  Додд, Джефферсон Дэвис, стр. 136, приравнивает Уокера к Квитману, называя их обоих «пропагандистами» «рабовладельческих штатов».


[Закрыть] В сентябре 1856 года, когда поражение смотрело ему в лицо, Уокер отменил декреты бывшей Федерации центральноамериканских государств, которые отменили рабство в Никарагуа, а в 1860 году в своей книге «Война в Никарагуа» он изобразил свою республику как потенциальное поле для распространения рабства. Но в обоих случаях, очевидно, он пытался заручиться крайне необходимой поддержкой для своего личного правления в Никарагуа.[319]319
  Скроггс, Filibusters and Financiers, pp. 6–8, 49–51, 67–69, 210–212, и Грин, The Filibuster, pp. 311–314, убедительно опровергают идею о том, что деятельность Уокера была проявлением экспансионизма рабства, а Грин считает Уокера в некотором роде идеалистом. Он выступал против закона Канзаса-Небраски.


[Закрыть] Пока эта необходимость не возникла, его история была просто приключенческой историей, драмой смелости и завоеваний, направленных на выполнение славной судьбы сверхчеловека, а не на удовлетворение интересов какой-либо части населения. Как таковая, она очень понравилась романтическому воображению американцев, которые в то время не были скованы понятиями о международной ответственности, и Уокер казался американской общественности, как северной, так и южной, чем-то вроде героя.

Вторая кажущаяся выгода для экспансионизма появилась в январе 1860 года, когда президент Бьюкенен представил Сенату договор, заключенный с правительством Хуареса, которое в то время пыталось свергнуть правительство в Мехико. Договор был заключен после того, как длительный период беспорядков в Мексике привел к невыполнению обязательств перед американскими гражданами, к условиям, которые ставили под угрозу жизнь американцев в Мексике, а также к слабости и отчаянной нужде в деньгах мексиканского правительства. Некоторые проницательные американцы увидели в слабости Мексики возможность получить ценные права на собственность и расширить американский контроль. При администрации Пирса американский министр Джон Форсайт заключил договор о предоставлении Мексике займа в 15 миллионов долларов, который, по его словам, представлял собой своего рода «плавающую закладную на территорию бедного соседа», которую она не могла погасить и которая «могла быть погашена только путем мирного обращения взыскания с её согласия». Таким образом, «обнаружив невозможность немедленного приобретения территории», Форсайт попытался «проложить путь для приобретения в будущем».[320]320
  Форсайт – Льюису Кассу, 4 апреля 1857 г., в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IX, 902–909.


[Закрыть] Но президент Пирс, все ещё ожесточенный Остендским манифестом, не представил договор Форсайта в Сенат и оставил решение мексиканской проблемы на усмотрение Бьюкенена. Бьюкенен также воздержался от представления договора Форсайта, но активно выступал за экспансию, неоднократно поднимая эту тему в своих посланиях к Конгрессу, причём как в отношении Мексики, так и Кубы. Он также поручил своим посланникам добиваться территориальных приобретений и рекомендовал Конгрессу предоставить ему «необходимые полномочия для вступления во владение достаточной частью отдалённой и незаселенной территории Мексики, чтобы держать её в залоге» для выплаты американских требований. Кроме того, он предложил, чтобы Соединенные Штаты установили временный протекторат над северными районами Соноры и Чиуауа. Конгресс проигнорировал эти предложения, но через год Бьюкенен попросил разрешения направить «достаточные военные силы в Мексику», чтобы получить «компенсацию за прошлое и безопасность на будущее». Тем временем он уполномочил своего министра в Мексике Роберта М. Маклейна вести переговоры с Хуаресом. Режим Хуареса, вовлеченный в гражданскую войну, отчаянно нуждался в американском сотрудничестве, и он предоставил Маклейну договор, содержащий чрезвычайные уступки. За 4 миллиона долларов Мексика предоставит Соединенным Штатам две бессрочные полосы от Атлантического до Тихого океана: одну – через Техуантепекский перешеек, другую – от точки в низовьях Рио-Гранде до порта Мазат-Лан. Соединенные Штаты также были уполномочены защищать эти маршруты односторонними военными действиями и вмешиваться с применением силы для поддержания прав и безопасности американских граждан в Мексике. Немногие договоры, представленные на рассмотрение Сената, когда-либо предоставляли Соединенным Штатам так много, как этот, и легко представить себе, с каким радушием он был бы принят во время правления Полка. Но Сенат отклонил его 18 против 27. Четырнадцать южан и четыре северянина проголосовали за него; четыре южанина и двадцать три северянина – против.[321]321
  Лучшие общие сведения об отношениях с Мексикой между 1854 и 1861 гг. содержатся в Rippy, The United, States and Mexico, pp. 212–229, и в James Morton Callahan, American Foreign Policy m Mexican Relations (New York, 1932), pp. 244–275. Но см. также Rippy, «Diplomacy of the United States and Mexico Regarding the Isthmus of Tehuantepec, 1848–1860», MVHR, VI (1919–20), 503–531; Howard L. Wilson, «President Buchanan’s Proposed Intervention in Mexico», AHR, V (1900), 687–701; Callahan, «The Mexican Policy of Southern Leaders under Buchanan’s Administration», AHA Annual Report, 1910, pp. 133–151. Послания Бьюкенена, в которых он неоднократно призывал Конгресс поддержать экспансионистскую политику в Мексике и приобрести Кубу, см. в Richardson (ed.), Messages and Papers, V, 510–511, 536, 561, 642 (относительно Кубы) и 514, 568, 578–579 (относительно Мексики). Дипломатическую переписку между Госдепартаментом, Маклейном и мексиканскими чиновниками см. в Manning (ed.), Diplomatic Correspondence of the United States, IX, 260–293, 1037–1234. О поражении договора Маклейна-Окампо в Сенате см. W. Stull Holt, Treaties Defeated by the Senate (Baltimore, 1933), pp. 92–96; Journal of Executive Proceedings of Senate, XI, 115–199.


[Закрыть]

Возможно, 1850-е годы и ознаменовали, как полагают некоторые историки, прилив Манифеста Судьбы, но когда вся пыль манифестов, филистеров, договоров об аннексии и речей с орлами осела, единственной территорией, перешедшей из рук в руки за это десятилетие, стала полоска земли, полученная в результате «Покупки Гадсдена».

В 1852 году экспансионизм, казалось бы, завоевал народный мандат, а популярность Филлмора сильно пострадала из-за того, что он не занял экспансионистскую позицию. Однако к 1855 году его сила была практически исчерпана. Объяснение столь стремительного спада должно заключаться в том, что экспансия утратила своё национальное значение и превратилась в межнациональный вопрос. Сам Полк предположительно выиграл свои выборы в 1844 году, связав «повторное занятие» Орегона с «повторной аннексией» Техаса, и таким образом преодолев секционные ограничения Техасского вопроса. Но его неспособность «вновь занять» весь Орегон после «аннексии» всего Техаса показала, как трудно сохранить биссекционный баланс экспансионизма. Экспансионистское движение «Молодая Америка» пятидесятых годов, с его буйным республиканизмом, шумным презрением к «загнивающим монархиям» и пронзительным настаиванием на возрождающей миссии Америки, представляло собой ещё одну попытку сделать экспансионизм снова национальной программой. Именно поэтому Джордж Сандерс и сторонники экспансии рабства сотрудничали с Мадзини, Коссутом и пламенными знаками европейской революции.[322]322
  Мерл Курти, «Молодая Америка», с. 34–55; Курти, «Джордж Н. Сандерс, американский патриот пятидесятых», South Atlantic Quarterly, XXVII (1928), 79–87; Джулиус В.В. Pratt, «John L. O’Sullivan and Manifest Destiny», NYH, XXXI (1933), 213–234; Rauch, American Interest in Cuba, pp. 213–297. Об экспансионизме в целом: Albert K. Weinberg, Manifest Destiny (Baltimore, 1935); Frederick Merk, Manifest Destiny and Mission in American History (New York, 1963).


[Закрыть] Но экспансионизм означал экспансию на юг, а экспансия на юг означала расширение рабства. Поэтому экспансия все больше и больше становилась целью южан, а значит, и проблемой секций.[323]323
  Урбан, «Идеология южного империализма».


[Закрыть] В конце пятидесятых годов двумя главными проводниками экспансионизма стали «De Bow’s Review», ярое проюжное периодическое издание, издававшееся в Новом Орлеане, редактор которого, Джеймс Д. Б. Де Боу, хотел сделать Новый Орлеан торговым центром богатой тропической империи;[324]324
  Роберт Ф. Дёрден, «Джеймс Д. Б. Де Боу: конвульсии экспансиониста рабства», JSH, XVII (1951), 441–461; Роллин Г. Остервейс, Романтизм и национализм на Старом Юге (Нью-Хейвен, 1949), с. 155–185.


[Закрыть] и «Рыцари Золотого Круга», тайное общество южан, стремившихся распространить рабство и власть Юга по всему кругу тропических и полутропических золотых земель, граничащих с Мексиканским заливом. В 1860 году «Рыцари» с имперской программой экспансии заявили о своём членстве в 65 000 человек, включая всех губернаторов рабовладельческих штатов, кроме трех, и нескольких членов кабинета президента Бьюкенена.[325]325
  Оллингер Креншоу, «Рыцари Золотого Круга: Карьера Джорджа Бикли», AHR, XLVII (1941), 23–50; К. А. Бриджес, «Рыцари Золотого Круга: Филибустерская фантазия», SWHQ XLIV (1941), 287–302.


[Закрыть]

К моменту отделения южных штатов «Судьба на широкую ногу» достигла высшей точки парадокса: сторонники Северного союза, верившие в американский национализм, сопротивлялись большинству предложений по дальнейшему территориальному росту нации, в то время как южане, выступавшие за права штатов и отрицавшие, что Союз – это нация, стремились расширить национальные владения от полюса до полюса. Экспансионисты не были националистами, а националисты не были экспансионистами. Таким образом, многие из южан, которые были наиболее грандиозны в своих мечтах о том, чтобы привести далёкие и экзотические земли под американский флаг, которые были наиболее экстравагантны в своих претензиях на миссию Америки в чужих краях, были также наиболее ревностны в отрицании верховенства американского правительства на внутренней арене. Для многих из них между последними усилиями по привлечению в Союз новых потенциальных штатов и решениями о выходе из него собственных штатов прошел лишь короткий промежуток времени.[326]326
  Томас Корвин из Огайо четко сформулировал эту иронию в своей речи в Палате представителей 21 января 1861 года, обращаясь к южанам: «Вы говорите, что должны приобрести другие территории, а сами с серьёзным видом сидите здесь, в законодательных залах, в единственной успешной республике, которая ещё не появилась в нашей форме на земле, и распределяете между собой владения соседних штатов, в то время как вы собираетесь разбить на кусочки своё собственное правительство… Вы смотрите на Мексику, Никарагуа и Бразилию, чтобы определить, что вы будете делать со всеми их территориями, когда вы их получите, в то время как вы не уверены, что у вас будет правительство, которому их можно будет уступить». Congressional Globe, 36 Cong., 2 sess., appendix, p. 74. Разумеется, экспансионистские настроения на севере все ещё сохранялись в отношении Канады. См. Donald F. Warner, The Idea of Continental Union: Агитация за присоединение Канады к США, 1849–1893 (Lexington, Ky., 1960).


[Закрыть]

Но это не единственная ирония «Манифеста Судьбы». Высшая ирония, как можно утверждать, возвращает нас к закону Канзаса-Небраски и была предложена Уильямом Л. Марси всего через несколько недель после принятия этой катастрофической меры и до того, как большинство южан поняли, что их надежды на Кубу уже потеряны. «Небрасский вопрос», – сказал Марси, – «сильно пошатнул нашу партию во всех свободных штатах и лишил её той силы, которая была необходима и могла быть гораздо более выгодно использована для приобретения Кубы».[327]327
  Марси – Мейсону, 23 июля 1854 г., цитируется в Spencer, Victor and the Spoils, p. 324.


[Закрыть] С точки зрения реальной политики, у партии и её южных лидеров было достаточно сил, чтобы провести одну крайне непопулярную меру, но не две. Они могли использовать эту силу, чтобы создать сомнительную возможность для рабства в Канзасе, или использовать её для аннексии Кубы. Но они не могли использовать её для того и другого. Не признавая необходимости выбора, они проводили политику, которая, по сути, жертвовала кубинским содержанием ради канзасской тени. Многие разумные южане даже в этот момент осознавали пустоту своей победы в Канзасе, но вряд ли хотя бы немногие из них понимали, насколько пустой она была на самом деле.