Текст книги "Пробуждение стихий (ЛП)"
Автор книги: Бобби Виркмаа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 44 страниц)
АМАРА
К тому моменту, как Кэлрикс опускается на землю форпоста, небо уже раскрашено огнём и золотистыми полосами. Перед глазами всё расплывается, края темнеют, я едва ощущаю толчок, когда её огромное тело касается площадки.
Боль пронизывает каждую клеточку. Руки тяжёлые, ноги дрожат от перенапряжения, от каждого резкого поворота, от попыток удержаться в седле.
А потом приходит настоящая боль.
Острая. Жгущая. Пульсирующая вместе с сердцем.
Крови слишком много. Я чувствую, как она пропитывает тунику, горячая, липкая, стекающая под кожаными пластинами.
Кэлрикс подо мной низко рычит, её массивное тело напряжено – она вся взвинченная, настороженная, спешащая.
«Держись, Вирэлия, – голос ровный, но натянутый, будто она удерживает меня чистой силой воли. – Он уже в пути. Я предупредила Ксэрота».
Я пытаюсь соскользнуть вниз, хотя бы сделать нормальный вдох сквозь туман в голове. Пальцы срываются с её чешуи, когда я сползаю по шее.
Земля уходит из-под ног. И вдруг чьи-то руки подхватывают меня. Крепкие. Неумолимые. Прижимают к груди, знакомой до боли.
Тэйн.
Я слышу, как он рвано втягивает воздух, чувствую дрожь в его руках, отчаянную силу, с которой он удерживает меня, словно стоит только ослабить хватку, и я исчезну. Несколько долгих секунд он просто держит меня, не говоря ни слова.
Потом его голос пробивается сквозь пелену в голове. Глухой. Сорванный.
– Боги, Амара.
Там нет ни командования, ни ледяной выдержки. Только он.
Его руки сжимаются ещё крепче, тело каменеет, дыхание сбито. Он дрожит.
И боги… он тоже чувствовал это?
– Что там, нахрен, произошло? – не крик, а сорванный выдох.
– Кетра… засада, – мой голос хриплый, почти чужой.
Мне стоит сказать больше, но горло сжато, лёгкие горят огнём. Я просто позволяю себе на миг опереться на него. Потому что я ощущаю всё.
Как его руки дрожат.
Как он прижимает меня так, будто уже успел представить самое худшее.
Как его сердце бьётся в мой висок – быстро, неравномерно.
Кэлрикс сердито фыркает рядом, её крылья наполовину раскрыты, хвост хлещет по земле.
«Скажи ему перестать держать тебя, как треснувший бокал, и немедленно отнести к целителям. Ты – Духорождённая. И моя всадница! – ворчит она, хотя в её голосе звучит больше облегчения, чем раздражения. – Если он промедлит ещё хоть миг, я потащу тебя сама».
Из меня вырывается слабый звук – что-то между смешком и стоном.
И только тогда Тэйн немного отстраняется. Совсем чуть. Его руки не отпускают меня, а просто перемещаются к моим плечам, талии, рёбрам.
Его взгляд медленно проходит по моему телу – внимательный, острый, выискивающий каждую рану, каждый трудный вдох, каждое сбившееся биение сердца. И когда он замечает разодранную ткань и кровь, просачивающуюся между моими пальцами, он замирает. Челюсть каменеет. Я почти слышу, как скрипят его зубы. Его пальцы сжимаются сильнее, словно он удерживает себя от необдуманного поступка.
Потом его голос становится низким и хриплым, едва сдержанным:
– Ты теряешь слишком много крови.
Он делает короткий, рваный вдох. Его пальцы подрагивают на моей коже.
– Блядь, Амара.
Я поднимаю на него взгляд, губы приоткрыты, но слова не идут. Что я вообще могу сказать?
Но в его глазах читается всё.
Не злость.
Не раздражение.
И не просто тяжесть его постоянной ответственности.
Что-то другое.
Глубокое.
Его челюсть снова дёргается, пальцы по-прежнему упираются в моё ребро, будто он удерживает и себя, и меня.
Я выдыхаю, голос едва слышный, спокойнее, чем чувствую себя на самом деле:
– Ты подумал, что теряешь меня.
Глотаю, горло сжимается, сердце бьётся под его ладонями слишком быстро.
– Тэйн…
Он ничего не отвечает. Даже не пытается спорить. Его лицо меняется – страх проступает в каждой чёрточке.
И вдруг он снова прижимает меня к себе. Сильно. Его руки обвивают меня, и я вскрикиваю, когда боль пронзает бок. Тэйн сразу ослабляет хватку, но не отпускает.
Я чувствую, как он резко втягивает воздух сквозь мои волосы, как его ладони прижимают меня, опасаются, что я рассыплюсь.
Кэлрикс тяжело выдыхает на нас, горячий поток воздуха треплет мои волосы, её ворчание вибрирует у меня в костях.
Я слабо смеюсь в его грудь:
– Кэлрикс начинает злиться, что я всё ещё не у целителей.
Тэйн чуть отстраняется, чтобы увидеть моё лицо. Его взгляд вспыхивает. А в следующую секунду он просто подхватывает меня на руки. Без предупреждения. Без объяснений. Я вздрагиваю, ошарашенная, но он молчит. Просто разворачивается и бежит к лазарету.
ТЭЙН
Я чувствую это – что-то в груди смещается. Тянет. Сжимает. Будто тугая нить внезапно натянулась, под рёбрами шевельнулось какое-то чужое, неживое пульсирование.
Что за хрень? Почему это похоже на…
Это не боль. Не совсем.
Но это неправильно. Чуждо.
И в следующий миг её руки становятся безвольными у меня на плечах.
Я смотрю вниз.
Амара. Без сознания.
БЛЯДЬ.
Я сжимаю её крепче и бросаюсь вперёд, словно в меня ударила молния. Это внутреннее дрожащее чувство не стихает. Не даёт забыть, как она обмякла у меня в руках.
Что бы это ни было – оно почувствовало, прежде чем я осознал.
Люди на пути едва успевают отскочить. Их лица мелькают, искажённые шоком, когда они замечают её.
Кровь. Бледность. Голова, безвольно лежащая на моём плече.
Нет.
Она жива. Она тёплая. Дышит.
И я её не отпущу.
Лейтенант ударяется спиной о стену, когда я пролетаю мимо. Кто-то выкрикивает что-то. Я не останавливаюсь. Врываюсь в лазарет, двери разлетаются, едва не слетая с петель.
– Целители! – голос рвётся. Ломается. – Сейчас же!
Все поворачиваются. Мантии вспыхивают в движении. Ученик роняет поднос и отшатывается, глядя так, словно я несусь с трупом на руках.
– Кровать. Быстро!
Двое подхватывают, выкатывают койку.
Я опускаю её туда – руки почти отказываются разжаться. Её кровь размазывается по моим тренировочным доспехам – тёмная, липкая. Её. Всё ещё тёплая на моих пальцах.
– Она слишком много потеряла, – хриплю, спотыкаясь на словах. – Она…
Они уже действуют. Прижимают ткань к ране, шепчут заклинания, магия вспыхивает белым светом. Но этого недостаточно.
А я всё ещё чувствую.
Эту тянущую дрожь в груди.
Этот зов. Обжигающий, настойчивый, ему плевать, понимаю ли я что происходит – оно просто есть.
Что со мной?
Что с ней?
Я сжимаю кулаки до боли. Воздуха не хватает. Ничего не могу сделать. Я, прошедший войны, стоявший против чудовищ, о которых не должно быть сказано ни в одном летописании.
А сейчас? Когда она неподвижна, когда под ней растекается кровь?
Я – бесполезен.
Крик разрывает воздух.
Паника вспыхивает во мне, словно грудь раскалывается изнутри.
Амара распахивает глаза – широко, безумно – но взгляд не цепляется ни за что. Он мечется по комнате, совершенно неосознанный. Испуганный. Отчаянный.
Она сражается с чем-то, чего я не вижу. С тем, до чего я не могу дотянуться.
И это буквально разрывает её.
– Держите её! – кричит одна из целительниц. Марион. Она спасает людей в столице дольше, чем я живу. Годы согнули её спину, искривили пальцы, но ни сила, ни воля в ней не угасли.
Она стоит у изголовья, ладони на плечах Амары, удерживая её на месте. Двое других целителей бросаются к нам, занимая позиции у рук и ног. Их ладони прижимают её к кровати, не позволяя ранить себя ещё сильнее.
– Спи, дитя, – тихо произносит Марион. Голос мягкий, но несущий в себе приказ.
Глаза Амары дрожат. Закрываются. Она затихает.
Я отступаю.
Раз.
Ещё раз.
Пока не ударяюсь спиной о холодную стену. И просто стою там, пытаясь дышать так, словно меня только что вспороли.
Боги, только не забирайте её. Только не её. Только не сейчас.
Чья-то рука ложится мне на плечо – крепко, уверенно. Я резко разворачиваюсь, челюсть стиснута, тело готово к удару. Мир сужается, дыхание рваное, дерзкое.
Вален.
Он не отступает. Не моргает. Просто держит мой взгляд. Его рука остаётся на плече – неподвижная, надёжная. И эта спокойная твёрдость в его глазах почти доводит меня до безумия.
– Она в хороших руках, – произносит он спокойно. – Дай им работать.
Я трясу головой, голос сорван.
– Я почувствовал, как она провалилась, Вален. До того, как потеряла сознание – я это почувствовал, – слова срываются, хриплые. – Что вообще происходит? С ней? Со мной?
Тишина заполняет пространство между нами. Не потому что он не знает.
Потому что знает.
Его рука остаётся, не давая мне рухнуть под собственным страхом и яростью. Я сжимаю кулаки, дышу тяжело, не сводя с него взгляда.
– Что это такое? – спрашиваю почти шёпотом. – Что со мной творится?
Он не отвечает сразу.
Его взгляд скользит к Амаре – лежащей так неподвижно, что у меня снова сжимается грудь, будто кто-то вонзает в неё клинок снова и снова.
Целительница Марион стоит у изголовья, её ладони мягко охватывают лицо Амары, глаза закрыты в глубокой сосредоточенности. Двое других целителей находятся по обе стороны от её тела, частично перекрывая обзор.
Но я вижу главное. Её грудь поднимается. Опускается. Слабо, но ровно.
Пальцы понемногу разжимаются, и я снова могу вдохнуть.
И тогда Вален тихо говорит:
– Я не уверен. Пока нет.
– Попытайся.
Слово выходит жёстче, чем я хотел.
– Потому что я чувствовал её, Вален. Не как боевое равнение или тренировочную связку. Я чувствовал её боль. Как свою собственную.
Он смотрит прямо в глаза. И мелькание тревоги, скрытое за его спокойствием, едва заметно, но оно есть.
И это пугает сильнее любого ранения.
Он продолжает, низко и осторожно:
– Существуют древние записи… намного старше нынешних клановых архивов. Обрывки, фрагменты. Они говорят о связях, которые возникали в самые ранние времена повелителей Стихий. Сильных. Опасных. Священных. Их называли нитями души. Некоторые предупреждали, что это даже не связи – а слияния. Почти неуправляемые.
– Это невозможно. Мы не… – я сглатываю.
– Тэйн, – его голос режет, как нож. – Это может быть правдой.
Я просто смотрю на него, сердце глухо бьётся в груди.
Он продолжает спокойно, взвешенно:
– Если то, что ты ощутил, действительно произошло… если её боль прошла в тебя так напрямую… то это не инстинкт, не близость. Это нечто древнее. То, что, как я думал, исчезло.
Я качаю головой.
– Ты говоришь о легендах. О старых сказаниях.
– Нет, – теперь его голос твёрдый. – Я говорю о реальности. Забытой, да. Стёртой – возможно. Но не исчезнувшей. Мне кажется…
Он переводит взгляд на Амару.
– …мы наблюдаем связь, что не пробуждалась сотни лет.
Внутри всё сжимается. Я отступаю, словно эти слова ударили физически. Вален убирает руку с моего плеча, и там, где была его ладонь, остаётся ощущение, словно последняя опора исчезла.
– Нет, – слова вырываются слишком поспешно. – Это невозможно.
Вален не спорит. Просто смотрит. И это разрывает сильнее любых слов.
– Ты говоришь о мифах, – бросаю я. – О красивых историях для новичков. Красивой дряни, чтобы легенды звучали убедительнее. Связи, переплетающие судьбы? Это не реально.
Но слова звучат пусто. Потому что я знаю, что чувствовал. Её кровь. Её боль. Момент, когда она обмякла в моих руках и я понял это ещё до того, как увидел.
Руки снова дрожат. Я сжимаю кулаки до хруста.
– Она… – я не могу договорить.
Вален не опускает взгляда:
– Не важно, веришь ты или нет, Тэйн. Это уже происходит. И что бы это ни было – оно старше любых кланов. Старше всего, что нам когда-либо разрешили помнить.
Последние слова бьют иначе.
Мой взгляд резко цепляется за Валена.
– Что значит «разрешили»?
Он смотрит прямо, выдержанно, как всегда. Но теперь я вижу то, что он прятал: осторожность. Сдержанность. Удерживает истину, которую мне знать не положено.
Он держит мой взгляд ещё мгновение. Потом говорит – тихо, аккуратно:
– Историю пишут те, кто пережил её. А иногда… переписывают те, кто хочет управлять тем, что будет дальше.
Лёд пробегает по венам.
– Переписывают как?
Он не отвечает сразу. Краем глаза смотрит к дверям, словно кто-то может подслушивать. И почти шёпотом говорит:
– После Войны Теней кое-какие истины… похоронили. У некоторых кланов были на то причины.
Волосы у меня на затылке встают дыбом.
– Ты хочешь сказать, эту связь… что бы это ни было… стёрли?
Он не подтверждает. Но молчание делает это за него. Я резко качаю головой, челюсть сжимается.
– Она лежит там, вся в крови, а ты опять говоришь загадками? Мне насрать на древние тайны. Если они не помогают ей прийти в себя – мне ничего из этого не нужно! Я хочу, чтобы она очнулась. Чтобы дышала.
Вален кивает. Спокойно. Слишком спокойно. Это спокойствие выворачивает меня наизнанку. Хочется разбить кулаком ближайшую стену. Я стискиваю зубы так сильно, что почти больно, подавляя желание сорваться. Это ничего не изменит.
Вален выдыхает.
– И она очнётся. Но ты спросил, что происходит. Я отвечаю.
Я смотрю на него, но не могу удержать взгляд. Злость растворяется. Остаётся только страх. Сырой. Тяжёлый. Дерущий грудь изнутри. Я упираюсь рукой в холодный камень стены, будто он должен держать меня на ногах.
– Просто скажи, когда она станет стабильной. Прошу, – слово режет горло.
– Ты узнаешь первым, – его голос становится ниже, твёрже.
Вален делает шаг ближе.
– Можно? – спрашивает он тихо.
Я едва заметно киваю.
Я знаю, что он хочет помочь.
Он подходит ближе и кладёт ладонь мне на спину, уверенно и спокойно. Такой опорой может быть только он. Мой наставник. Мой самый старый ориентир, тот, кто всегда возвращал меня к себе.
Я вспоминаю, как он удерживал меня после смерти матери. Как держал на ногах, когда отец начал угасать. Как вытянул меня из той пустоты, когда я не понимал, кем стал без них обоих. Я делаю вдох, позволяя этому касанию удерживать меня здесь, не дать разорвать грудь этим ужасным внутренним рывком. Крюк под рёбрами, рвущий, цепляющий – слегка ослабляет хватку.
Я чувствую его магию – Маренай – тихую, направленную. Она течёт вглубь, как ровный ветер перед бурей. Она не забирает страх, не уводит от паники, но даёт силы стоять. Резкий разрыв превращается в глухое, тянущее чувство. Нервы отступают, хотя боль в груди остаётся.
А страх – нет. Он только сильнее сжимается. Потому что она всё ещё без сознания.
Вален опускает руку, но не уходит. Я опираюсь спиной на стену и позволяю голове откинуться назад, на холодный камень. Лёд пробирается сквозь влажные волосы, но я не двигаюсь.
Острая боль стихает и остаётся ровная, въедливая тяжесть под рёбрами. Как зацепившаяся нить, которую не вытащить. Связь, которую я не выбирал.
Что бы это ни было… оно уходит слишком глубоко – древнее, спрятанное, просыпающееся. И я не понимаю, чем это обернётся.
Для неё.
Для меня.
Для того, что живёт в моей крови.
Я всю жизнь давил это, прятал, держал под строгим контролем. Каждый вдох, каждое движение, вся дисциплина – лишь бы не дать этому вырваться.
Но эта связь, эта привязка, вдруг сорвёт печать? Потечёт к ней?
Что, если это причинит ей вред?
Я сжимаю глаза, кулаки упираются в бёдра, пальцы дрожат.
Боги. Если это ранит её…
Если из-за меня она…
Я не позволяю себе закончить эту мысль. Просто дышу. Медленно. С трудом. Запах крови всё ещё висит в воздухе.
Вален, кажется, чувствует, как меня снова уводит в пропасть, потому что через мгновение его ладонь снова ложится мне на плечо. Твёрдо. Надёжно.
Я поворачиваю голову.
– Тэйн? – тихо спрашивает он, голос низкий, уверенный. Серебристо-голубые глаза внимательно вглядываются в мои. – Что с тобой?
Я отворачиваюсь. Не могу ответить. Не назвать настоящую причину. Не ту правду, что царапает под кожей и рвётся наружу. Никто об этом не должен знать. Даже Вален. То, что течёт в моей крови, должно остаться глубоко закопанным, запертым, надёжно запечатанным. Я найду способ не позволить этому дотронуться до неё.
Обязан.
Я держал это под контролем столько лет. Годы тишины, самодисциплины, постоянного баланса на грани, без единого срыва. Смогу и дальше.
Ради неё.
Поэтому я говорю ему другую правду. Ту, которую могу произнести вслух. Я медленно выдыхаю, чувствуя, как слова с усилием срываются с языка, шершавые и грубые.
– Вален, я влюбился в неё, – замолкаю на мгновение, признание падает между нами тяжёлым камнем. – Я правда старался… – сглатываю, голос становится тоньше. – Правда старался этого не допустить, – я чуть пожимаю плечами, но в этом жесте нет лёгкости. В нём только усталое принятие, словно я с самого начала знал, что эта война уже проиграна.
Вален не отвечает сразу. Он просто смотрит. И на этот раз в его молчании нет ни намёка на нотацию, ни готового вывода, который он вот-вот озвучит.
Потом мягко говорит:
– Вряд ли у вас когда-нибудь могло получиться всё просто, верно?
– Со мной вообще ничего простым не бывает, – я усмехаюсь, коротко и горько.
Он снова смотрит на Амару. Её дыхание стало ровнее, лицо немного окрасилось жизнью. Но она по-прежнему без сознания, слишком хрупкая, и мне тяжело на это смотреть.
Голос Валена становится тише:
– Любовь никогда не бывает слабостью, Тэйн. А вот делать вид, что ты этого не чувствуешь, – именно это разорвёт тебя изнутри.
Я не отвечаю. Потому что это уже происходит.
И всё равно не могу сказать ему, почему.
АМАРА
Боль.
Не резкая и не жгучая, а тянущая и глубокая. Тяжёлое, ноющее чувство под рёбрами, пульсирующее, скользящее вдоль позвоночника и вытаскивающее меня из сна. Не та боль, что предупреждает о новой ране. А та, что остаётся после исцеления. Я шевелюсь, морщусь, тело кажется одновременно невесомым и налитым свинцом.
Воздух пахнет иначе. Не чистотой лазарета, не сыроватым дымом коридоров форпоста. Здесь теплее. Знакомо. Дым, металл. И под всем этим отчётливо чувствуется Тэйн.
Я не в казармах. Глаза лениво приоткрываются, по краям всё ещё плывёт, мысли тянутся медленно. Меня встречает полумрак. Мягкий свет единственного фонаря тянет по стенам длинные тени, выхватывает потолочные балки из тёмного дерева. В воздухе едва держится запах догорающих углей.
Чья-то личная комната.
Комната Тэйна.
Я пытаюсь подняться на локти, но стоит сделать движение, как под рёбрами словно ножом прорезает глубокая боль. Стон срывается почти беззвучно. Рядом по полу скребёт ножка стула.
И он уже рядом.
Тэйн появляется в поле зрения так, будто не отводил взгляда ни на миг. Опускается на колено возле кровати, тыльной стороной ладони касается моего виска, убирая волосы с лица. Жест осторожный, бережный, словно он боится, что я рассыплюсь от одного неверного прикосновения. Потом он берёт мою руку. Уверенно, по-настоящему. Его большой палец проводит по костяшкам и лишь потом сжимает мою ладонь крепче.
Он выглядит выжатым до предела. Как человек, который не сомкнул глаз. Челюсть напряжена, лицо всё такое же собранное, но глаза выдают его. В них прячется что-то тёмное, натянутое, сдерживаемое.
Я сглатываю, пытаясь справиться с сухостью в горле.
– Как долго?
Первой откликается Кэлрикс:
«Давай посчитаем. У Владыки Огня одна бессонная ночь, две перепалки с целителями и ровно двенадцать часов хождения вокруг тебя. Так что достаточно».
Я выдыхаю, наполовину усмешка, наполовину болезненный вздох. Она старается звучать раздражённо, но я слышу усталое напряжение под её тоном.
Через секунду её голос становится мягче, хоть насмешка и остаётся:
«Не вздумай больше так его пугать, Вирэлия, – она фыркает. – Я, разумеется, ни мгновения не сомневалась».
– Ты без сознания со вчерашнего дня, – тихо говорит Тэйн, голос ровный и низкий. – После исцеления целители дали тебе сонное зелье.
Я несколько раз моргаю, пытаясь собрать память по кускам. Целительная магия никогда не бывает мягкой. Она жжёт, рвёт, заставляет тело снова проживать каждую боль, каждую трещину, пока всё не срастётся.
Всплывает смазанный образ: руки целителя, прижатые к моим рёбрам, ослепляющая белая мука, когда ткани стягиваются, мышцы сходятся, кости снова принимают форму.
Я медленно выдыхаю и позволяю голове утонуть в подушке.
– Уже закончилось, – шепчу я, больше для себя.
Тэйн не отвечает. Его пальцы ещё пару мгновений держат мою руку, а потом почти неохотно отпускают.
Я снова смотрю на него. Он не двигается. Стоит напряжённо, руки скрещены на груди, плечи зажаты, словно удерживает что-то внутри, иначе просто разойдётся по швам. Я всматриваюсь внимательнее, отмечаю тугие линии мышц на плечах, подёргивающуюся челюсть. Что-то не так. Не просто плохо, а именно неправильно.
Я осторожно шевелюсь, проверяю тело, прикидываю, сколько сил у меня осталось. Боль никуда не делась, но теперь она тупая и терпимая.
– Тэйн…
– Ты кричала.
Слова обрушиваются, как удар клинка, прямые и беспощадные. Я замираю.
Лицо Тэйна не меняется, остаётся каменным и непроницаемым. Только пальцы сильнее впиваются в мышцы рук, на миг выдавая трещину в его контроле.
– Ты кричала, – повторяет он уже тише. – Во время исцеления.
Я этого не помню, но верю без сомнений. Пытаюсь чуть пожать плечами, движение тут же отзывается болью в рёбрах.
– Исцеление вообще редко бывает приятным.
– Это была не только боль, – его взгляд чуть сужается.
Я запинаюсь, потому что он прав. Я пережила не просто рану, а весь бой заново: ледяной удар когтей Кетраки, жар собственной крови на коже, отчаянные последние секунды в воздухе, когда я цеплялась изо всех сил, лишь бы не позволить тьме утянуть меня вниз.
Но какой смысл это проговаривать? От этих слов ему не станет легче, только хуже.
– Всё закончилось, – повторяю я. – Сейчас со мной всё в порядке.
Челюсть Тэйна снова напрягается, немой сигнал. Воздух между нами тяжелеет, сгущается, как нераспавшаяся гроза.
Он не верит. Не говорит этого вслух, не спорит, но то, как он стоит, прямой и жёсткий, как руки опускаются вдоль тела, а пальцы сжимаются в кулаки, будто он дерётся с невидимым противником, говорит за него лучше любых слов.
Тишина тянется, пока он первым её не обрывает. Голос звучит низко, с холодным металлом под кожей:
– Больше ты одна не летаешь.
Я застываю. Я ждала злости, выговора, чего угодно, только не прямого приказа, от которого внутри всё сводит. Я упираюсь в матрас локтями, пытаясь приподняться, и тут же дыхание срывается, рёбра вспыхивают болью.
– Тэйн…
– Нет, – голос разрезает пространство между нами. – Ты больше не поднимаешься в небо одна. Ни сейчас, ни когда-либо.
Я сжимаю зубы и заставляю себя выпрямиться. Движение отнимает остатки дыхания, тело налито свинцом, боль уходит глубже.
Кэлрикс шевелится в глубине сознания, её голос гремит внутри – резкий и возмущённый.
«Военачальник не указывает драконам, что им делать. Если я хочу лететь со своим всадником одна, так и будет, – её раздражение поднимается волной, обвивая мои мысли дымом. – Он командует армиями, но не мной».
Я прижимаю ладонь к боку, собираясь с силами, прежде чем ответить:
– Это решение не в твоей власти. И не в моей.
– Ещё как в моей, – в его глазах вспыхивает тень, взгляд темнеет.
Слова падают резко, почти режут.
– Ты не контролируешь меня, Тэйн.
– Я контролирую то, что удерживает этот мир от падения, – отвечает он. – Если рухнешь ты, следом падёт всё остальное. Ты правда не понимаешь? Если ты умрёшь… если они заберут тебя… я не смогу остановить то, что придёт после.
Дыхание сбивается, но я выпрямляюсь, пробиваясь сквозь тупую, тянущую боль, через усталость, тяжёлую, как металл. Я удерживаю голос ровным.
– Я всё ещё здесь, Тэйн.
Его лицо напрягается ещё сильнее, пальцы сжимаются у тела, будто он едва сдерживает себя.
– Ты правда думаешь, что не была в шаге от смерти?
Его резкость выбивает у меня воздух. Я замираю, ошеломлённая открытой, почти оголённой эмоциональностью его слов.
– Тебя там не было, – фраза вырывается сама по себе, прежде чем я успеваю остановиться. Я понимаю, что не должна была этого говорить, но слова уже произнесены, и пути назад нет. Его тело напрягается, каменеет. И на секунду мне кажется, что я задела его достаточно сильно, чтобы одержать маленькую победу. Но он приходит в движение. Его пальцы обхватывают моё предплечье. Захват не причиняет боли, но в нём достаточно силы, чтобы я ощутила жар его кожи даже через укрывающий меня плед.
– Меня там не было, – произносит он тихо, с опасной сдержанностью. – Но я чувствовал.
Моё дыхание сбивается. Что именно он чувствовал? Сам бой? Магию? Мгновение, когда крылатые твари окружили меня?
Что это вообще значит, во имя богов?
Челюсть Тэйна сжимается, его хватка ослабляет, словно он понимает, что подходит слишком близко, что проигрывает эту борьбу, теряет контроль над собой. Он резко выдыхает, отпускает мою руку и делает шаг назад.
Снаружи поста гул не стихает: кто-то передвигается, сталь сталкивается, звучат команды.
Но единственная настоящая битва сейчас – между мной и Тэйном.
Его осанка остаётся напряжённой, взгляд – жестким, дымчато-серые глаза полыхают сдержанной яростью.
– Ты не летаешь одна.
Эта фраза повисает между нами, тяжёлая и окончательная, словно цепь, которую я отказываюсь принять.
Я упираюсь ладонями в плед, собираю остатки сил и поднимаюсь, несмотря на резкий протест тела.
– Ты не можешь решать, куда мне идти, когда драться, когда подниматься в воздух! Ты не можешь приказывать мне, что делать!
Его взгляд становится острее, пальцы подрагивают у боков, будто он удерживает себя от шага вперёд.
– Я не это пытаюсь сделать.
– Нет?! – я раскидываю руки, чувствуя, как раздражение вспыхивает, словно заново распахнувшаяся рана.
Боль пронзает меня, и я невольно морщусь.
– Тогда о чём? Потому что звучит так, будто, по-твоему, я должна брать разрешение на каждый шаг, на бой, на дыхание…
– Ты правда считаешь, что дело в том, что ты Духорождённая?! – бросает он, и его голос становится резким, словно столкновение камня с металлом.
Дыхание перехватывает от силы его слов.
– Да, – отвечаю я резко. – Именно в этом. Я – Духорождённая. Это я должна остановить Теневые Силы, я должна завершить эту войну, а ты… – я подаюсь вперёд настолько, насколько могу, и смотрю ему прямо в глаза. – А ты просто хочешь держать меня под контролем, как оружие, которое можно направить.
Он дышит слишком ровно, словно удерживает внутри что-то мощное. Его взгляд не смягчается, не дрожит, остаётся холодно устойчивым. Но я замечаю, как его пальцы снова подрагивают, словно он хочет схватить меня и встряхнуть.
Но он не делает этого.
Он лишь говорит тише, опасно спокойно:
– Ты не летаешь одна.
Слова звучат мягче прежнего, но проникают глубже, как холодный осколок, застрявший между рёбрами.
– Ты не имеешь права решать это, – бросаю я.
– Имею, – отвечает он. – Потому что я здесь командир, – он делает короткую паузу. – И, если они снова нападут на тебя, спасать будет уже нечего.
Я почти не слушаю. Внутри слишком много злости, раздражения и отчаянного желания, чтобы на меня смотрели как на человека, а не как на пророчество, на навязанные ожидания. Я качаю головой, не позволяя усталости накрыть меня.
– Ты думаешь, война прекратится, если со мной что-то случится? – я усмехаюсь. – Ты правда считаешь, что мир рассыплется, если я паду?
В его глазах мелькает мрак, настолько быстро, что я едва успеваю уловить это.
– Да.
Его ответ обрушивается на меня, как удар. Он произносит это с такой уверенностью, что внутри поднимается холодный страх. Его челюсть напрягается, пальцы у боков сжимаются сильнее.
Я готовлюсь к тому, что он продолжит спорить, требовать моего подчинения. Но он резко выдыхает, разворачивается и быстро идёт к двери.
Перед уходом его голос звучит ровно и напряжённо:
– Отдохни.
Я раздражённо смотрю ему вслед.
Когда Тэйн выходит, комната становится слишком тихой, воздух тяжелеет от всего, что он так и не произнёс.
Я глубоко выдыхаю, упираясь ладонями в плед, и заставляю себя подняться чуть выше, несмотря на протест тела. Усталость сидит глубоко. Не только из-за боя или исцеления. Из-за него. Из-за того, как он смотрел. Из-за той уверенности, с которой он заявил, что мир рухнет, если рухну я.
Абсолютный. Раздражающий. Тупоголовый. Упрямец.
Дверь распахивается, и в комнату входит Лира. Руки скрещены, на губах играет дразнящая улыбка.
– Я хотела оставить вас наедине, когда ты проснулась, – говорит она. – Но решила вмешаться, пока вы действительно не прирезали друг друга.
– Ты слышала крики, – я бросаю на неё хмурый взгляд.
– Их услышал весь хренов форпост, – она пожимает плечами.
– Значит, ты уже понимаешь, почему я злюсь, – я тяжело выдыхаю и провожу рукой по лицу.
Лира поднимает бровь и опускается в кресло, которое только что покинул Тэйн, будто оно принадлежит ей.
– Понимаю, – она вздыхает и косится на дверь. – Остальные тоже хотели зайти. Но… – её улыбка становится чуть кривой, чуть тёплой. – Обычно в покои военачальника никто не суётся, если не хочет остаться без конечности. Или без достоинства.
Она снова пожимает плечами.
– Я решила рискнуть.
Потом её голос становится мягче:
– Мы боялись, Амара. Все, – она наклоняется вперёд, локти упираются в колени, её взгляд остаётся спокойным и уверенным. – И да, ты богами проклятая идиотка.
– Что, прости? – я моргаю, сбитая с толку.
– Ты слышала.
Лира какое-то время просто смотрит на меня, не остаётся и следа её прежней усмешки.
– Ты думаешь, он хочет контролировать тебя, но ты заблуждаешься, – в её голосе нет ни тени насмешки. Он ровный, спокойный, уверенный. – Тэйн боится не за царство, Амара. Он боится потерять тебя.
Эти слова не звучат громко, но попадают точно в цель, как тонкий нож под рёбра.
Я открываю рот, но ничего не выходит, и закрываю его снова. Потому что… потому что я знала, что он переживает. Всегда знала. Но была так сосредоточена на том, чтобы доказать свою силу, свою способность справиться, что даже не взглянула на всё со стороны. Это осознание лишает меня дыхания.
Я сжимаю губы, глядя на мерцающий свет фонаря, бегающий по потолку, на тени, скользящие по деревянным балкам. Не знаю, что ответить. И впервые Лира не пытается заполнить тишину. Несмотря на всю её резкость, она просто позволяет мне перевести дух.
В её взгляде появляется мягкость – едва заметная, но настоящая.
Она смотрит прямо, не отводя глаз.
– Перестань всё время что-то доказывать.
– Что именно? – хмурюсь я.
Её голос остаётся спокойным, но в нём появляется твёрдость:
– Что ты заслуживаешь быть здесь. Что ты достаточно сильная, умелая, достойная. Мы знаем это, Амара. Мы всегда знали.
В какой-то момент сон накрывает меня полностью. Просыпаюсь от тихого скрипа сдвигаемого стула. Фонарь почти догорел, тени в комнате становятся глубже. Я шевелюсь, моргаю, пытаясь разогнать остатки сна. Тело ноет, но боль уже притупилась и не напоминает прежнее жжение.
Лиры рядом нет. На её месте у моей кровати сидит Вален. Он наблюдает за мной своим спокойным, внимательным взглядом.
– Хорошо, – произносит он. – Ты проснулась.
– Пока да, – я выдыхаю и провожу рукой по лицу.
