Текст книги "Пробуждение стихий (ЛП)"
Автор книги: Бобби Виркмаа
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 44 страниц)
ИНФОРМАЦИЯ О ФАЙЛЕ
Автор: Bobbie Wirkmaa / Бобби Виркмаа
Название: Elemental Awakening / Пробуждение стихий
Серия: Echoes Of Lumoria – I / Эхо Лумории – I
Дата выхода (США): 09.02.2026
Дата выхода перевода: 13.02.2026
Жанр: фэнтези
Стиль повествования: двойной POV
Манера повествования: от 1-го лица (настоящее время)
Возрастное ограничение: 18+
Количество страниц формата а4: 481
Перевод телеграм-каналов:
Dark Dream
&
Академия Книжных Шлюх
ϮϮϮ
Минутку внимания, пожалуйста.
Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях и не несёт никакой коммерческой выгоды.
Все права принадлежат законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.
Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что данный контент нарушает ваши права – просьба связаться с нами (через сообщения каналу) – и мы удалим файл из доступа.
ϮϮϮ
Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.
Глава 19
Глава 21
Говорят, пророчество – вещь опасная: истина, обёрнутая в загадки, бремя веры.
Я не всегда был верующим.
Большинство пророчеств, с которыми я сталкивался за годы учёбы, – не более чем обрывки мифов: искажённые пересказами, потерянные в переводе или погребённые так глубоко в политическом страхе, что гниют рядом с трупами эпох их заглушивших. Но это… это всегда казалось иным.
Духорождённая.
Это наречение никогда не встречается полностью. Ни в каких текстах, что я нашёл, ни в руинах, где до сих пор шепчет эхо. И всё же знаки есть. Обрывочные, рассеянные по векам, словно хлебные крошки для тех, кто знает, куда смотреть. Я провёл большую часть жизни, гоняясь за этими обрывками, и всё же у меня до сих пор нет ответов на все вопросы.
«Из всех Стихий рождённая – ничему не принадлежащая».
«Сила, что никогда не уничтожена, заключена и поймана».
«Когда четверо соединятся, – пятый восстанет».
«И Изгнанник пробудится в криках».
Я читал эти строки столько раз, что уже не сосчитать. Видел их высеченными в камне под руинами старого Святилища. Слышал их эхо от Стражей Долины Мифрен – драконов, старше самих кланов, говорящих загадками и пламенем. Они никогда не называют Духорождённую. Но они наблюдают.
И я тоже.
В запечатанных архивах столицы шепчут о записях – пророчествах, что были вычищены, переписаны или заперты за кровавыми печатями.
Даже в Покинутых Землях, в руинах утраченного Царства Теней, хранятся воспоминания и магия, о которых люди забыли.
Я найду истину.
Есть провидцы, что говорили о снах. Видениях не прошлого, а грядущей бури. Фигура, окутанная светом и тьмой, стоящая на краю распада. Они не знают ни имени, ни лица, ни даже облика. Лишь то, что этот кто-то, кто бы он ни был, никогда не должен был выжить.
Что-то возвращается.
Стихии чувствуют это. Драконы ощущают. Рубеж чего-то распадающегося. И где-то там пробуждается дитя, рождённое из огня и бури, земли и прилива.
Если именно о нём говорят шёпоты, то всё, что мы знаем, вот-вот изменится.
А пророчество?
Оно никогда не было о том, как предотвратить конец.
Оно всегда было о том, чтобы пережить его.
– Вален Торн
Мудрец Огненного Клана
Архивариус Забытых Истин
«Я всё ближе к тому, чтобы найти Духорождённую, но у нас заканчивается время. Силы Шэйдхарт, похоже, приближаются. Я верю, что именно она стоит за разрывами в защитных Печатях».
– Дневники Валена.
АМАРА
Ранняя весна. Такое утро, что обманчиво спокойное.
Я стою перед нашим домом и смотрю, как дым из трубы вьётся в бледное небо. Позади меня скрипит крыльцо, когда ветер толкает выцветшую голубую дверь. Деревянные стены, посеребрённые ветром и временем, вдаются в склон холма, словно усталые, но всё ещё держащиеся.
Мой отец работает неподалёку, очерченный тишиной позднего утреннего света. Солнце греет его плечи, пот блестит на лбу, словно роса на камне. Его мотыга движется в тихом ритме – поднять, опустить, вдохнуть – рассекая землю мягкими, скребущими взмахами. Тёмная и плодородная почва легко поддаётся, завиваясь волной.
Я смотрю, как он работает. Смотрю на холмы. Дуновение несёт в себе холодок, неуместный в эту пору. Слишком тихо.
Заправляю прядь чёрных волос за ухо. Косичка уже расплетается, а спина начинает ныть.
Но никак не могу избавиться от некоего предчувствия беды.
Холмы раскинулись, словно спящие великаны, тронутые зеленью. По краю поля разбросаны дикие цветы: жёлтые, белые, изредка фиолетовые. Деревья на дальней стороне только-только начинают вспоминать солнечный свет.
Отец ловит мой взгляд и улыбается. Его светлая кожа розовеет от солнца и работы, карие глаза морщатся в тихой радости. Ветер поднимает пряди каштановых волос со лба. На миг он кажется моложе своих лет.
Я улыбаюсь в ответ, вытираю лоб тыльной стороной ладони, потом несколько раз потягиваю руками, стараясь снять напряжение. Всю зиму я была при деле: таскала дрова, молола зерно, помогала матери с ткачеством, но работа в поле иная. Она требует бо̀льшего. Других мышц. Другого рода терпения.
Я знаю, боль утихнет. Она всегда утихает. К середине лета тело вспомнит, и эти мышцы проведут меня через жатву.
Каждый день здесь задаёт свой ритм: ощущение земли под руками, хоть она и становится суше, чем должна быть ранней весной. Смех за нашими трапезами: в последнее время всегда чуть громче, словно мы все пытаемся что-то заглушить.
Ферма кажется безопасной. Но эта безопасность всё больше ощущается как притворство, пока распространяются слухи о теневых прорывах, набегах на южных границах царства и всё более тихом небе, где всё меньше драконов делают свой выбор.
И всё же есть утешение в том, чтобы сосредоточиться на работе в поле, на том, что я могу контролировать. Этот ритм… это единение с землёй.
Смена сезона. Начало новой жизни.
– Пора есть! – из дома раздаётся ясный и мелодичный голос моей матери. Я оборачиваюсь и вижу её в дверях, вытирающую руки о фартук. Зелёные глаза сияют, щёки румяные, а каштановые волосы собраны в небрежный пучок, пряди которого ловят солнечный свет.
Она выглядит прекрасно: озарённая солнцем, уверенная и довольная. Сияющая жизнью, которую создала своими руками.
Отец откладывает мотыгу и потягивается, потом направляется к дому. Я тоже поднимаюсь, стряхивая землю с рук, чувствуя тянущую боль в каждом шаге. Когда мы входим внутрь, нас встречают восхитительные запахи хлеба, овощей и чего-то сладкого, окутывающие уютом.
За едой мать упоминает рынок.
– Нужно будет закупиться завтра, – говорит она, потянувшись за маслом. – У нас кончилась соль, и хочу посмотреть, есть ли у пекаря та ржаная мука, что мне нравится.
Отец кивает:
– Что-нибудь ещё?
– У нас осталось несколько банок варенья, – говорит она, взглянув в сторону кладовой. – Ежевика и айва. Я надеюсь выменять ещё.
Упоминание о рынке зажигает во мне искру.
– Я хочу пойти, – говорю, подаваясь вперёд, забыв о тарелке.
Губы матери дёргаются в улыбке. Они с отцом обмениваются понимающими взглядами. Что-то вспоминают. Наверное, тот случай, когда мы с Лирой опрокинули телегу с фруктами, гоняясь за курицей. Или, когда окрасили фонтан в синий соком от ягод. Или, когда я едва не врезала сыну пекаря за то, что он сказал, будто я не похожа на своих родителей.
И ладно – это правда. Не похожа. По крайней мере, в том, что действительно имеет значение.
– Конечно, – говорит мать с улыбкой, в которой смешаны снисходительность и осторожность. – Я уже попросила Дурнхартов приютить нас завтра на ночь.
Лира Дурнхарт – моя лучшая подруга с восьми лет. Пятнадцать лет хаоса и самых лучших неприятностей. Прошло всего несколько дней, но кажется, будто недели. Я скучаю по её смеху. По тому, как её мысли сразу срываются с языка. По тому блеску в глазах, что появляется перед тем, как втянуть меня во что-то безрассудное.
Я уже словно слышу её голос: «Наконец-то! Я уж начала думать, что тебя завалило мешками с картошкой».
Мать начинает убирать со стола, но отец останавливает её, положив руку на запястье. Он собирает тарелки, относит их к раковине и молча моет. Она садится рядом со мной и смотрит на него с тихой нежностью.
Когда он заканчивает, а посуда уже стоят на сушилке, он поворачивается и протягивает ей руку. Она берёт её без колебаний, с тем самым знакомым блеском в глазах. Они выходят за дверь, держась за руки, возвращаясь к полям.
Я бросаю взгляд в окно, туда, где дорога изгибается. Та самая, что ведёт в деревню. И дальше, и ещё дальше.
И на миг я ощущаю это.
Тягу в груди. Гул под кожей.
Словно что-то просыпается.
– Амара? – нежно зовёт материнский голос с улицы, возвращая меня в реальность.
– Иду, – быстро отвечаю, хватая перчатки с крючка у двери.
И вот так я снова вливаюсь в ритм дня. Выхожу на свет вместе с теми, кого люблю, к полям, что ждут меня.
Солнце бросает резкие тени на поле, когда мы возвращаемся к своим местам. Почва во второй половине дня мягче от тепла и податливая под моими пальцами. Я опускаюсь на колени возле ряда, что мы не успели закончить, и принимаюсь за работу с новыми силами.
Прижимаю ладони к земле и зову магию внутри себя. Она откликается, поднимаясь медленно и ровно. Я дарю её семенам – лёгкий толчок, обещание. Если погода устоится, к утру они пробьются сквозь почву.
Оглядываю работу, что ещё предстоит сделать. Никакой тревоги. Я нахожу утешение и равновесие в том, что другим показалось бы непосильным. Люди говорят, что земля непреклонна, но я-то знаю лучше. Земля не отказывается двигаться – она отказывается падать.
Вот что такое Земной Клан. Мой клан.
Я тянусь к мотыге с короткой ручкой. Деревянная рукоять обточена до гладкости, а клеймо мастера – простая спираль, всё ещё выгравировано в древесине. Помню, как отец дал её мне. Не как подарок, а как тихую передачу того, что было заслужено.
– То, что ты формируешь – формирует тебя, – сказал он.
Тогда я этого не поняла и не уверена, что до конца понимаю сейчас. Но когда работаю с землёй этим инструментом, что-то во мне успокаивается. Словно мир обретает больший смысл, когда я становлюсь частью его заботы.
Я оглядываюсь на дом, на каменный выступ у двери, где мама на протяжении многих лет вырезала наши имена. Наш семейный Камнелет1. Таков обычай в Земном Клане: рождение, клятвы, даже сердечные раны – всё высечено в камне.
– Земля помнит то, чего не помним мы, – всегда говорила мама. – Так что относись к ней как к свидетелю.
Я помню, как сидела за Советным Столом, слушая древние истории под звёздами: тихие истины, передаваемые из рук в руки, словно семена во тьме.
Земной Клан не спешит со своей мудростью. Мы даём ей укорениться.
В одну летнюю ночь мы с Лирой так смеялись с полными ртами печёной тыквы, что не могли дышать. Воздух был золотистый и неподвижный, словно даже ветер прислушивался.
Она встала, смелая как всегда, и рассказала историю о том, как прыгнула через овраг Утёса Хранителя, чтобы впечатлить одного охотника. Долетела лишь до середины, с визгом ударилась о речной берег и разбила оба колена. Но, боги, как она этим гордилась. Рассказала так, будто это была победа, а не падение. Даже суровые старейшины улыбнулись.
Когда она села рядом со мной, румяная от смеха, толкнула меня плечом и прошептала:
– Все падают, когда пытаются пересечь то, что слишком широко. Но это не значит, что ты не должен пробовать.
Тогда я не придала этому большого значения.
Теперь – да.
Я чувствую, словно стою на краю пропасти, но какой именно – не знаю. Чувствую это: шевеление под кожей, тягу в груди, гул земли там, где прежде была лишь тишина.
Что-то меняется. Я не знаю, куда это ведёт и готова ли я.
В ту ночь я падаю в постель, уставшая, с ноющим телом, а запах свежевырытой земли ещё держится на коже даже после купания.
Окно приоткрыто, впуская прохладный весенний ветерок. В комнату проникают звуки ночи: стрекот сверчков в траве, мягкий шелест деревьев, редкий скрип старого амбара, оседающего на месте.
Покой.
Я кутаюсь под старым, выцветшим синим и золотым одеялом, сшитым матерью, и смотрю вверх на потолочные балки, пока мысли мчатся в голове. Тело отяжелело от дневной работы, но разум отказывается успокоиться.
В конце концов я засыпаю.
И вижу сон.
Ни цвета. Ни формы. Лишь бесконечная тьма.
Я парю – невесомая, безымянная. Ни дыхания. Ни звука. Только неподвижность.
Вспышка.
Один-единственный светлый поток прорывается сквозь тьму – пламя под водой. Потом ещё. И ещё.
Вскоре тьма переплетается светящимися нитями, словно созвездия сами вышивают себя в пустоту. Я не знаю, откуда мне это известно, но это не звёзды. Это нити. Линии замысловатого древнего узора.
Они тянут меня к… мгновениям. Воспоминаниям. Но не моим.
Девушка в золотых одеяниях, с рунами, сияющими на ладонях, стоит в самом сердце бури. Она говорит, и ветер повинуется.
Королева-воительница, косы как огонь, руки в крови, когда она идёт в атаку, ведя за собой армию света.
Целительница, склонившаяся над умирающим ребёнком, её ладони прижаты к его груди. Она улыбается, отдавая ему свою жизнь.
Провидица на вершине горного святилища, с глазами, устремлёнными в небеса. Вокруг неё вьётся дым ладана. Она поёт заклинания ветру, и небо разрывается.
Я чувствую всё.
Гул бури. Жар битвы. Боль жертвы.
Ни одна из этих женщин – не я. Но что-то глубоко внутри натягивается, словно дёрнули за струну. Словно какая-то часть меня уже помнит это.
Нити сияют ярче, а затем одновременно расплетаются, растворяясь в море света. Это ослепляет.
Красиво. Ужасающе.
А потом я падаю.
Мир складывается заново, осколками.
Туман. Камень.
Узкая тропа вьётся сквозь лес, которого я не узнаю, но кажется, что должна бы. Деревья с серебряными прожилками. Листья, блестящие, словно стекло. Ветви, что будто дышат, когда я отворачиваюсь.
Я продолжаю идти. Не знаю зачем, лишь знаю, что должна.
И тогда я вижу её.
Сначала думаю, что это ещё одна нить. Ещё одно воспоминание. Но она поворачивается, и я замираю.
Она похожа на меня, но не совсем. Её волосы длиннее, распущенны и растрёпаны вокруг плеч. Кожа слабо сияет. Правая рука отмечена жилами золотого света, что пульсируют, будто нечто священное вышито под кожей. Её глаза той же формы, того же карего цвета, что и у меня. Нет. Ярче. Как отблеск огня в тёмной воде.
Она стоит босиком на поляне, подняв руки, ладонями, раскрытыми к небу. Почва вокруг неё растрескалась идеальным кругом – земля, ветер, пламя, вода и ещё нечто иное кружатся в движении одновременно, без усилий подвластные ей.
А потом она смотрит на меня.
И мир замирает.
Что-то внутри меня болит. Тоска такая глубокая, будто воспоминание о том, что я утратила ещё до рождения.
Не знаю, кто она. Но знаю: это я. Или та, кем мне суждено стать.
Я делаю шаг вперёд, и она исчезает. Свет рушится, лес погружается во тьму.
И я просыпаюсь, задыхаясь.
Мы работаем в поле с раннего утра, грузим повозку и едем в деревню.
Я впереди на Соларе.
Она родилась весной, когда мне исполнилось одиннадцать. С длинноватыми ногами, слишком большими ушами и неимоверным упрямством. Я вырастила её с жеребёнка, приучила разворачиваться по малейшему сигналу, приходить на мой свист. И сегодня она чувствует моё волнение. Её уши настороженно подаются вперёд, копыта легко стучат по утрамбованной дороге – ей тоже не терпится добраться туда.
Позади меня родители едут в повозке, задняя часть которой уложена мешками с зерном, корнеплодами и банками сушёных трав для обмена.
Я спрятала пару книг под сложенным одеялом – истории, которые уже прочитала и отложила для Лиры. Она пожирает всё, где есть магия и сражения на мечах, даже если постоянно жалуется, что героини влюбляются слишком быстро.
Холмы поднимаются и опускаются, словно медленные вдохи. Эта земля удерживает меня в равновесии.
Поездка занимает всего час, но я всегда ощущаю перемену, когда мы приближаемся.
Поля сменяются мощёными улочками. Дикие цветы у канав уступают место подстриженным живым изгородям и каменным меткам. Заборы становятся выше. Деревья более декоративными. Из труб тянется дым, неся запах хлеба и жареного мяса.
И вот я слышу колёса повозок по камню, ритмичный стук, отдающийся эхом между домами. Гул голосов, смех, звон колокольчиков.
Мы уже близко.
Дом Лиры стоит сразу у главной площади – двухэтажный, с цветочными ящиками на каждом окне и дверью, которая никогда не бывает закрыта, когда она дома.
Я выпрямляюсь в седле, улыбка непроизвольно трогает губы.
Сегодня вечером мы поужинаем с её семьёй и останемся на ночь. Утром мать сможет пойти на рынок, а мы с Лирой ускользнём погулять по площади и послушать свежие городские сплетни.
Когда дорога сворачивает к лавкам, что-то тянет меня. Свет. Женщины. Девушка, похожая на меня. Сон поднимается, как давление под рёбрами. Гул, от которого не избавиться.
Я моргаю и видение исчезает.
Солара фыркает и встряхивает головой. Впереди вырастает деревня.
Площадь уже гудит от вечерних разговоров. Мы ведём повозку мимо фонтана к конюшням, спрятанным сразу за пекарней. Это просторный двор, укрытый длинным деревянным навесом, где воздух пропитан запахом сена, кожи и лошадей. Под балками привязаны десятки скакунов, лениво машущих хвостами, некоторые дремлют в золотистом свете.
Конюх подбегает, пока я спрыгиваю с лошади. Он младше меня, с веснушками на носу и соломинкой, торчащей из рукава рубахи.
– Кобылу почистить? – спрашивает он, уже протягивая руку к поводу Солары.
– Она кусается, – предупреждаю я, похлопав её по шее. – Если решит, что ты командуешь.
– Хорошо, я сначала прошу разрешения, – он улыбается, ничуть не смутившись.
Мои родители загоняют повозку в затенённый дворик, отцепляя лошадь, пока другой помощник приносит свежую воду. Конюхи действуют быстро и уверенно, и через мгновение наша повозка уже стоит на месте, а о лошадях позаботились.
Я задерживаюсь всего на один вздох, проводя пальцами по морде Солары, прежде чем повернуться к площади.
Небо начинает темнеть, прорезанное мягкой лавандой наступающих сумерек. Дом Лиры всего в нескольких улицах отсюда.
И всё же… притяжение остаётся в груди – тихое и настойчивое. Будто что-то ждёт.
Я отбрасываю это. Всего лишь сон. Но, боги, он липнет, как туман, отказываясь рассеяться даже при дневном свете.
Мы собираем вещи из повозки, мешки, узлы, свёртки и идём в сторону дома Дурнхартов. Площадь гудит вокруг нас: зажигаются фонари, торговцы выкрикивают последние предложения дня. Позади растворяется стук копыт Солары, его поглощает тишина конюшен и запах хлеба, доносящийся из печи пекарни.
Повышенные голоса привлекают моё внимание, когда мы проходим через рынок. Я замедляю шаг, прислушиваясь к перепалке.
Резкий голос прорезает шум:
– Я не буду платить полную цену за это, – резко бросает пожилой мужчина, сжимая руку на маленьком мешке с зерном.
– Цены для всех одинаковые, – отвечает продавец, сжав челюсти.
– Скоро это уже не будет иметь значения. Не тогда, когда кланы наконец обратятся друг против друга, – фыркает старик.
Я замираю на полвздоха.
Продавец не отвечает сразу, лишь смотрит вслед уходящему, бормочущему себе под нос мужчине. Его руки слегка дрожат, пока он снова укладывает мешки.
Мать крепко сжимает мне руку.
– Пойдём, – мягко говорит она, увлекая меня вперёд.
Запах свежего хлеба обычно навевает мне чувство уюта, но сейчас он не приносит облегчения, пока мы отходим прочь.
Мы уже на полпути по главной улице, когда раздаётся низкий, уверенный голос с оттенком недоверия:
– Да чтоб меня боги поразили. Браник!
Отец замирает, затем оборачивается. Мы с матерью тоже смотрим в сторону, откуда окликнули его имя.
У колодца стоит женщина, скрестив руки, устойчивая, как старый дуб. Её светло-русая коса прорезана серебром, но вся её осанка исполнена силой и властью. Земной Клан, без сомнения.
– Аиэль, – говорит отец, и на его лице медленно расплывается улыбка. – Не думал, что снова увижу тебя.
Она делает три быстрых шага и обнимает его так крепко, что едва не отрывает от земли.
– Упрямый ты бык, – бормочет она. – Пропал куда-то.
– Ты сама сказала мне про Лиору, – отвечает он. – Сказала, что там тихо. Что этого достаточно. Пуф! – и исчезла, – он делает жест, словно уличный фокусник.
– Я и не думала, что ты на самом деле послушаешься, – она отстраняется, окидывая его взглядом с ног до головы. – Выглядишь хорошо. Мягче. Не в смысле мягкотелым, а… осевшим.
– Так и есть.
– А это кто? – её взгляд смещается и останавливается на моей матери.
Отец отходит в сторону, мягко кладя ладонь на спину мамы.
– Аиэль, это моя жена – Мира Тэлор.
Он бросает на неё ласковый взгляд, а затем снова оборачивается.
– Мира, это Аиэль из Стоунбридж Холд. Мы служили вместе в пехоте, познакомились ещё на учебных сборах…
Но, прежде чем он успевает сказать больше, моя мать перебивает:
– Ему потребовалась целая вечность, чтобы пригласить меня на ужин. Но в итоге он справился.
Отец выдыхает носом, и на губах мелькает призрак улыбки. Глаза Аиэль слегка прищуриваются, пока она изучает мою мать, а затем кивает с одобрением.
– Ты сделал хороший выбор.
– Мне повезло. Это она выбрала меня, – усмехается он.
Мать легко хлопает его по руке и закатывает глаза. Смотря на них, я тоже невольно улыбаюсь.
Затем взгляд Аиэль поворачивается ко мне, задерживаясь оценивающе.
– А это?
– Амара, – отвечаю я. – Их дочь.
Она продолжает разглядывать меня, словно оценивая мою ценность.
– Ты держишься, как Тэлор, – говорит она наконец. – Уверенно. Словно земля не решает, где тебе стоять.
– Спасибо, – моргаю я, сбитая с толку её прямотой.
Она кивает один раз. Потом снова обращается к отцу:
– Когда ты перебрался сюда?
– Сразу после того, как ушёл из пехоты. Когда служба закончилась, – отвечает он. – Подумал, что с меня хватит крови и битв. Захотелось чего-то тихого.
Аиэль скрещивает руки, приподняв бровь.
– Ты всё это время была здесь? – мягко спрашивает мама.
– Нет. Вернулась только недавно, – отвечает Аиэль. – Ушла на покой несколько месяцев назад. Последние десять лет жила у северных нагорий. Не была уверена, что вернусь, – пауза, потом: – Но я тоже хотела тишины. Немного осталось мест, которые ещё знают, что это значит.
Мать улыбается, мягко кладя руку на руку отца. Он поворачивается к ней, и на миг напряжение в его плечах спадает. Он улыбается в ответ, а затем снова обращается к Аиэль.
А я снова чувствую притяжение в груди. Глубоко вдыхаю, стараясь ослабить это ощущение.
Голос отца становится тише, возвращая моё внимание:
– Как дела, Аиэль? На самом деле.
Аиэль стоит так, словно пережила бури, о которых никто не говорит. Женщина-сила, что видела такое, стояла перед таким, что не сумело её сломать. Та, кто встаёт на ноги и бросает вызов миру самому сделать первый шаг.
Но она отвечает не сразу.
– Мы слышали слухи, – добавляет он. – От путников, торговцев и разведчиков. На приграничных землях всё становится хуже, не так ли?
Губы Аиэль сжимаются в тонкую линию. Она оглядывает площадь: зажигаемые фонари, дети, гоняющиеся друг за другом у фонтана, пекарня, сияющая теплом в золотых сумерках. Потом смотрит на нас.
– Это не слухи, – тихо говорит она.
В груди что-то оседает, холодное и неподвижное, словно земля замирает под ногами. И на этот раз она не гудит.
Я бросаю взгляд на отца. Его челюсть напряжена, глаза в тени. Тот самый взгляд, который появляется у него, когда с востока надвигаются бури.
Аиэль продолжает, её голос низкий и уверенный:
– Когда мы служили в пехоте, были подразделения, приказы, стратегии. Но потом на годы всё стихло. Мы думали, что Шэйдхарт исчезла… или умерла.
Она медленно выдыхает – пауза, полная смысла.
– А теперь? Набеги учащаются. Они организованы так, как мы никогда прежде не видели. Это не разведчики и не отбившиеся от стай, – её голос срывается до шёпота. – Это похоже на подготовку… словно она проверяет наши слабости.
А за их разговором мир продолжает смеяться, торговаться. И это ощущается… неправильно.
Шэйдхарт.
Прозвище – это предостережение. Её настоящее имя, Селена, не употребляется, но не забыто. Шэйдхарт – это история, которую слышишь в детстве: далёкие битвы, полуправда, чудовище, что вырезало Силы Теней из кошмара и воли.
Но услышать это сейчас, в голосе Аиэль, в молчании отца… кажется слишком близким.
– Печати слабеют, – говорит Аиэль. – Мы не можем удерживать их закрытыми, и Силы Теней продолжают прорываться, – её лицо мрачнеет. – Она никогда не исчезала, просто ждала. А теперь… она действует.
– Почему именно сейчас? – спрашивает отец.
– Не знаю, – отвечает Аиэль. – Но, если она снова испытывает границы, значит, ищет что-то. Иначе зачем ей действовать вновь после стольких лет? Зачем входить в наши земли?
Мгновение паузы. Потом её лицо меняется, когда она смотрит на мою мать, под стальной маской проскальзывает что-то мягче.
– Прости, Мира. Амара. Старые привычки. Солдатское мышление – говорю прямо. И вот теперь порчу вам весенний день.
Мать качает головой, её голос мягок, но твёрд:
– Я предпочту услышать правду, чем притворяться, будто мир не изменился.
Аиэль благодарно кивает, потом улыбается немного потёртой, но тёплой улыбкой.
– И всё же, – говорит она, отступая, – оставлю разговоры о войне на другое время. За выпивкой и при меньшем числе свидетелей.
Она ещё раз смотрит на моего отца:
– Я рядом с западными полями. Загляни, чтобы мы могли наверстать упущенное.
– Обязательно, – отвечает он.
Аиэль поворачивается ко мне:
– Приятно познакомиться, Амара. Держись крепче за свои корни. Мир любит проверять их на прочность.
Я улыбаюсь, затем смотрю на отца. Его взгляд прикован к Аиэль, пока она уходит. Он прочищает горло и поправляет свёрток в руках.
– Пойдём, – говорит он. – Дурнхарты ждут.
Оставшуюся дорогу мы идём почти в тишине, и звуки площади заполняют пространство там, где могла бы быть беседа. Но тяжесть слов Аиэль висит в воздухе, словно пыль, что ещё не осела.
Появляется дом Лиры: два этажа тёплого камня, цветочные ящики спускают зелень с каждого окна. Входная дверь распахнута настежь, впуская весенний воздух, и я ещё никогда не была так благодарна за вид этого места, что всю мою жизнь было мне вторым домом.
– Вы пришли! Самое время, – раздаётся голос Лиры изнутри. – Я уж начала думать, что вы заблудились где-то между конюшнями и нашими воротами.
Мы входим в прихожую. Появляется Лира, вытирая руки полотенцем, её рыжие волосы распущены, щёки горят, зелёные глаза искрятся. Она зажигает комнату, как огонь сухие листья.
Там, где я вытянутая и худая, она – вся из изгибов и движения. Она говорит то, что я не скажу. Лира – настойчивость к моему сопротивлению. Она горит, я держу, и этот баланс работает.
– А вот и она! – улыбается Лира во весь рот.
Прежде чем успеваю что-то сказать, она крепко обнимает меня. Последнее напряжение, которое я принесла с площади, тает с моих плеч.
– Заходите, – говорит она, махнув нам рукой. – Мама приготовила еды на полдеревни.
– Лира! Лира! – позади нас дверь с треском распахивается.
В комнату врывается босая молния лет семи, каштановые волосы растрёпаны, он едва не опрокидывает табурет.
– Я здесь! – отзывается Лира, ничуть не смутившись. – Это Реван, наш сосед. Он тоже останется на ужин.
Он врезается в неё, обхватывая её ноги руками. Лира треплет его волосы, и он сияет от счастья.
Я не могу не улыбнуться. Его радость настолько чиста, полна и безусловна, что оттесняет тени слов Аиэль на самый край.
Тамсен Дурнхарт стоит у длинного стола, ставя корзину с булочками рядом с дымящейся миской печёной тыквы. Рукава у неё закатаны, волосы с проседью убраны в свободную косу.
– Мира, – тепло говорит Тамсен, обнимая мою мать. – Браник. Сколько же лет прошло.
– А вот и она, – добавляет Гален, заходя с крыльца и вытирая руки о ткань. Он шире моего отца, но носит свою стать, как очаговый камень – основательно и привычно. – Амара, рад тебя видеть. Хорошо выглядишь, – он обнимает меня, и я тону в его руках.
– И вы тоже, – отвечаю я, уже чувствуя, как расслабляюсь в этом месте.
Мы собираемся за столом, и Лира разливает вино с её обычной щедрой манерой. Разговор течёт легко: деревенские сплетни, весенние посадки, новый пекарь со смехом, слишком громким. Но время от времени я замечаю, как материнская рука успокаивающе касается руки отца.
В мыслях едва слышно отзывается голос Аиэль: «Шэйдхарт».
– Видел, как вчера драконы пролетали над деревней? – через стол Гален наклоняется к Ревану, глаза озорно блестят.
– Видел! Один был зелёный, как весенняя трава!
За столом повисает пауза, слишком долгая.
– Зелёного дракона я не видел уже много лет, – наконец говорит отец тихим голосом. – Думал, они совсем перестали создавать связь.
– Пусть мальчик помечтает, – мать меняет позу, её голос мягок.
Лира переводит взгляд с моих родителей на мальчишку, глаза её чуть напрягаются, но потом она улыбается, наливая Ревану чашку ягодного сока.
– Удивлена, что ты не попытался залезть на крышу, чтобы получше рассмотреть.
– Пытался, – гордо отвечает Реван. – Но мама меня поймала.
За столом прокатывается волна смеха. Потом он поворачивается ко мне, глаза сияют:
– Я стану всадником. Буду летать очень высоко и плеваться огнём во всё злое.
– Даже в сына пекаря? – смеюсь я.
– Только если он будет очень, очень злым, – он склоняет голову.
Я снова смеюсь.
– А как думаешь, я смогла бы стать всадницей?
Он оценивающе смотрит на меня:
– Да.
Я опускаю взгляд на свои руки, помеченные землёй после работ в поле.
– Не уверена. Я же земледелец.
Реван хмурится, углубившись в раздумья.
– Ну… драконам всё равно на грязь.
Его голова резко поворачивается к Галену:
– Как стать всадником?
Гален усмехается, ставя чашу на стол.
– Ах, вот в чём вопрос, не так ли? – он откидывается на спинку, взгляд уходит к темнеющему небу за окном. – Этого нельзя добиться усилием, – говорит он. – Драконы сами выбирают. Они видят в тебе что-то. Даже то, чего ты сам ещё не видишь.
Я чувствую, как слова оседают, тихо и уверенно, словно семена в почве.
– Сначала ты должен стать воином, прежде чем дракон откликнется, – добавляет Браник низким голосом.
– Правда? – глаза Ревана расширяются.
– Правда, – кивает мой отец.
– Я смогу. Я сильный. И быстрый. И умный! – Реван выпячивает грудь.
– Вот именно! – ухмыляется Лира за салфеткой.
– Слишком умный себе же во вред, – Тамсен улыбается, её глаза озорно блестят, пока она смотрит на мальчика.
– А потом я смогу направлять! Правда?! – лицо Ревана озаряется.
За столом раздаются смешки, но отвечает мой отец:
– Когда дракон выбирает тебя, – говорит он мягко, – и вы становитесь связаны – да. Ты сможешь направлять. Но это не просто сила. Это ответственность.
