Текст книги "Пробуждение стихий (ЛП)"

Автор книги: Бобби Виркмаа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 44 страниц)

Фенрик родом из столицы Клана Воздуха – Каэлира, города, приютившегося высоко среди северных пиков. Он говорит, что там тихо, но тишина эта живая, наполненная ветром, эхом и дыханием высоты. Ему пришлось научиться ходить по небесным мостам раньше, чем он сел в седло, держать равновесие на тропах, где под ногами только воздух. Он рассказывает о башнях, где учёные изучают ветра, будто священные тексты, и о детях, гоняющих воздушных змеев до тех пор, пока те не исчезают в облаках. Он говорит, что, когда растёшь под небом, учишься двигаться легко, думать быстро и не бояться падений.

О Кланах Воды и Воздуха я узнаю̀ из книг и лекций Валена, но именно истории моих друзей, рассказанные со смехом и ностальгией, оживляют для меня этот мир. Они напоминают, ради чего мы сражаемся.

И невольно я начинаю думать о том, откуда пришла сама.

Моя деревня была крошечной. Не высеченной в скалах и не построенной среди облаков. Просто спрятанной между лесом и полями, где смена времён года была единственным ходом времени. У нас не было праздников приливов и небесных мостов. Были лишь осенние пиры урожая и весенние ливни, превращавшие дороги в густую грязь.

Не было башен и мудрецов, не было величественных видов. Но были тихие рассветы, когда туман лежал низко над землёй, а первые лучи солнца цеплялись за росу на каждой травинке. Были рыночные дни, когда площадь оживала ароматами свежеиспечённого хлеба и пучков душистых трав. Истории у нас рассказывали не в великих залах, а у костров под звёздами.

Иногда, слушая, как они говорят о своих домах, я чувствую себя маленькой, словно созданной из чего-то более простого, будто мои корни не такие глубокие и древние. Но потом вспоминаю: тишина – это не пустота. Я не выросла под шум ветра или под зов приливов, но выросла среди чего-то стойкого, неизменного.

В один тёплый весенний день мы оказываемся у озера. Солнце высоко, ветер лёгкий. Тот самый день, когда хочется забыть обо всём и просто быть.

Фенрик растянулся на траве, положив голову на колени Дариуса, глаза прикрыты. Дариус машинально проводит пальцами по его волосам, настолько естественно, что, кажется, сам этого не замечает.

Тэйла сидит на траве, скрестив ноги, и обрывает лепестки с дикого цветка. Лира рядом со мной, спиной к тому же дубу, что и я, и мы обе смотрим на тихие ряби на воде, будто они могут унести наши тревоги, если смотреть достаточно долго.

– Иногда я вспоминаю устричные пещеры, – вдруг говорит Тэйла, бросая лепесток в Дариуса. – Помнишь то лето?

– Когда ты чуть не утопила нас обоих? О, прекрасно помню, – фыркает он, не глядя на неё.

– Это ты решил, что сможешь задержать дыхание, пока не найдёшь светящийся бассейн. Я просто пыталась вытащить тебя обратно, – Тэйла закатывает глаза.

– Ах, да, – бормочет Фенрик, не открывая глаз. – Нет ничего, что укрепляет дружбу так, как почти утонуть вместе в тёмной подводной пещере.

– В Сэврине полно таких мест. Приливы вытачивают пещеры в скалах. В некоторые можно попасть только в определённые часы или при нужной луне. Старейшины, конечно, строго запрещали туда ходить.

– Мы, естественно, послушались, – сухо замечает Дариус.

– Нам было одиннадцать, – улыбается Тэйла. – Любопытные. И глупые.

– Мы нашли одну пещеру, где всё внутри светилось, – говорит Дариус уже тише, голос его становится задумчивым. – Кристаллы в стенах сияли, будто луна спряталась под водой. Мы провели там целые часы, просто плавали в тёплом бассейне и смотрели, как свет скользит по потолку. Было так тихо. Словно весь мир замер для нас одних.

– Думаю, я больше никогда не чувствовала такого покоя, – мягко говорит Тэйла кивая.

На мгновение воцаряется тишина. Ветер перебирает траву. В кронах перекликаются птицы.

– Это звучит красиво, – шепчу я.

– Так и было, – отвечает она, глядя на воду. – И до сих пор бывает, когда приливы правильные.

Потом говорит Фенрик, его голос ленив и ровен:

– Моё любимое место в Каэлире – небесный мост, ведущий к обсерватории. Это почти самая высокая точка города. Иногда там стоишь выше облаков, – он открывает глаза, но не двигается, всё так же лёжа на коленях у Дариуса. – Когда я был ребёнком, мы с братом тайком поднимались туда перед рассветом, даже если нам запрещали. Камни покрывались инеем, воздух был таким холодным, что от него резало лёгкие. Но если успеть вовремя, можно было увидеть, как солнце восходит над облаками.

Он замолкает, и на губах появляется лёгкая улыбка:

– Наверное, именно это видят боги, глядя на нас – свет, поглощающий всё.

– Ты всегда становишься поэтом, когда говоришь о доме, – усмехается Тэйла, чуть наклонив голову.

– Сложно иначе. Каэлир так действует на людей, – лениво пожимает плечами Фенрик.

Он снова закрывает глаза, а Дариус тихо кладёт ладонь ему на грудь – жест, в котором больше тепла, чем в любом слове.

Я откидываю голову на ствол дуба и тоже закрываю глаза.

Они говорят о доме, будто о песне, что живёт в их костях. О чём-то, что когда-то сформировало их и до сих пор звучит внутри. И я понимаю, что никто из нас по-настоящему не ушёл оттуда.

Лира шевелится рядом, мягко задевая меня коленом, словно знает, что у меня на уме.

– Помнишь сад? – спрашиваю я, не открывая глаз.

– Какой раз? – усмехается она.

– То лето, когда мы крались туда воровать персики перед праздником урожая. Ты свалилась с дерева и заявила, что это ветер тебя столкнул.

Тэйла смеётся, а Фенрик приоткрывает один глаз.

– Ветер был сильный, – совершенно серьёзно произносит Лира. – Очень агрессивный день выдался.

Я открываю глаза и оглядываю друзей.

– У нас не было ничего похожего на ваши города. Ни небесных мостов, ни светящихся пещер. Только грязные дорожки и куры, что ходили за тобой целый день, если один раз покормишь. Рыночные дни начинались до рассвета. Все знали всех. Если кто-то опозорился, к обеду это знала вся деревня.

– После дождей мы устраивали гонки палочек по ручью, – говорит Лира, её голос становится мягче. – Притворялись, будто это корабли, плывущие исследовать далёкие земли.

Я киваю, чувствуя, как память отзывается теплом в груди.

– Мы превращали всё в приключение, потому что больше у нас ничего не было. Ни шумных праздников, ни сияющих башен из кристалла. Только поля, лес и воображение.

Я сдвигаюсь, стряхивая с руки прилипший лист. Солнце уже клонится к закату, лучи просачиваются сквозь ветви, окрашивая всё в мягкое золото.

– Вы ведь знаете, почему я здесь, – наконец произношу тихо. – Пророчество. Духорождённая. Все пытались понять, что это значит, ещё до того, как я сама успела разобраться.

Лира молчит рядом. Остальные не вмешиваются.

– А вы? – я смотрю на Тэйлу, Дариуса и Фенрика. – Вы могли остаться дома. Никто не заставлял вас идти сюда, на передовую. Почему вы всё же пришли?

Тэйла опирается на ладони, глядя вверх, где между листвой виднеется небо.

– Потому что Сэврин больше не безопасен. Приливы меняются не только в море. Были нападения на прибрежные деревни, потом всё ближе. Я видела, как семьи теряли дома, пока столица делала вид, что ничего не происходит. Я не хотела ждать, пока война доберётся до меня.

Дариус кивает:

– То же самое. Я устал стоять в стороне и смотреть, как всё рушится. Хотел действовать. Хотел быть кем-то бо̀льшим, чем просто лекарем, подчищающим за войной.

Он делает паузу и чуть кивает в сторону Тэйлы:

– И ещё потому, что она тоже пошла.

Тэйла усмехается, но не встречает его взгляда.

Фенрик молчит дольше всех. Смотрит в небо, а ветер перебирает его светлые волосы.

– В Каэлире войну почти не чувствуют, – говорит он наконец. – Город слишком высоко и слишком далеко. Многие там думают, что мы стоим над всем этим. В прямом смысле. Но это не так. Я пошёл, потому что не хотел быть тем, кто остаётся в безопасности, пока остальные гибнут, – он закрывает глаза. – И, может быть… потому что хотел доказать, что не создан лишь для того, чтобы смотреть, как буря проходит мимо.

Он делает паузу, потом медленно поднимается, переводя взгляд с неба на озеро.

– Мой брат погиб на восточной границе. Он был в первой волне, которую отправили укреплять форпосты, когда набеги участились. Тогда я был слишком молод, чтобы записаться. Я думал, мы состаримся вместе. Двое братьев, смеющихся над всем, что пережили. Но он не пережил.

Его голос спокоен, но в нём чувствуется натянутая сдержанность, привычная и выученная. Та, что появляется, когда рассказываешь больную историю снова и снова, не позволяя себе развалиться.

– Я пошёл, потому что кто-то должен стоять посреди бури. И потому что не смог бы жить, зная, что остался в стороне, пока другие умирают.

Дариус продолжает гладить его волосы, так легко, словно делал это всю жизнь. Их взгляды встречаются, и между ними проскальзывает тихая, почти невидимая близость.

Лицо Фенрика, обычно полное жизни и смеха, теперь спокойно, серьёзно. От этого тишина становится плотнее, а в груди сжимается что-то тёплое и щемящее. Я не осознавала, сколько света он несёт, пока тот не погас.

Беру Фенрика за руку и сжимаю её. Он отвечает тем же.

– Я потеряла родителей, – говорю почти шёпотом, – во время нападения на нашу деревню. Всё случилось быстро. Мне просто повезло остаться в живых.

Лира шевелится рядом. Она молчит, но я знаю – помнит. Помнит ту ночь, когда всё изменилось. Когда наш мир сгорел дотла.

Остальные тоже молчат.

– Я пришла сюда не только из-за пророчества, – говорю после короткой паузы. – Да, я Духорождённая. Да, все верят, что это что-то значит. Но я пришла по своей воле. Могла убежать, спрятаться… но не сделала этого.

Я смотрю на них – Тэйлу, Дариуса, Фенрика, Лиру.

– Я здесь потому, что хочу сражаться за что-то лучшее. Хочу, чтобы война закончилась на нас. Я не хочу, чтобы кто-то ещё потерял то, что потеряли мы.

Пальцы Фенрика чуть сильнее сжимают мои. Рука Дариуса всё ещё покоится у него в волосах. Лира мягко касается моего плеча, и я позволяю себе опереться на неё.

Мы сидим молча, чувствуя, как ветер играет нашими волосами. Он несёт запах луговых трав и далёкого дыма.

В дни отдыха в форпосте мир становится другим – спокойным и замедленным. Без криков на тренировках, без звона мечей. Только тихое стрекотание насекомых, редкие крики птиц и приглушённые голоса дальше по берегу, где другие воины устроились на прогретых солнцем камнях, ловя свои минуты покоя.

Издалека доносится глубокое, глухое рычание – дракон, довольный и ленивый. Наверное, растянулся на поляне, греясь под солнцем, пока его всадник наслаждается тишиной рядом.

Озеро искрится, его поверхность дрожит от золотого света. Старый дуб за моей спиной тихо поскрипывает, покачиваясь на ветру, его корни глубоко вросли в землю, будто он ждал веками именно таких дней.

Тэйла легонько задевает мою ногу, вырывая из задумчивости. Я оборачиваюсь, она смотрит на меня с хитрой улыбкой.

– Кто-то всё время поглядывает сюда, – напевает она с намёком.

Я следую за её взглядом, к дальнему краю тренировочного поля.

Тэйн.

Он стоит вместе с братьями – Гарриком, Ярриком и Рианом – вразброс у каменных насестов, где обычно приземляются драконы. Небо над ними ясное и безмятежное, но они ждут. Все четверо в лётных доспехах – плотных, подогнанных, созданных для боя и полёта.

На Тэйне чёрная кожа с алыми швами. На груди и плечах выбит узор пламени – острый, стремительный, будто само движение огня. Золотые заклёпки на вороте и запястьях сверкают, когда он чуть сдвигается с места.

Доспехи Гаррика и Яррика похожи, но у каждого свои знаки. На рукаве Гаррика выжжены завитки пламени, будто ожившие языки огня, а у Яррика кожа темнее, узоры проще, но вырезаны глубже, словно угли, тлеющие под поверхностью.

Риан стоит чуть в стороне, выбиваясь из общего ряда. Его доспехи глубокого синего цвета, почти чёрные, пока на них не падает свет. Серебряные узоры волн проходят по груди и наручам, тонкие, плавные как дыхание воды. В нём есть спокойствие – собранное, настороженное, как у моря перед штормом.

Гаррик, разумеется, что-то рассказывает, машет руками, смеётся. Яррик выглядит усталым, но развеселённым. Риан слушает молча, сложив руки на груди.

А вот Тэйн слушает не их. Его взгляд всё чаще скользит в мою сторону.

К счастью, после инцидента с навозом, как Лира теперь с радостью его называет, Тэйн несколько дней провёл в столице.

Мне не пришлось с ним пересекаться. Не пришлось терпеть тренировки, пока остатки моего достоинства держались из последних сил. Не пришлось ловить его спокойный, непроницаемый взгляд и гадать, вспоминает ли он тот самый момент, когда вся нижняя часть моего тела познакомилась с лошадиным дерьмом.

К его возвращению я почти успокоилась. Почти. И Тэйн – благодарение богам – оказался достаточно благороден, чтобы не упомянуть ни слова. Каждое утро он появлялся на тренировках безупречно собранный и невозмутимый. Как будто ничего и не произошло.

Я тоже была рада поддержать это притворство.

Ветер меняется и становится резче, плотнее. По полю прокатывается низкий гул, будто далёкий гром пробуждает землю из сна.

Мы все поднимаем головы.

Первым появляется Ксэрот. Его чёрные крылья прорезают небо, словно лезвие. Он спускается плавно и уверенно, мощные взмахи поднимают вихри пыли над поляной. Солнце скользит по его обсидиановым чешуйкам, словно тело дракона выковано из самой тени и пламени.

Он огромен. Без сомнений, самый величественный из всех в форпосте. Когда он касается земли, почва дрожит. Не сильно, просто напоминая всем, кем он является. Силой. Властью.

Тэйн делает шаг вперёд, а Ксэрот складывает крылья. Их взгляды встречаются, и в этом молчании проскальзывает древний, невысказанный смысл.

Затем в небе появляются другие драконы. Их крики разносятся над холмами, воздух дрожит от ритма их крыльев. Один за другим они снижаются, приземляясь возле своих всадников. Не так громогласно, как Ксэрот, но не менее впечатляюще.

У Гаррика – медный дракон с золотыми прожилками по крыльям. У Яррика – гибкий, краснокрылый, каждое движение точное и выверенное. А у Риана – бледно-голубой, с глазами, как застывший лёд, и плавными движениями, будто у воды, принявшей форму.

Поле оживает, воздух наполняется жаром, ветром и дыханием драконов. И посреди всего этого Тэйн снова встречается со мной взглядом.

Мы наблюдаем, как они действуют с безупречной слаженностью, будто каждый шаг и взмах выучен до инстинкта.

Тэйн проводит рукой по шее Ксэрота, тот склоняет голову, и Тэйн одним плавным движением поднимается в седло. Гаррик следом, улыбаясь, словно небо уже принадлежит ему. Потом Яррик – точный и собранный. Риан поднимается последним, тихо, сдержанно, быстрым жестом удерживая стремена, когда его дракон переступает с лапы на лапу.

Даже отсюда видно, как естественно они двигаются: всадник и дракон – одно целое.

Тэйн поднимает руку, подавая короткий знак.

И словно по беззвучному приказу, все драконы одновременно расправляют крылья. Воздух мгновенно наполняется мощью – живой, почти осязаемой. Даже здесь, под дубом, мы чувствуем это: тёплый, яростный ветер хлещет по лицу, треплет волосы, поднимает траву и лепестки. Через секунду следует грохот, рёв крыльев, рассекающих небо, тяжёлый и ритмичный, как сама буря.

Все четверо поднимаются в небо в идеальной синхронности. Их крылья режут воздух, как лезвия. Поле опустошается в одно мгновение, оставляя за собой лишь закрученные вихри.

Мы сидим в тишине, глядя им вслед, пока они не исчезают за линией холмов. Только когда Лира выдыхает рядом, я понимаю, что сама всё это время не дышала.

– Каждый раз мурашки, – тихо говорит Тэйла.

– И у меня, – соглашается Дариус.

Я просто смотрю в пустое небо и чувствую, как под кожей откликается нечто глубже. Не страх. И даже не благоговение. Что-то другое. Что-то, слишком похожее на тоску.

– Не надоедает, правда? – тихо говорит Тэйла, не отводя взгляда от неба. – Я бы могла смотреть на драконов целыми днями, – в её голосе звучит мягкость, почти почтение.

– Да, – соглашается Дариус. – До сих пор помню, как впервые увидел одного. Сердце чуть не вырвалось из груди.

– Моё, кажется, вырвалось, – бормочет Фенрик. – Или перестало биться. Одно из двух.

Лира наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени.

– Дело не только в драконах, – говорит она. – А в том, как они двигаются вместе со своими всадниками. Будто делят одно дыхание.

Я медленно киваю, всё ещё глядя вдаль.

– Они не просто летают. Они принадлежат небу.

– Надеюсь, меня тоже когда-нибудь выберет дракон, – тихо говорит Тэйла, словно боится, что ветер унесёт слова. Она всё ещё смотрит туда, где исчезли за облаками драконы.

– И я, – добавляет Дариус.

– Я тоже, – вторит Фенрик.

– О, конечно, – откликается Лира.

И, прежде чем осознаю, я повторяю за ними:

– И я.

Потому что это правда. Быть связанным с драконом… почувствовать эту древнюю, нерушимую связь. Лететь рядом с существом, рождённым из самих стихий. Быть избранной.

Это не просто сила. Это предназначение. Дом. Судьба.

– Что это был за жест у Тэйна, перед тем как они взлетели? – спрашиваю я, всё ещё глядя на небо. – Какой-то знак?

Фенрик, устроившись у Дариуса на коленях, поднимает взгляд, и в его глазах вновь вспыхивает знакомая искорка озорства.

– Только попробуй, – я сразу прищуриваюсь.

Он улыбается, как кот, что вот-вот поймает мышь.

– А, тот? – протягивает он с невинным видом. – Это был жест «держись покрепче». Думаю, он приберегает его для особенных поездок. На драконах и не только.

Лира издаёт сдавленный смешок, Тэйла заливается смехом, а Дариус лишь закатывает глаза, будто подобное случается слишком часто.

Я заливаюсь краской до корней волос. Конечно, я прекрасно понимаю, на что он намекает.

– Фенрик!

Он лишь пожимает плечами, совершенно невинно.

– Что? Я всего лишь анализирую древние методы общения Огненного Клана. Почти академическое исследование.

– Ты просто ужасен, – говорю, качая головой, но смех всё равно вырывается.

– Я – национальное достояние, солнышко, – он довольно улыбается.

– Да уж, – отвечаю я, закатывая глаза, но всё же не удерживаясь от улыбки.

Дариус легко щёлкает его по голове, мягко, но выразительно.

– Ты отвратителен.

Фенрик, не почувствовав ни капли вины, посылает ему воздушный поцелуй. Дариус только качает головой, и на его лице появляется тень улыбки, когда он поворачивается ко мне.

– Это действительно был сигнал, – говорит он спокойным, уверенным тоном. – Всадники обязаны владеть системой жестов. Когда летишь, если драконы не держатся близко, перекричать ветер невозможно. Особенно в строю. А в бою? Там сплошной хаос.

Он смотрит на пустое поле, где совсем недавно взмыли в небо драконы.

– Каждый всадник учится читать сигналы. Часть общие, часть уникальны для их группы. Когда генерал подаёт команду – обычно Тэйн, – она проходит от одного к другому, как волна по небу.

– Это впечатляет, – говорю я, представляя себе эту картину. – Настоящий язык без слов.

– Именно. Быстро и точно. В воздухе одно неверное движение может стоить жизни.

– Значит, – протягивает Лира, присвистывая, – если проморгал сигнал, становишься обедом для дракона.

Дариус продолжает, не сбиваясь:

– Официально это называется «Небесное Знаковедение». Всех всадников учат этому ещё до первого полёта в строю.

– Небесное Знаковедение, – повторяю я, пробуя название. Оно звучит точно – строго, но с какой-то лёгкостью.

– Это язык движений, – объясняет он. – Каждый знак должен быть мгновенным и однозначным. В бою нет времени на сомнения. Один передаёт сигнал другому, и так до конца строя, как искра, бегущая по сухой траве.

– Это даже красиво, – говорит Тэйла. – Смотреть, как целое звено двигается, словно одно существо, по одному взмаху руки.

– Как танец, – добавляет Лира. – Только если ошибёшься, кто-то умрёт.

– Абсолютно никакого давления, – Фенрик лениво потягивается, закидывая руки за голову.

Утром, пока первый свет разливается по высоким окнам кабинета Валена, я сижу напротив него, делая пометки на пергаменте и пытаюсь не утонуть в тумане усталости. Сегодняшний урок не о тактике и не о контроле магии. Он – о крови. О Кланах, их народах и о том, как изменился мир.

Вален ведёт пальцами по старой карте царства. Края пергамента истёрты от времени и бесчисленных уроков.

– Кланы уже не такие обособленные, как когда-то, – произносит он. – Раньше огненные женились только на огненных, водные – на водных. Воздушные – лишь между собой. Это была традиция, созданная для сохранения чистоты силы.

Я перевожу взгляд на карту, где древние границы всё ещё обозначены тонкими линиями, когда-то разделяющими их, а теперь ставшими просто частью истории.

– Но времена изменились, – продолжает он, глядя на меня. – Люди путешествуют, смешиваются, вступают в союзы между Кланами. Теперь в Земном Клане течёт кровь Огня, а в Водном – Земли. Кровные линии больше не чисты.

– Тогда почему люди не владеют всеми стихиями? Если кровь смешана, разве магия не должна быть такой же? – хмурюсь я.

– Магия подчиняется доминированию, а не смешению, – качает головой Вален.

Я задумываюсь.

– То есть сильнейшая кровь определяет стихию, – произношу я вполголоса.

– Верно, – кивает он. – Если у человека в роду были и Огненные, и Водные, но линия Огня сильнее, то проявится именно Огонь. Другая стихия останется в нём, но спящей.

Я сжимаю перо, чувствуя, как чернила пачкают пальцы, пока его слова оседают во мне. Что это значит для меня? Если магия подчиняется сильнейшей крови… почему я владею всеми четырьмя стихиями?

Вален некоторое время молчит, а потом говорит тихо:

– Потому и говорят, что стихии отражают род. Воин Огня не станет управлять Водой. Земнорождённый торговец не поднимет ветер, – он делает паузу, и в его серебряных глазах мелькает отблеск. – Если только не вмешалось нечто противоестественное.

Слова словно впечатываются под рёбра, оседая глухим грузом.

Противоестественное.

Я ничего не говорю. Просто продолжаю писать, пальцы слишком крепко сжимают пергамент.

Кто я вообще?

После обеда в тренировочном зале стоит тишина. Слышен только скрип наших сапог по матам и размеренное дыхание.

Я стою напротив Тэйна, мышцы горят, тело ноет после бесконечных падений, даже с защитными чарами, которые теперь едва сдерживают силу ударов.

Тэйн специально ослабил их. Говорит, я продвигаюсь. Пока недостаточно, чтобы побеждать, но уже достаточно, чтобы боль ощущалась по-настоящему.

– Ты снова пытаешься брать силой, – произносит он спокойно. – И проиграешь, если продолжишь лезть напролом на тех, кто сильнее.

– То есть просто позволить им бить меня? – поправляю я стойку, мрачнея.

– Нет. Пусть их сила работает против них самих, – он приподнимает бровь. – Если враг мощнее, не встречай удар в лоб. Перенаправь его. Заставь движение обернуться против него.

– Звучит как изящная версия совета «не дай себя избить», – качаю я головой.

– Тогда не дай себя избить, – уголок его губ едва заметно дёргается.

– Конечно. Легко сказать, – я раздражённо выдыхаю, разминая пальцы.

– Пока нет, – спокойно отвечает он, делая шаг ближе. – Но станет.

Не успеваю возразить, как он двигается. Всё происходит мгновенно – шаг, обманный выпад, и точный удар в рёбра.

Я инстинктивно напрягаюсь, готовясь встретить его силой, но именно этого он и добивается.

Мгновение – и я снова на спине, гляжу в потолок, с выбитым дыханием.

Тэйн стоит надо мной, руки по-прежнему расслаблены, лицо спокойное, будто он заранее знал, чем всё закончится.

– Ты слишком много анализируешь, – говорит он и протягивает руку. – Вставай.

Я хватаюсь за его ладонь и позволяю поднять себя. Всё тело болит, но злость перевешивает усталость.

– Здесь дело не в защите, – продолжает Тэйн, отступая на шаг и вновь занимая стойку. – А в движении. В умении подхватить силу удара и перенаправить её.

– Ладно. Ещё раз, – шумно выдыхаю я.

Когда он атакует, я стараюсь не просто реагировать, а понять ритм, увидеть замысел. Удар снова летит в рёбра, резкий и точный. Я двигаюсь не в сторону, а вместе с ним, перехватывая запястье под правильным углом. На миг кажется, что я успела – всё складывается естественно, как будто я попала в поток. Но Тэйн, как всегда по-своему, вносит «поправку».

Швыряет меня на мат. Опять. Я падаю, тихо ругаясь.

– Лучше, – замечает он, словно я не приложилась к полу уже сотню раз. – Но ты замешкалась.

– Потому что я до сих пор не понимаю, что, чёрт возьми, делаю, – с усилием поднимаюсь, тяжело дыша.

– Поймёшь, – спокойно отвечает он. – Ещё раз.

Я сжимаю зубы и снова принимаю стойку.

Снова.

И снова.

И снова.

Я атакую – он отражает.

Я уклоняюсь – он перенаправляет.

Ритм выстраивается чёткий и безжалостный.

И вот пол вновь встречает меня. Удар в спину, выбитое дыхание.

Тэйн отходит на шаг, наблюдая и выжидая.

Я стискиваю зубы и поднимаюсь.

– Ты всё ещё пытаешься меня удержать, – говорит он, руки по-прежнему расслаблены, стойка безупречна. – Думаешь о сопротивлении. Перестань.

Вытираю пот со лба, грудь вздымается от тяжёлого дыхания, пальцы нервно сжимаются у бёдер.

– И что же, по-твоему, мне делать вместо этого?

Тэйн чуть склоняет голову.

– Не думай, – отвечает спокойно. – Чувствуй.

– Прекрасно. Предельно конкретно и очень полезно, – коротко фыркаю.

– Ты слишком полагаешься на силу, – продолжает он, делая шаг вперёд. Движение точное и выверенное. – Всё время пытаешься встретить силу силой. А ведь ты не всегда будешь самой сильной на поле боя. Так что перестань сражаться будто это так.

Я бросаю на него раздражённый взгляд, но он уже возвращается в стойку.

– Ещё раз, – говорит он.

Я выдыхаю, ставлю ноги шире, заставляя мышцы слушаться. На этот раз, когда он атакует, я позволяю движению пройти сквозь меня, перенаправляя его, не сопротивляясь. Тэйн мгновенно смещается, меняет опору, чтобы не потерять равновесие. Действие почти незаметное, но я вижу. Маленький сбой. Прогресс.

Не успеваю даже ощутить удовлетворение, как он снова идёт в атаку, быстрее, жёстче. Я стараюсь предугадать, подстроиться и поймать ритм, но он уже на шаг впереди, перенаправляет импульс, а я снова оказываюсь на мате.

Опять.

– Клянусь богами, тебе это доставляет удовольствие, – раздражённо рычу я, поднимаясь на локтях.

На этот раз уголки его губ не просто дёргаются. Медленно, почти незаметно, они складываются в нечто редкое для Тэйна. В улыбку. Настоящую.

– Ну надо же, – моргаю я, на секунду забыв о боли в спине. – Военачальник умеет улыбаться. Кто бы мог подумать.

На его лице всё ещё играет тень улыбки.

– Мне приятно видеть, как ты становишься сильнее, – произносит он спокойно.

– Замечательно. Хоть кому-то это в радость, – закатываю глаза, поднимаясь с пола.

Тэйн протягивает мне руку, взгляд внимательный и оценивающий. Я медлю всего мгновение, ровно столько, чтобы напомнить себе, что, скорее всего, снова окажусь на земле, и всё же хватаюсь за его предплечье.

Его ладонь тёплая, крепкая, шероховатая от тренировок и оружия. Он поднимает меня с лёгкостью, словно это не усилие, а привычное движение. От него пахнет кедром и дымом.

Мой взгляд невольно задерживается на его руке чуть дольше, чем нужно.

Ради всех Стихийных богов, надо перестать так реагировать!

Я встряхиваю плечами, прогоняя напряжение.

– Ещё раз? – спрашиваю, стараясь звучать спокойно.

Губы Тэйна снова чуть подрагивают почти в улыбке.

– Ещё, – отвечает он коротко.

С каждым разом у меня получается лучше. Быстрее. Плавнее. Пока наконец я не перенаправляю его силу вместо того, чтобы сопротивляться. И впервые Тэйн теряет равновесие, совсем немного, едва заметно, но я это вижу.

И он тоже.

Я задерживаю дыхание, глядя на него, ожидая реакции.

– Хорошо, – говорит он тихо. – Повтори.

На этот раз я не спорю.

Через несколько дней я снова на тренировочной площадке. Сражаюсь с Ярриком. Пот щиплет глаза, когда я отбиваю очередной удар.

Две недели назад Тэйн наконец решил, что я достаточно подготовлена, чтобы тренироваться с другими инструкторами и воинами. С тех пор я прохожу через разных спарринг-партнёров, изучая их манеру боя, силу, слабости и привычки. Даже с Лирой мы несколько раз выходили друг против друга, и эти поединки заканчивались больше смехом, чем травмами.

Разумеется, ежедневные тренировки с Тэйном продолжаются. Потому что, как бы далеко я ни продвинулась, он, похоже, по-прежнему считает меня особым случаем, который нельзя доверить другим.

Яррик стоит в центре арены, перекатываясь с пятки на носок, будто не может оставаться на месте ни секунды. На губах его вечная усмешка, но взгляд внимательный, расчётливый. Он оценивает меня ещё до начала боя.

Я перехватываю тренировочный нож, чуть поворачивая лезвие в ладони.

Он поднимает руку, шевеля пальцами, и тихо произносит защитное заклинание. Кожа покрывается лёгким мерцанием – единственная магия, разрешённая здесь. Её хватает, чтобы удары не калечили, но не чтобы смягчить силу.

В зале стоит тишина, натянутая, как струна. Воины на скамьях наблюдают: кто-то точит клинки, кто-то просто следит за движениями.

Яррик выдыхает и атакует.

Я ускользаю вбок, тело движется само. Клинок свистит мимо рёбер, едва не касаясь кожи. Следующий удар следует сразу, быстрый и под углом к плечу. Я принимаю его на предплечье, уводя клинок в сторону. От отдачи по руке пробегает тупая волна боли.

Он не останавливается. Его клинок мелькает – низкий, высокий, ложный выпад влево и резкий удар справа. Первые два я отбиваю, но третий замечаю слишком поздно. Кончик ножа легко касается моих рёбер.

Попадание. Смертельное, будь это настоящий бой.

Я сжимаю зубы, глотая раздражение, и снова встаю в стойку. Яррик ждёт, что я замешкаюсь. Но я не даю ему такого удовольствия.

Делаю шаг вперёд, перехватывая его темп. Удар. Обманный выпад. Резкий взмах. Я целюсь в бок – не ради победы, а чтобы заставить его отступить. И это удаётся.

Яррик смещается, меняя стойку. Всего одно движение, но раньше я не могла добиться даже этого. Он чуть наклоняет голову, и в его взгляде мелькает одобрение. Затем ритм меняется. Его движения становятся короче и точнее.

Я не успеваю перестроиться, как он резко уходит вбок, заходит внутрь моей защиты и блокирует клинок предплечьем. В следующее мгновение моё запястье выбито в сторону, равновесие теряется, и я падаю, ударяясь о пол. Нож звенит, скользя по камню.

Яррик стоит надо мной, дышит спокойно, его клинок нависает у самого моего горла. Поединок закончен. Он ухмыляется, протягивая руку:

– Лучше.

Я хватаюсь за его ладонь, грубую, тёплую, и он с лёгкостью поднимает меня на ноги. Его стойка уже снова собрана, будто он вовсе не уставал. Мои мышцы болят, пот липнет к коже, но я выравниваю дыхание и готовлюсь к следующему раунду.

И тут краем глаза замечаю движение. Через два мата от нас тренируются Тэйн и Гаррик.