Текст книги "Пробуждение стихий (ЛП)"

Автор книги: Бобби Виркмаа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 44 страниц)

«Давным-давно, в древние времена, существовал свиток, вольно переведённый как «Закалка Всадника Дракона». Его использовали, чтобы помочь новому всаднику овладеть высшими магиями. Со временем свиток был утерян, но мы все помним свои стихийные куплеты:

«Земля, проснись от каменных оков

Твой облик скрыт в глубинах корней снов»

ξ

«Вода, освобождайся, стань теченьем,

Волной владей, отбросив все сомненья»

ξ

«Воздух, свободу не держи в узде

Чувствуй и верь, и путь откроется тебе»

ξ

«Огонь, где воля страстью рвётся ввысь

Дикий, свободный, без цепей, зажгись!»»

– Дневники Валена.

АМАРА

Казармы погружены в тишину. Ровное дыхание спящих, редкие бормотания, тихий скрип кроватей под тяжестью усталых тел – всё это сливается в колыбельную изнеможения.

Тело ломит от дневных тренировок: каждая мышца болит, костяшки рук саднят и пульсируют после занятий с Тэйном. Всё внутри просит покоя, но разум не знает тишины. Вес прожитого дня давит на меня, тяжёлый, как доспех, который невозможно снять.

Наконец усталость берёт верх, и сон затягивает меня.

Передо мной раскинулось безграничное поле, залитое золотым светом. Над головой бескрайнее небо, прозрачное, с лёгкими белыми облаками, лениво плывущими по ветру. Тёплое солнце окутывает меня, словно старый друг.

Трава под босыми ногами мягкая и прохладная, зелёно-золотое море, сквозь которое пробиваются дикие цветы. Их лепестки дрожат от каждого порыва ветра. Воздух густ от ароматов жимолости и лаванды, тонкой сладости роз и терпкой свежести нагретой земли.

Я вдыхаю всё это, и лёгкие наполняются теплом чего-то до боли родного.

Вдали слышится стрекот сверчков, шелест высокой травы, щебет птиц и лёгкий плеск ручья, спрятанного где-то поблизости.

Мир здесь идеален. Нетронут.

Это – дом.

И вдруг я слышу смех. Тихий. Знакомый.

Оборачиваюсь и вижу их.

Своих родителей.

Мама улыбается, протягивает ко мне руки. Отец высокий и спокойный, с глазами, полными света. Один их вид наполняет грудь тем, чего я не чувствовала с того последнего дня в деревне – покоем.

Их лица озарены мягким золотым светом: в глазах матери сияет радость, отец стоит рядом, сильный, надёжный и такой родной.

– Амара, моя любовь, – зовёт мама, её голос тёплый, светлый. – Иди к нам.

Ком подкатывает к горлу. Я не колеблюсь и шагаю вперёд. Луг тянется без конца. Ветер несёт их голоса, словно музыку.

– Иди, Амара, – говорит отец, и в его голосе звучит улыбка. – Мы ждём тебя.

Я делаю два шага. Но они не приближаются. Хмурюсь.

Ноги погружаются в мягкую траву, кожа чувствует тепло, запах цветов кажется слишком совершенным.

– Амара, ну же, – зовёт мама, её смех звенит, как колокольчик. – Мы здесь.

Я снова двигаюсь к ним. Но они ускользают дальше. Замираю, сердце гулко стучит в груди.

Нет.

Делаю ещё шаги, быстрее. Они всё ещё улыбаются, их руки тянутся ко мне.

– Давай, милая, – говорит мама, мягко, зовущим голосом. – Мы так долго ждали тебя.

Дыхание сбивается. Я шагаю снова. Они снова отдаляются. В животе всё сжимается. Что-то не так.

– Иди, Амара, – зовёт отец, но теперь его голос звучит странно. Слишком лёгкий, слишком пустой.

Это тепло.

Это обман.

Сердце гулко ударяет в груди.

– Мы ждём.

Я срываюсь с места. Но они продолжают ускользать. Золотой свет меркнет. Ветер замирает. Запах полевых цветов меняется. Голос матери всё ещё мягкий, певучий, зовущий, но они уже далеко.

– Амара, милая, поторопись, – поёт она.

Я бегу быстрее.

– Ты почти рядом, – говорит отец, тепло и спокойно.

Неправда.

Земля под ногами становится мягче.

– Ну же, любовь моя. Ещё немного.

Их улыбки не меняются. Голоса звучат всё так же ровно.

– Амара, – зовёт мать снова, её голос лёгкий, ненастоящий. – Ты почти дома.

Я задыхаюсь, ноги горят, но не могу их догнать. Они всё время остаются на расстоянии вытянутой руки.

– Амара, мы ждём тебя.

Тепло угасает, солнечный свет дрожит, будто умирающая свеча. Запах цветов становится резким, ядовитым. Золото света темнеет, небо густеет, превращаясь в чернильное.

Земля под ногами дрожит, оседает. Я бегу быстрее, стараясь добраться до них, пока свет не исчез совсем.

Шёпот прорывается сквозь золотое марево:

– Ты не можешь сбежать от своей судьбы, Амара.

Луг рассыпается. Тепло исчезает, золотой свет трескается, и тьма рвётся внутрь. Она поднимается со всех сторон, пожирает цветы, глотает свет, тянется ко мне, как живая тень. Голоса родителей искажаются, их смех растягивается, превращаясь во что-то чужое. В груди всё холодеет.

– Боль лишь сделает тебя сильнее, – шипит липкий голос.

Я кричу.

И мир рушится.

Я просыпаюсь, хватая ртом воздух, вся в холодном поту. Тело дрожит в темноте казармы, дыхание сбивается, а в ушах до сих пор звенит их смех.

Сон не отпускает. Тяжёлый, липкий, как тень, прижавшаяся к коже. Я всё ещё бегу к ним. Всё ещё не успеваю.

Чья-то ладонь мягко ложится мне на плечо и я вздрагиваю.

– Амара.

Мир возвращается постепенно. Я моргаю, различая очертания койки, потолок, неровный свет луны.

Лира сидит на ступеньке, опершись локтем о колено, смотрит на меня внимательно. Сквозь щели ставен падают тонкие лучи, полосами ложась на её лицо, на глаза, в которых читается тревога.

Она молчит, просто ждёт, не убирая руки.

Я сглатываю и пытаюсь успокоить дыхание. В казарме кто-то ворочается, тихо ругается, слышится сонный шёпот. Провожу ладонью по лицу и с трудом сажусь. Сон липнет к телу, как промокший плащ.

Лира чуть сильнее сжимает мне плечо, но не задаёт ни одного вопроса.

– Я в порядке, – выдыхаю едва слышно.

– Конечно, – отзывается она с натянутой лёгкостью, но взгляд не смягчается.

Я тру глаза. Руки дрожат. Кошмар ещё со мной. Шёпот из него вьётся где-то в глубине сознания, холодный, цепкий. Это не просто сон. Это предупреждение.

– Я в порядке, – повторяю уже громче, но уверенности не прибавляется.

Лира ещё немного изучает меня, потом медленно выдыхает и чуть наклоняет голову.

– Ладно.

Она молча забирается обратно на свою койку. Деревянная рама тихо скрипит под её весом. В казарме снова воцаряется покой. Солдаты ворочаются, натягивают одеяла, сонные шёпоты постепенно сходят на нет.

Тишина возвращается, ровная и глубокая.

А я остаюсь сидеть. Гляжу в потолок, сжимая простыню так, что белеют костяшки пальцев. Сон давит на грудь, сжимает изнутри, будто железный обруч.

В конце концов я ложусь и закрываю глаза. Больше снов нет.

Утро встречает прохладой и запахом сырой земли. В воздухе тонкий аромат росы и шорох ткани, когда солдаты поднимаются, надевают форму и готовятся к новому дню.

Лира затягивает ремни на ботинках, бросает на меня тревожный, внимательный взгляд, но без слов. Подходит ближе, легко сжимает мне плечо. Ничего не говорит, просто даёт понять, что рядом.

Я лишь киваю.

– Постарайся сегодня не дать себя снова разнести, ладно? – усмехается она, перекладывая ремень с оружием через плечо.

– Без обещаний, – выдыхаю я.

Лира смеётся и уходит, растворяясь в потоке солдат, направляющихся на плац.

Я стою ещё немного, поправляю бинты на руках, разминаю пальцы, и наконец поворачиваюсь в другую сторону, туда, где ждёт Вален.

Тренировочная площадка безлюдна под бледным небом. Ветер проходит по высокой траве, касаясь кожи холодным дыханием.

Вален стоит посреди поля, его мантия тихо колышется на ветру. Не оборачивается. Знает, что я уже здесь.

– Опоздала, – спокойно говорит он.

– Почти не опоздала, – с трудом удерживаюсь, чтобы не закатить глаза.

Он поворачивает голову, чуть прищурившись. Изучает, как всегда.

– Сегодня займёмся Воздухом, – говорит он, указывая вокруг. – Ты уже ощущала его прежде, но теперь должна научиться управлять им. Направлять. Воздух нельзя удержать. Он не даёт опоры, не давит на грудь. Он не пылает, как Огонь, и не сопротивляется, как Вода. Он движется. Меняется. Живёт.

Его взгляд скользит по высокой траве, по мантии, тихо колышущейся на ветру.

– Он вечен и в то же время неуловим, – продолжает Вален. – Твоя цель – не приказывать ему, Амара. А стать частью его движения.

Я выдыхаю, встряхиваю руки. Ветер мягко касается кожи, но раздражение поднимается снова, горячее, чем раньше.

– Почему ты всегда говоришь так, будто читаешь загадки? – в раздражении я подражаю его интонации. – «Двигайся вместе с ним», «не заставляй», «позволь направлять»… Что это вообще значит? Почему нельзя просто объяснить нормально?

Вален не моргает. Ни усмешки, ни раздражения, только спокойствие.

– Потому что стихии – не оружие, – отвечает он ровно. – Это живые силы, существующие помимо тебя. Ты не можешь изменить то, чего не понимаешь. И не удержишь то, что не слушаешь.

– Хорошо, – фыркаю, скрестив руки.

Он не отвечает. Лишь смотрит, ожидая.

Я глубоко вдыхаю, стараясь проглотить раздражение. Пальцы непроизвольно сжимаются, но я молчу.

– Закрой глаза, – велит он. – Почувствуй воздух. Он уже здесь. Не нужно его звать. Просто направь.

Я колеблюсь, но подчиняюсь.

Ветер скользит по коже, треплет волосы, шепчет у ушей. Он повсюду и всё же ускользает. Я тянусь к нему не руками, а намерением.

Порыв проходит сквозь меня, как дым, исчезая прежде, чем я успеваю удержать его.

Я хмурюсь, сосредотачиваясь сильнее. Пытаюсь притянуть воздух к себе, заставить его откликнуться. Пусто.

Резко выдыхаю, встряхиваю руки.

– Ты снова стараешься подчинить его, – говорит Вален. – Воздух не уступает силе. Попробуй ещё раз.

Я ставлю ноги прочнее, делаю глубокий вдох. На этот раз стараюсь не бороться с воздухом, а почувствовать его движение, позволить ему скользить вокруг меня.

Что-то лёгкое касается кожи, едва ощутимый отклик. Но он слишком слаб, слишком неуловим. Стоит попытаться удержать и он исчезает, растворяясь в небе.

Раздражение сжимает грудь. Я открываю глаза, сжимаю кулаки.

– Он не остаётся.

– Потому что ты всё ещё пытаешься удержать его, – спокойно отвечает Вален. – Ветер нельзя схватить, Амара. Но им можно направлять.

Я сглатываю, выравниваю дыхание. Ещё раз. Почувствуй ветер таким, какой он есть, а не каким хочешь его видеть. Слушаю. Позволяю воздуху течь вокруг и сквозь меня. И тогда двигаюсь вместе с ним. Поток закручивается вокруг тела, скользит по коже, треплет волосы. Ветер кружится, осторожный, будто изучает. Не мой. Не подвластный. Но живой.

И впервые кажется, что мы не сражаемся. Мы понимаем друг друга.

Я раскрываю ладони, позволяя пальцам следовать за его движением. Ветер вдруг меняется. Он отступает, расширяясь, задевает полы мантии Валена. Ткань тихо колышется, и поток обвивает его, словно узнал.

Я перехватываю дыхание, но не теряю сосредоточенности. Не удерживаю, а просто позволяю двигаться.

– Хорошо, – кивает Вален. – Ещё раз.

Я вдыхаю глубоко, ощущая, как ветер обвивается вокруг, лёгкий, живой, почти игривый. Воздух движется, скользит по моим пальцам, кружит в траве, подхватывает пряди волос. Он зовёт к движению и на этот раз я следую за ним.

Поворачиваю запястье, направляю пальцы и поток вырывается наружу, закручивая траву, поднимая листья в воздух. Пыль поднимается тонкими спиралями. Передо мной формируется струя ветра, такая послушная, но живая.

Это сделала я. Сердце подскакивает. Получилось.

Воздух вибрирует вокруг, дышит в такт моему ритму. Маленький вихрь поднимается выше, вращается плотной колонной, гибкой лентой, откликающейся на каждое моё движение. Листья внутри танцуют, кружась без усилия, словно доверяя потоку.

Я бросаю взгляд на Валена, надеясь увидеть хоть крупицу удивления или одобрения.

– Хорошо. Теперь больше, – лишь кивает он.

Я моргаю, не успевая осознать сказанное.

– Расширь, – продолжает он. – Почувствуй движение, тягу. Сделай поток шире. Сильнее.

Я сглатываю и тянусь. Воздух откликается мгновенно. Вихрь разрастается, крутится быстрее, поднимая пыль и тянущийся шлейф травы. Поток обвивается вокруг моих рук, проходит по земле, пригибая её волнами.

Это уже не лёгкий ветер. Это сила.

– Удержи, – говорит Вален.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как мышцы напрягаются. Ступни вжимаются в землю, дыхание становится прерывистым. Поток дёргает ткань туники, бьёт по лицу прядями волос. Сила проходит сквозь меня, бурная, нетерпеливая, требующая выхода.

Вихрь разрастается, охватывая всё больше пространства. Воздух гудит в ушах, мощный поток тянет за траву, листья, пыль. Ветер хочет двигаться дальше, крутиться быстрее, расширяться шире.

– Теперь останови, – говорит Вален.

– Остановить? – дыхание сбивается.

Но ветер не может просто замереть. Он не стихает, как земля, не угасает, как огонь, не оседает, как вода после бури. Я не знаю, как прекратить то, что едва начала понимать.

– Отзови. Отпусти, – Вален спокоен и невозмутим.

– Это не имеет смысла! – сжимаю я кулаки.

Он не двигается.

– Прислушайся. Остановить силу – значит владеть ею. Ты не борешься с ней, ты направляешь. Как закрываешь кран, чтобы прекратить поток воды, или прикрываешь дверь, когда ветер прорывается в дом. Энергия не исчезает. Ты просто перекрываешь течение.

Сглатываю, грудь сжимает. Ветер всё ещё кружит вокруг, дрожит, словно живой. Перекрыть поток. Я представляю золотой поток воды. Бесконечный, сильный. Если сопротивляться, он лишь нарастает, разливается.

Но стоит повернуть кран… и он смолкает.

Я выдыхаю, сосредотачиваюсь, чувствую движение, тягу, момент покоя. И останавливаю. Ветер слабеет. Листья опускаются. Поток стихает, как прилив, уходящий обратно в море. Поле замирает. Вихрь исчез. Я смотрю на пустое место, где он был, сердце бешено колотится.

– Хорошо. Ещё раз, – кивает Вален.

Этим днём тренировочный зал окутан непривычной тишиной. Почти неестественной после утра, проведённого в борьбе с ветром. Тело ноет от усталости, мышцы натянуты, суставы отзываются тупой болью после занятия с Валеном. Но позволить себе отдых я не могу.

Я выхожу на мат, стараясь держать дыхание ровным, а разум собранным. Тэйн стоит в центре, расслабленный, руки свободно опущены вдоль тела.

Перед началом он говорит:

– Как ты себя чувствуешь после вчерашнего?

Я моргаю, немного ошарашенная. Не столько из-за вопроса, сколько из-за интонации. Голос у него всё тот же ровный, уверенный, но в глазах мелькает нечто иное. Быстрое, почти неуловимое. Похоже на заботу.

– Нормально, – разминаю плечи, стараясь разогнать остаточную скованность.

Он изучает меня пару секунд, словно взвешивая, стоит ли верить, и момент тут же рассеивается.

– Хорошо, – Тэйн делает шаг назад, занимая позицию. – Потому что сегодня ты научишься принимать удар.

Он не даёт мне времени ответить. Поднимает руку и шепчет короткое заклинание. Воздух дрожит, расходясь кругами.

Я замираю. Кожа покрывается мурашками, дыхание учащается, чувствую, как магия скользит по телу. Заклятие опускается на меня – лёгкое, невесомое, не давящее, как вода, не искрящееся, как огонь, не тяжёлое, как земля. Оно почти невидимо, как ветер перед грозой, мягко обволакивает, подрагивает на коже.

Я смотрю на руки, слабое мерцание пробегает по костяшкам. Та же дрожь света скользит по кулакам Тэйна, прежде чем исчезнуть.

Эта защита временная. Пока я могу выдержать удар без боли. Позже придётся учиться драться по-настоящему. Глубоко выдыхаю и сжимаю пальцы.

– Готова? – Тэйн чуть склоняет голову.

Я становлюсь в стойку, напрягаю ноги, крепче сжимаю кулаки.

– Да, – ни тени сомнения.

– Отлично, – произносит он.

Он двигается прежде, чем я успеваю вдохнуть. Мгновение назад стоял спокойно и вот уже рядом. Быстрый. Точный. Лёгкий, как ветер, и опасный, как сталь.

Он движется почти беззвучно. Удары быстрые, точные, выверенные. Ни одного напрасного жеста, ни грамма лишней силы. Его шаги лёгкие, переход между атаками плавный, будто сам воздух подстраивается под него. Он не нападает рывками – он течёт, гибко и уверенно.

Я едва успеваю поднять руки, когда первый удар приходится на блок. Резкий толчок и его ладонь бьёт по моему предплечью, проверяя стойку. Я принимаю силу удара, пытаюсь ответить, но Тэйн уже исчезает из зоны досягаемости. Плавный поворот, уход под руку, низкий удар ногой, направленный в мой голеностоп.

Я пошатываюсь, но удерживаюсь на ногах.

Он не даёт передышки. Каждое движение – продолжение предыдущего, будто всё заранее выстроено в идеальную последовательность. Обманный выпад в рёбра. Настоящий удар в плечо. Резкий пинок, чтобы выбить равновесие. Шаг вперёд и тут же назад. Удар и мгновенное уклонение, ещё до того, как я успеваю дойти до конца движения.

Я пытаюсь поймать ритм, но его просто нет. Он не отвечает, он управляет. А я не успеваю даже дышать в такт.

Меняю стойку, пытаясь предугадать следующий ход, но он слишком быстр. Это уже не бой с человеком, это противостояние стихии. Ещё несколько мгновений: проверки, уклоны, удары, и ни один мой не достигает цели. Наконец он останавливается и отступает на шаг.

Я выдыхаю и сгибаюсь, упираясь ладонями в колени.

Тэйн слегка склоняет голову, руки расслаблены, взгляд холоден, словно всё это даже не разминка.

– Нужно поработать над защитой, – произносит он спокойно. – Теперь я хотя бы понимаю, на что ты способна, – пауза. – Пока что – ни на что.

Я вскидываю взгляд, злясь.

– И чему же вас учили в твоей деревне?

Челюсть сжимается. Я вытираю пот со лба, стараясь восстановить дыхание.

– Хватало, чтобы выжить, – отвечаю тихо.

Тэйн не меняется в лице.

– Недолго, – говорит он. – Не с такими навыками.

Я сжимаю зубы. Боль в руках разгорается сильнее, но я не отвожу взгляда.

Я не какая-то нежная девчонка, не знающая, как держать удар. Работа на земле требует силы. Выносливости. Упрямства. И всего этого у меня достаточно.

– Справлюсь, – говорю я. – Учи меня.

Его губы чуть подрагивают в намёке на улыбку, словно именно этих слов он ждал.

– Хорошо, – отвечает Тэйн. – Начнём.

Воздух тяжёл от запаха пота и стали. Кожа, металл, напряжение – всё пропитано следами чужих сражений. Каждый камень под ногами помнит бойцов, которые были сильнее меня.

Но теперь здесь я.

Не уверена, что заслужила это место. Но знаю одно – я не уйду.

– Недостаточно просто уметь бить, – говорит Тэйн. – Нужно уметь принимать удар.

– Я уже получала удары, – сжимаю кулаки.

– Не такие, – он едва заметно усмехается.

Он двигается. Первый удар неторопливый, точный, проверяющий. Я поднимаю руки, блокирую, переношу силу на себя. Легко. Следующий уже быстрее. Я снова ставлю блок, но сила пробивает его, боль отзывается по руке до самого локтя.

– Ты позволяешь мне пройти через защиту, – спокойно замечает Тэйн, отступая. – Настоящий противник не остановится после одного удара. Он будет давить, ломать, выматывать. Поэтому не просто принимай, а перенаправляй.

Он делает шаг вперёд и наносит новый, точный удар в рёбра. Я блокирую, но слишком резко, слишком жёстко. Удар выбивает меня из равновесия.

– Ещё раз, – Тэйн качает головой.

Я выпрямляюсь, перехватывая дыхание. Сердце стучит где-то в груди, пот стекает по спине, скользя по линиям татуировок, которых ещё недавно не было.

Всего несколько дней назад.

Как я дошла до этого?

Тэйн снова атакует. На этот раз я ставлю блок увереннее, под углом, перенаправляя силу, не пытаясь просто остановить.

– Уже лучше, – произносит он. – Но ты всё ещё слишком зажата. Защита – это не только сила, это движение, – он обходит меня по кругу, взгляд острый, изучающий. – Следи за плечами, не за руками.

Я сосредотачиваюсь, отслеживая каждый его шаг, стараясь уловить момент, когда удар только зарождается.

– Руки двигаются слишком быстро, – говорит он. – А вот грудь, стойка – вот где начинается атака. Там ты и читаешь намерение.

Киваю, дыхание сбивается, пот липнет к коже. Замечаю едва заметное движение его плеч – предупреждение, и всё же опаздываю. Удар достигает цели. Не со всей силой, но достаточно, чтобы меня отбросило назад.

Сквозь зубы вырывается короткое шипение.

Ты должна справиться. Ты обязана.

Я снова выпрямляюсь, принимаю стойку, но сомнение уже поднимается – знакомое и колкое.

Мне ведь не место здесь. Я должна быть дома.

Но дома больше нет.

И их тоже.

Резкий удар в рёбра возвращает меня в реальность. Я успеваю поднять руки, перехватываю удар, но дыхание всё равно сбивается.

– Всё ещё медленно, – спокойно говорит Тэйн, делая шаг назад.

Я резко выдыхаю, чувствуя, как злость поднимается изнутри. Не на него, а на себя.

– Ты колеблешься, – произносит он. – А именно колебание решает, устоишь ты или упадёшь.

Стискиваю зубы. Вален говорил то же самое. Боги, они что, тренируются вместе произносить это?

Я сглатываю, заставляя себя не опускать взгляд. Не могу позволить себе проиграть. Если не научусь, если не стану сильнее, то смерть моих родителей будет напрасной. Не только их, а всех, кто погиб той ночью, когда сожгли деревню.

– Ещё раз, – я сжимаю кулаки.

Тэйн коротко кивает. И снова двигается.

Вечером в столовой стоит привычный гул. За одним столом смеются, за другим говорят вполголоса. Звякают миски, стучат деревянные ложки. В воздухе густо висит запах жареного мяса, свежего хлеба и тушёных овощей. Я опускаюсь на скамью рядом с Лирой. Каждая мышца болит, ноги словно налились свинцом, плечи горят, а руки ноют от усталости. Тянусь к кружке, пальцы дрожат, едва заметно.

Лира молчит, наблюдая за мной, пока разрывает кусок хлеба пополам. Потом её взгляд скользит к моим рукам. Мне не нужно смотреть, чтобы понять, что она видит: под кожей проступают свежие синяки, тяжесть осела глубоко в костях после часов ударов, падений и блоков.

– Вид у тебя… неважный, – выдыхает она, качая головой.

– Приятно слышать, – тихо усмехаюсь, поднося ложку ко рту.

– Ты себя загоняешь, – Лира не улыбается.

Ничего не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать.

– Дай угадаю. Тэйн? – она отрывает новый кусок хлеба, глядя прямо.

Я издаю короткий звук, что-то между смешком и стоном.

Лира вздыхает, наклоняется чуть ближе и понижает голос:

– Ты не станешь сильнее, если надорвёшь себя раньше времени.

– У меня нет выбора, – делаю глоток воды, стараясь не выронить кружку из дрожащих пальцев.

Лира сжимает губы. Ответ ей явно не нравится. Она просто берёт хлеб и кладёт мне в руку.

– Ешь.

Поднимаю взгляд. Она не отводит глаз, не даёт отступить. Она права. Я тяжело выдыхаю, разминая шею, принимаю хлеб из её руки.

Лира всё так же смотрит внимательно, серьёзно, будто готовится сказать то, чего я не хочу слышать.

И наконец произносит тихо, но твёрдо:

– Ты не вернёшь их, если погубишь себя.

Слова бьют, будто кулак под рёбра. Неожиданно, глубоко, больно.

Я замираю.

Пальцы сжимают хлеб, дыхание застревает в груди. Несколько секунд я слышу только звуки вокруг: стук посуды, гул голосов, чьё-то тихое смеющееся эхо.

Но до меня это не доходит.

Сглатываю, чувствуя, как грудь сжимает, а в мыслях клубится что-то тёмное. Я знаю, что не смогу вернуть их. Знаю. Но если остановлюсь, если перестану идти вперёд, то не стану сильнее, не продолжу бороться… тогда зачем я вообще выжила?

Я ничего не говорю. Просто ломаю хлеб пополам, заставляю себя откусить, жую машинально, проглатывая сквозь ком в горле.

Лира молчит. Сидит рядом, не давая мне исчезнуть в тишине. Мы обе понимаем, что она права. Но я также знаю, что я не остановлюсь.

Откусываю ещё кусок. Хлеб становится тяжёлым, вязким и безвкусным.

Пока тишина не успела окончательно опуститься, на стол падает тень.

Я поднимаю глаза, передо мной стоит Вален. Руки скрещены, взгляд спокойный, как всегда, но от его присутствия воздух сжимается.

– Амара, – говорит он, коротко кивая. – С завтрашнего дня начнёшь приходить на тренировки раньше.

Я моргаю, проглатывая кусок.

– Раньше?

Он смотрит пристально, слишком точно, будто видит то, что я стараюсь скрыть.

– Ты учишься владеть стихиями, – говорит он. – Учишься сражаться. Но ты ещё не поняла зачем.

– Я знаю зачем, – выпрямляюсь, мышцы протестуют.

– Уверена? – Вален чуть склоняет голову.

Что-то в его голосе заставляет внутри похолодеть. Я открываю рот, чтобы возразить, но слова не приходят. Потому что правда в том, что я не думала об этом. Я просто борюсь, чтобы не чувствовать боль.

Он долго смотрит, словно видит, как внутри меня сражаются мысли. Потом спокойно говорит:

– Царство нуждается в тебе. Но понимаешь ли ты, почему?

Чувствую взгляд Лиры, но не оборачиваюсь. Ответ вроде бы прост. И в то же время – нет. Выдыхаю, сжимая пальцы вокруг кружки.

– Когда начнём? – спрашиваю я.

– На рассвете, – кивает Вален.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня с вопросом, который всё ещё висит в воздухе, тяжёлый и неразрешённый.

В эту ночь в казармах непривычно тихо. Я лежу, глядя в потолок. Всё тело ломит, руки налиты свинцом, но сон не идёт. И я думаю о том, что было прежде. До того, как мои руки начали бинтовать льняной тканью, а суставы саднило от ударов. До того, как я познала усталость, рождающуюся от магии. До того, как оказалась на арене, где приходится сражаться, хотя я никогда этого не хотела.

Когда ночи были наполнены мягкостью. Маминым голосом, тихо напевающим песню над миской с тестом. Запахом свежей земли, въевшимся в отцовскую одежду. Тёплым светом ламп, колеблющихся от вечернего ветра, просачивающегося сквозь щели в деревянных стенах.

Та жизнь кажется теперь чужой. Принадлежащей девушке, которой больше нет.

Я зажмуриваюсь, дышу медленно, пытаясь отпустить тяжесть, сжавшую грудь. И, наконец, сон забирает меня.

Солнце стоит высоко. Золотой свет разливается по полям, превращая пшеницу в медовые волны. Воздух пропитан запахом нагретой земли, сладостью спелого зерна и далёким ароматом свежеиспечённого хлеба, доносящимся из дома.

Небо бескрайнее, чистое, глубокое, с тонкими белыми полосами облаков, застывших в жаре. Цикады гудят размеренно, их ритм сливается с приглушёнными звуками деревни за полями. Птицы описывают круги в вышине, солнечные блики скользят по их крыльям, звонкие крики рассекают воздух.

Земля под босыми ногами тёплая и мягкая, рыхлая и насыщенная после посевного сезона. Я опускаю руки в почву, выдёргивая сорняки между ровными рядами. Пшеница колышется под лёгким ветром, катится золотыми волнами под солнцем. Листья овощных гряд широкие и сочные, сворачиваются по краям, плоды тяжелеют на лозах.

Позади раздаётся знакомый ритм: топор отца с глухим треском врезается в полено. Следом слышен скрип старой тачки: мать везёт свежие снопы собранного зерна к амбару.

Я стираю пот со лба, размазывая по коже пыль и землю, но не обращаю внимания.

Это – дом. Уверенность в смене сезонов, в земле, в работе, в самой жизни, что из неё рождается. Я поднимаю лицо к небу, чувствуя, как ветер охлаждает пот на спине. Я принадлежу этому месту.

Выпрямляюсь, вытягивая затёкшие мышцы. Солнце стоит высоко, горячее и ровное, поля колышутся под мягким ветром. И вдруг, вдали замечаю движение. Тёмная тень на фоне ослепительно-голубого неба. Я щурюсь, прикрывая глаза ладонью.

Гроза?

Чёрное облако надвигается на деревню, катится низко над холмами, двигаясь с пугающей точностью. Ветер меняется, принося прохладный поток. И всё же запах в нём чужой.

Что-то не так. Оно слишком низко. Слишком плотное. И движется слишком быстро. Холод пробегает по спине. Так не движутся бури. Так не ведёт себя ветер.

Пшеница вокруг шелестит, дрожит, будто пытается предупредить. Я делаю шаг назад, и солнечное тепло гаснет, будто кто-то заслонил свет. Облако приближается, расползаясь по небу, словно чьи-то чёрные пальцы тянутся к земле.

И тогда, сквозь дрожащую мглу, я вижу, что внутри него что-то движется. Что-то идёт. Чёрная масса несётся вперёд, перекатывается через холмы, словно живое существо.

А потом распадается.

Моё дыхание сбивается. Я вижу их. Сотни тёмных силуэтов прорывают небо, летят с пугающей, хищной грацией. Их крылья – огромные, кожистые, рёбра отчётливо проступают под плёнкой, прорезая воздух, как лезвия. Они не машут, как птицы. Они скользят, разрезая ветер с беззвучной, неестественной плавностью.

Они не просто чёрные, они поглощают свет, словно сотканы из самой тьмы. Мускулы перекатываются под кожей, тела созданы для силы.

Я вижу их лица. Острые. Жёсткие. Хищные.

Длинные морды усеяны рядами зазубренных клыков, сверкающих в лучах солнца. Когда они раскрывают пасти, они тянутся слишком широко и внутри виден второй ряд тонких, иглообразных зубов. Их глаза вспыхивают красным. Сознательные. Охотящиеся. Живые.

Они пикируют вниз, стремительно, тяжело, прижимая крылья, падают на деревню, словно метеоры. Ветер свистит, режет воздух, прижимая пшеницу к земле. И тогда до меня доходит звук.

Вой.

Пронзительный, режущий, неестественный.

Неправильный.

Звук прорывает небо, дрожью отдаётся в груди, скребёт по внутренней стороне черепа, будто пытаясь вырваться наружу. Звук, созданный, чтобы остановить дыхание.

Первое существо обрушивается на деревню. И мир, который я знала, начинает умирать.

Я рывком поднимаюсь, хватая воздух, вся в холодном поту. Грудь тяжело вздымается, сердце бьётся так яростно, будто пытается пробить грудную клетку. В казармах тишина, лунный свет ложится на пол тонкими полосками. Я прижимаю ладони к глазам, возвращая себе ощущение реальности.

Я здесь.

Не в полях. Не в деревне. Не там, где всё кончилось.

Пальцы дрожат, когда провожу ими по влажным волосам. Хотя бы в этот раз я не закричала. Остальные всё ещё спят.

Это был всего лишь сон. Нет, кошмар. Тот же. Или почти. Потому что в этот раз я видела их.

Тварей.

Как их крылья рассекали небо, как глаза пылали, пока они падали вниз. Я видела, как первая из них ударила в деревню. До криков. До конца всего.

Я сглатываю, стараясь дышать ровнее, разжимая сведённые кулаки. Это не было по-настоящему. Но я до сих пор слышу их вой. И всё ещё чувствую, как режет кожу ветер.

Утренний воздух прохладен, последние тени ночи ещё цепляются за форпост, пока я направляюсь к кабинету Валена. Вокруг тихо. Обычный шум просыпающихся солдат ещё не добрался сюда. Небо постепенно светлеет: глубокий синий сменяется первыми проблесками золота, рассвет медленно поднимается над горизонтом.

Я вхожу без стука. Внутри полумрак, свет проникает только через высокие узкие окна у дальней стены. Лучи рассвета ложатся золотыми полосами на полки, заставленные книгами и свитками. В воздухе стоит запах пергамента, вперемешку с чем-то землистым, терпким и чужим.

Вален стоит у тяжёлого стола посреди комнаты. На столе стоит чайник, от которого поднимается пар. Вален не поднимает взгляда, просто наливает вторую чашку и подвигает её ко мне. Я моргаю, глядя то на него, то на чашку.

– Крепкий, – говорит он. – Похоже, тебе не помешает.

Приподнимаю бровь, подхожу ближе и обхватываю тёплую керамику ладонями. От чашки поднимается густой пар, аромат насыщеннее, чем у любого чая, что я пробовала раньше. Резкий, почти горький. Я делаю глоток. Обжигает.

Кашляю, чувствуя, как горло сжимается от жгучего вкуса, и морщусь прежде, чем успеваю сдержаться.