Текст книги "Пробуждение стихий (ЛП)"

Автор книги: Бобби Виркмаа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)

И последним стоит Аурен, бог Воздуха. Его силуэт лёгок, одежды будто движутся от неощутимого ветра, голова чуть склонена, как у того, кто слушает неведомый шёпот. Контуры тела расплываются, не от времени, а от движения, словно ветер проходит сквозь него. Кажется, он может исчезнуть в любую секунду. Или, может быть, никогда по-настоящему здесь и не был.

По коже пробегает дрожь. На мгновение мне кажется, что воздух вокруг действительно сдвинулся, едва тронув лианы.

Я делаю шаг вперёд. Подол брюк скользит по мху и камню. Пальцы дрожат, когда я опускаюсь и касаюсь рукой основания статуи там, где ступни Саэлы соединяются с землёй. Камень под моей ладонью холодный, твёрдый и устойчивый, как она сама.

Я склоняю голову, закрываю глаза. Утро неподвижно, но внутри будто что-то сдвигается, словно дверь, долго запертая, приоткрылась на щёлку. И впервые за, кажется, вечность я позволяю себе говорить с богами.

– Саэла… я злюсь. Я полна боли, и не знаю, куда её деть. Не знаю, как отпустить. Не знаю, как продолжать идти, чтобы это не сломало меня пополам.

Под ладонью что-то шевелится, лёгкое тепло, еле ощутимое. Словно сама земля шепчет:

«Ты не одна в своём горе».

Но затем ощущение меняется. Это уже не просто тепло. Под пальцами рождается глухой, древний гул. Живой. В голове звучат голоса. Два женских, два мужских, переплетённые, как корни, пламя, ветер и вода.

«Ты не одна в своём горе».

«Мы видим тебя, Духорождённая».

«И скорбим о том, что было утрачено».

Пауза. Потом один голос, низкий, глубокий, может, огонь, а может, воздух:

«Но знай – путь света не прорастает без цены. Жертва – его семя».

Я отдёргиваю руку, ошеломлённая, будто обожглась. Смотрю на статую, на каменные стопы Саэлы и жду, что они пошевелятся. Мир словно задерживает дыхание вместе со мной. Я прижимаю ладонь к груди, стараясь унять бешеный стук сердца. Эти голоса не воображение.

Моргнув, чувствую, как глаза горят. От удивления, благоговения и боли вперемешку. Медленно опускаюсь на колени, боясь, что любое громкое движение разрушит тишину.

Их слова продолжают звучать в голове, теперь мягче, как камни, обточенные рекой:

«Ты не одна в своём горе. Путь света не прорастает без цены. Жертва – его семя».

Слёзы катятся по щекам, потому что впервые я чувствую, что меня видят. По-настоящему. Кто-то, кто древнее времени.

– Амара?

Во второй раз за это утро я вздрагиваю, вскрикиваю и резко подскакиваю на ноги. Оборачиваюсь, сердце всё ещё бешено колотится, и вижу Тэйна, стоящего всего в нескольких шагах. В его взгляде проскальзывает тревога.

Конечно, это он.

Почему всегда он? Всегда тот, кто застаёт меня в такие моменты – разбитую, уязвимую, пойманную на мягкости, которую я так стараюсь спрятать.

Я торопливо вытираю щёки тыльной стороной ладони, будто могу стереть следы, и натягиваю улыбку. Она выходит неловкой, напряжённой.

– Всё хорошо, – говорю, потому что это проще, чем правда.

И в тот же миг понимаю, что он ведь даже не спросил, как я.

Прекрасно.

– Прости, если напугал, – произносит он, чуть приподняв брови. – Я увидел тебя здесь. Рано ещё, – он задерживает взгляд. – Ты в порядке?

Киваю слишком резко, надеясь, что этого хватит, чтобы убедить его. Но получается только хуже. Теперь ясно, что я совсем не в порядке. Горло перехватывает, сердце всё никак не успокоится.

Боги Стихий только что говорили со мной. Не в знаках, не во сне, а голосами. Настоящими.

Как я могу быть в порядке?

Но я продолжаю кивать и позволяю тишине лгать за меня. Сказать это вслух – значит признать, что всё это действительно произошло.

Я сцепляю руки за спиной, прячу дрожь в пальцах, пытаюсь вернуть себе видимость спокойствия. Примирить невозможное: то, что Боги Стихий говорили со мной, с обычной человеческой реальностью, что передо мной стоит Тэйн. Живой. Настоящий. С плотью, дыханием и внимательными глазами.

– Да, да, – быстро говорю я, слишком отрывисто, с натянутой улыбкой. – Правда, всё в порядке. Просто решила пройтись, насладиться утренней тишиной.

И, пытаясь поскорее сменить тему, добавляю чуть слишком бодро:

– А ты что так рано не спишь?

Он улыбается. Не привычной осторожной полуулыбкой, какую я привыкла видеть на тренировках, а настоящей, тёплой и живой. И я на мгновение теряю дыхание. Это тепло – редкость, почти драгоценность за всё время, что я здесь. Как луч солнца, пробившийся сквозь облака.

– Я всегда встаю раньше всех, – тихо отвечает он. – Это единственное время, когда можно позволить себе немного покоя.

ТЭЙН

Ей меня не провести. Слишком поспешная улыбка. Слишком нарочито лёгкий голос. И руки, сцепленные за спиной, будто она удерживает ими что-то, что не должна показать.

Я не задаю вопросов. Просто улыбаюсь.

На её лице мелькает тень удивления, словно она не ожидала этого. Похоже, она поняла, что я не из тех, кто улыбается просто так.

– Я всегда встаю раньше всех, – говорю я. – Это единственное время, когда можно позволить себе немного покоя.

Она кивает, не отвечая. Между нами ложится пауза. Её взгляд снова и снова возвращается к статуе за спиной, Саэле, Богине Земли. По её ногам тянется мох, черты лица сглажены временем.

Я проходил мимо этих статуй десятки раз. Никогда не придавал им значения. Но сейчас чувствую, что здесь что-то произошло. Вижу это по Амаре. По тому, как она стоит, как сдерживает дыхание, будто собирается выдержать удар.

На миг я замираю. Не из равнодушия. Наоборот. Она – Духорождённая. И груз, который ей достался, сломал бы любого другого. Моя задача не только учить её, но и не дать ей пасть под этим весом.

Я делаю шаг ближе, осторожно, чтобы не спугнуть.

– Предпочтёшь тишину или компанию? – спрашиваю я.

На её лице вспыхивает искреннее удивление, теперь уже без сомнений. И мне приходится удержать уголки губ, чтобы не позволить себе улыбнуться шире. Похоже, я всё-таки смог её удивить.

Военачальник. Оружие. Недосягаемый.

Она не ошибается. Но и не совсем права.

– Эм… хорошо, – отвечает она тихо, чуть неуверенно, но без отстранённости.

Я киваю, позволяя мягкой улыбке тронуть губы. Не властной, не резкой, а примиряющей. Затем указываю на тропу, ведущую прочь от храма, оставляя ей пространство, если захочет идти рядом.

Мы идём молча. Не потому, что сказать нечего, а потому что тишина не тяготит. За это время я понял: она умеет говорить долго, увлечённо, но и в молчании ей тоже спокойно.

А я привык к тишине. Я научился оставлять пространство для других, чтобы они могли говорить или, если нужно, просто дышать рядом. Так я читал людей: мужчин, что прятали ложь за красивыми словами, – полезное умение в политике. Солдат, что приносили с войны то, о чём невозможно рассказать.

Тишина вытягивает правду лучше любых слов.

И, если честно, молчание проще.

И безопаснее.

Я украдкой смотрю на неё. Амара уже не такая худая, как была в первые недели после прибытия. Острые линии лица смягчились, сила возвращается. Она ест – я слежу, чтобы так было. Даже когда не рядом, всегда есть те, кто смотрит за ней вместо меня. Но тени под глазами всё ещё остаются. То ли от недосыпа, то ли от той тоски, что живёт глубоко внутри.

Какое бы пламя в ней ни горело, пока оно лишь тлеет.

Но я вижу, что оно живо.

Тихое, но не угасшее.

Она всё ещё скорбит. Конечно. Но поднимается каждое утро, тренируется, учится, сражается. И, клянусь богами, этого достаточно.

Я снова краем глаза ловлю её. Она идёт чуть сгорбившись, взгляд опущен, будто часть её осталась там, в храме. Хочется сказать что-то простое. Что у неё получается. Что я это вижу. Что она не одна.

Но слова не слушаются – слишком непривычные, слишком… личные.

Поэтому я выбираю безопасное.

– Вален говорил, ты уже владеешь всеми четырьмя стихиями. Они тебе подчиняются.

Она вдруг громко смеётся. Неожиданно, с каким-то срывом, а потом в ужасе зажимает рот ладонью. И, к собственному удивлению, я чувствую, как в груди поднимается тепло. Улыбаюсь.

– «Владею» – это слишком сильно сказано, – отвечает она, опуская руку, в голосе всё ещё слышится смех. – Но вызывать их я уже могу. До «владею» мне пока далеко.

Она снова смотрит вперёд, следя за неровной дорогой под ногами. Мы идём по форпосту без цели. Каменные проходы сменяются дворами, покрытыми мхом. Арки, увитые плющом, ведут к тренировочным полям, где ещё блестит утренняя роса. Лёгкий ветер шевелит кроны, неся запах пепла и сосны. Амара оборачивается. Я ловлю её взгляд и замираю.

Её глаза – глубокие, тёплые, цвета коры старого дуба у озера. Цвета потёртой кожи седла Ксэрота. Цвета шоколадного пирога, который моя мать пекла мне на день рождения, пока…

Я моргаю, резко выталкивая воспоминание.

– Иногда, кажется, мои эмоции берут верх, – говорит она тихо и отводит взгляд. – Мне всё ещё тяжело после смерти родителей.

На последнем слове её голос чуть ломается. Боль прорывается на поверхность, быстрая, острая, и тут же исчезает, утопленная усилием привычки. Мне хочется коснуться её руки. Просто, чтобы она знала, что я понимаю. Что я тоже знаю, каково это – потерять.

Но я оставляю руки в карманах.

– Думаю, из-за этого мне трудно быть рядом со стихиями. Чувствовать их, как говорит Вален. Потому что я до сих пор… – она смотрит под ноги, не договаривает. Но я понимаю.

Я знаю, что она хотела сказать.

Потом она поднимает взгляд. И я снова замираю от глубины её глаз, от того понимания, что таится в них. От света, который вчера едва мерцал, а сегодня горит чуть ярче.

– Думаю, у меня получится, – говорит она. – И со стихиями, и с эмоциями тоже, – Амара улыбается. И теперь улыбка действительно касается глаз.

Что-то у меня в груди сдвигается. Эта улыбка делает со мной то, к чему я не был готов. И я молча даю себе обещание, тихое, но твёрдое.

Я постараюсь быть лучше. Не только как наставник, готовящий её к битве. Буду говорить с ней. Слушать. Следить, чтобы она не сгорела под всем этим.

Может, я смогу быть для неё не только щитом.

Может смогу быть другом.

АМАРА

Сегодня ещё один беспощадный день тренировок. Мы на открытой площадке для спаррингов, и хоть весна только началась, солнце палит так, будто хочет выжечь решимость из самих костей. Пот липнет к коже, а каждая мышца болит.

Наконец, Тэйн даёт команду на перерыв и кивает в сторону деревьев. Моё тело буквально вздыхает от облегчения при мысли о прохладной тени и воде. Мы уходим к краю поля и опускаемся на скамью под кронами. Я поднимаю кувшин. Листья над нами лениво шелестят, а единственные звуки – это ветер и тихий плеск воды.

Потом Тэйн вдруг говорит:

– Каким было место, где ты выросла?

Я замираю, пальцы застывают на горлышке кувшина. Смотрю на него, а он всё так же сидит спокойно, глядя вдаль, совсем не похожий на того вождя, что изматывает меня на тренировках. Странно просто сидеть вот так, разговаривать, без приказов и заданий. Кажется, у нас ещё не было ни одной подобной минуты.

– Тихим, – говорю после короткой паузы. – Маленькая деревня, далеко от больших городов. Поля, кипарисы, скалы, – я усмехаюсь. – Честно, я проводила больше времени, карабкаясь по ним, чем дома.

– Не удивительно, – он чуть приподнимает уголок губ.

– Я была ужасным ребёнком, – пожимаю плечами.

– Похоже, не всё изменилось, – на этот раз он действительно улыбается.

Я закатываю глаза, но сердце всё равно делает глупое – бьётся чуть быстрее.

– А родители? Какие они были? – спрашивает он.

На мгновение мне хочется отшутиться, спрятаться за лёгким ответом, будто он не коснулся самого больного. Почему ему вообще интересно? Но Тэйн молчит, не торопит. Просто сидит рядом, неподвижный, спокойный, а между нами только шелест листвы и далёкий звон металла от тренировочного поля.

С тех пор, как их не стало, я почти ни с кем о родителях не говорила. Только с Лирой.

Глубоко выдыхаю и слова сами начинают складываться.

– Отец был фермером, – наконец произношу я. – Выращивал пшеницу, ячмень… всё, что могло пережить смену времён.

Он был спокойным, немногословным, всегда в движении, всегда сосредоточенным на земле. И вместе с этим воспоминанием внутри что-то разворачивается, мягко, почти успокаивающе.

– Я могла болтать без остановки, пока он работал. Он никогда не говорил мне замолчать. Просто кивал, будто слушает, даже если и нет.

Тэйн тихо хмыкает, низко, задумчиво.

– А твоя мать?

Боль приходит первой, острая и пустая… и лишь потом за ней поднимается тепло. Но и оно с привкусом потери.

– Она была… всем, – говорю я. Слова даются легко, но звучат тяжело. – Яркая, упрямая. Никогда не отступала в споре и всегда оставляла за собой последнее слово. Я быстро поняла: с ней проще согласиться сразу.

– Это многое объясняет, – Тэйн выдыхает сквозь нос, почти усмехаясь.

– Замолчи, – толкаю его локтем.

– Продолжай, – его усмешка становится чуть шире.

Я качаю головой, но говорю дальше, потому что, пока говорю о них, они будто живы.

– Она учила меня сражаться, – тихо произношу я. – Не мечом. А словами. Учила быть острой, отстаивать себя, – улыбка гаснет, становится мягче, печальнее. – Она верила, что голос тоже оружие.

Ветер шелестит листьями, проходит мимо, как дыхание. Тэйн молчит долго, потом говорит:

– Кажется, она была женщиной, которую я бы уважал.

Я поднимаю на него взгляд и внутри что-то меняется. Потому что он говорит это не ради вежливости. Он действительно так думает. Я сглатываю. Голос срывается на шёпот:

– Да. Думаю, она бы тебе понравилась.

В его глазах мелькает движение, словно он принимает эти слова и оставляет их при себе.

Птицы поют где-то рядом, их щебет пронзает тишину, как лёгкий и ясный звук. И я благодарна ему за то, что можно отвести взгляд от мужчины рядом, который, вопреки всему, решил поговорить.

– У тебя есть братья или сёстры? – спрашивает он.

Я удивлённо смотрю на него, но он не встречает взгляда, а смотрит вверх, в небо, где лениво плывут облака.

– Нет, – тихо отвечаю. – Я единственная.

Тэйн кивает, словно в этом находит ответ на вопрос, который не произнёс вслух.

Уголки моих губ поднимаются сами собой.

– Но Лира, – говорю я, – всегда была для меня как сестра.

– Лира предана тебе до конца, – взгляд Тэйна смягчается.

– Да. Всегда была, – киваю я.

– Как вы познакомились? – он переводит взгляд на тренировочные круги, затем снова на меня.

Я улыбаюсь шире, качая головой.

– Мы не знакомились. Мы просто… всегда были рядом. Одно детство, одна деревня, те же поля, те же бесконечные шалости и попытки не попасться взрослым.

– Вполне представляю вас двоих, – он слегка поднимает бровь, а я смеюсь.

– Я тогда была полным ураганом. А она – той, кто вытаскивала нас из бед. Я придумывала глупости, она вздыхала и всё равно шла за мной. А потом, когда всё оборачивалось катастрофой, именно она выручала нас.

Тэйн тихо усмехается.

– Она всегда такая, – говорю почти шёпотом. – Громкая. Быстрая. Несгибаемая, – делаю вдох и тише добавляю: – Я думала, она не знает страха. Но теперь понимаю, что просто боится потерять тех, кого любит.

Тэйн молчит, задумчиво глядя в сторону. Потом говорит:

– Понимаю, почему она осталась.

– Почему? – я поворачиваюсь к нему, приподнимая бровь.

– Потому что ты поступила бы так же, – он встречает мой взгляд.

От его уверенности у меня на миг перехватывает дыхание. Мы сидим молча, и эта тишина кажется правильной. Но потом всплывает воспоминание.

– В нашей деревне был один мальчишка, – начинаю я.

Тэйн переводит взгляд на меня, ожидая продолжения.

– Мы были детьми. Лет по семь-восемь. Он был старше, крупнее. Любил дразнить младших, а особенно меня, – усмехаюсь, качая головой. – Как-то раз он украл у меня мамин браслет. Самый обычный, но он был её. Он размахивал им передо мной, смеялся, подначивал забрать обратно, – я помню, как мои кулаки сжались, как от стыда и злости горело лицо. – И вот, когда я уже собралась броситься на него, появилась Лира.

– И что она сделала?

– Выбила из него дурь, – улыбаюсь я.

Он всё же реагирует, губы чуть приоткрываются, будто он пытается сдержать смех, но уголки всё равно дрогнули. Тэйн явно проигрывает эту битву.

– Она была меньше его. Даже меньше меня. Но ей было всё равно. Повалила его с ног и колотила, пока тот не заревел.

– Надо запомнить, что с ней лучше не ссориться.

– О, ты уже в её чёрном списке, – говорю ухмыляясь. – Просто она пока держит себя в руках.

Он действительно смеётся, тихо, низко, по-настоящему. И, боги, этот звук… делает что-то со мной. Что-то тёплое. Опасное.

Я трясу головой, пытаясь отогнать это чувство.

– Она заставила его извиниться и вернуть браслет. А потом, чтобы он запомнил наверняка, пнула его в голень и сказала, что, если он хоть раз посмотрит на меня криво, то она закопает его в пшенице.

– Верю охотно, – Тэйн тихо хмыкает, взгляд его скользит к тренировочной площадке, где Лира занимается с новобранцами.

Я выдыхаю, позволяя воспоминанию осесть тёплым откликом где-то под сердцем.

– Она всегда такая. Если кто-то идёт против меня – значит, и против неё. А если я нуждалась в помощи… – делаю паузу. – Она была рядом.

Я чуть склоняю голову, глядя на него.

– В этом вы похожи.

Челюсть Тэйна едва заметно напрягается, но он не встречает моего взгляда.

Тишина натягивается между нами, и я даю немного времени, прежде чем нарушить её.

– А у тебя? – спрашиваю тихо. – Есть братья или сёстры?

– Ровена, – отвечает он. – Старше меня. Теперь жената, так что у меня как будто две сестры.

– У тебя есть сестра? – и просто смотрю на него, пытаясь совместить это с образом, который знаю. Тэйн. Младший брат. Это никак не укладывается в привычную картину. Военачальник, воин, человек, несущий на плечах вес целого мира.

Но ведь он не только это. Он ещё и брат.

Я качаю головой, выдыхая с лёгким неверием.

– Никогда бы не подумала, что у тебя есть… семья. Ты просто такой… Воитель до мозга костей.

Когда слова слетают с губ, я понимаю, как глупо это звучит, хоть и правда. Все ведь откуда-то родом.

– Ты думала, я просто вышел из огня? – усмехается он.

– Иногда кажется, что именно так и есть, – фыркаю я.

На губах у него появляется тень улыбки, а в глазах искра тихого веселья.

– Я бы хотела познакомиться с ней, – говорю прежде, чем успеваю остановиться.

– Она бы к тебе отнеслась с симпатией.

Что-то мягко шевелится в груди. Поднимается медленно, тепло, как чувство, которому лучше не давать имени.

Я закапываю его глубже. Прежде чем оно укоренится.

Потом его голос меняется:

– У меня был брат.

Я чувствую перемену прежде, чем он произносит имя. Как пальцы чуть напрягаются, как плечи замирают под кожей и ремнями.

– Кастиэль.

Он говорит это негромко. Будто имя давно не звучало вслух. Но в нём – всё, что нужно понять.

– Был? – я поворачиваюсь к нему, нахмурившись.

– Погиб, когда мне было восемнадцать. На войне, – слова падают тяжело, будто камни в грудь. Он не смотрит на меня. Взгляд устремлён куда-то вдаль, лицо непроницаемо. Голос ровный, отточенный и лишённый эмоций.

И я вижу не только вес власти на его плечах, но и боль под этой бронёй. Ту, что строит стены и называет их силой. Мне никто не говорил, что у него был брат. И Тэйн… Тэйн не из тех, кто делится прошлым. Никогда.

Теперь я вижу тишину иначе. Она имеет форму утраты. Историю, выжженную под кожей. Не просто воин. Не просто военачальник.

Брат.

Мальчишка, потерявший слишком многое, слишком рано.

Я должна бы что-то сказать. Но что можно сказать тому, кто не хочет жалости, не верит в утешения и знает, что легче уже не станет? Поэтому просто молчу. Остаюсь сидеть рядом с ним. Позволяю тишине удерживать весь этот вес. Позволяю пониманию заполнить пространство между нами.

А потом, прежде чем успеваю остановить себя, прежде чем осознаю, как голос становится мягче, тише, настоящим, я спрашиваю:

– Каково это?

– Что именно? – Тэйн переводит взгляд на меня, в его глазах вспыхивает любопытство.

– Быть лидером целого мира? – я смотрю вперёд, словно ответ может скрываться где-то за полем.

Вопрос повисает в воздухе, слишком серьёзный для разговора между тренировками, слишком глубокий для случайной беседы. Но он не уходит от него. Не парирует привычной сухой насмешкой.

– Здесь нет места сомнениям, – произносит Тэйн наконец.

Голос у него спокойный, но каждое слово выверено, как будто он перебирает внутри себя годы ответственности и отбирает лишь то, что можно озвучить.

– Нет права на ошибку, – продолжает он. – Нельзя быть неуверенным, нельзя колебаться, нельзя позволить себе слабину, потому что если оступлюсь я, заплатит весь мир.

Он чуть сильнее сжимает кувшин в руке, едва заметная трещина в его безупречной сдержанности. Я смотрю не на слова, а на него. На то, как он дышит в этой тишине. На тело, привыкшее к тяжести власти.

– Звучит… – я запинаюсь. – Одиноко.

Его челюсть напрягается, и он отвечает:

– Что есть, то есть.

– Это не ответ, – хмурюсь я.

Он бросает на меня взгляд, серо-стальной, непроницаемый.

– Это единственный ответ, который у меня имеется.

И я понимаю, что это правда. Он не жалуется, не ищет сочувствия. Просто говорит, как есть о бремени, о его форме, о тишине внутри.

Я тихо выдыхаю, глядя на солдат, сражающихся в соседних кругах.

– Думаю, именно поэтому люди тебе верят, – шепчу я.

Тэйн не отвечает. И я продолжаю:

– Они знают, что ты не подведёшь, – говорю я. – Потому что ты просто не позволишь себе этого.

Его пальцы чуть напрягаются на кувшине. На лице мелькает что-то быстрое, неуловимое. Потом он выдыхает, спокойно, почти беззвучно.

– Может быть.

Он остаётся сидеть рядом, всё такой же неподвижный, но ощущение другое. Не потому, что он заговорил, а потому что теперь я вижу его.

Не военачальника. Человека под этой ролью.

– Ты ведь не родился военачальником, – тихо замечаю я.

Его взгляд сразу поворачивается ко мне, острый, внимательный.

– Ты всегда говоришь всё, что думаешь?

– Я же предупреждала, мама учила меня не молчать, – я чуть улыбаюсь.

Тэйн качает головой, и на его губах появляется короткий, живой смешок.

Сердце у меня сбивается на пол удара. Я делаю вид, что не замечаю, поднимаю голову и смотрю в небо, где два дракона пересекают утренний свет и исчезают за стенами форпоста.

– А кем ты хотел быть? – спрашиваю тише. – До войны. До всех этих обязанностей.

Он молчит. На миг кажется, что не ответит, снова уйдёт за свои стены. Но потом произносит:

– У меня не было времени чего-то хотеть, – голос спокойный, ровный, как будто он просто констатирует факт.

От этих слов что-то сжимается у меня под рёбрами. Я поворачиваюсь к нему всем корпусом, подгибаю ногу, но он всё так же смотрит вперёд, собранный и невозмутимый.

Только в его спокойствии теперь чувствуется трещина, тонкая, почти неуловимая.

– До смерти брата, – говорит он негромко, – именно он должен был стать военачальником. Кастиэль был наследником.

Пауза.

– А я просто готовился стать солдатом. Воином. Не больше, – его пальцы едва заметно двигаются, но я успеваю заметить. – Потом его не стало.

В голосе нет ни дрожи, ни горечи, но тишина после этих слов режет воздух.

– А Ровена… она была следующей по праву. Но к тому моменту уже была связана с Сэрой. Сэра принадлежала Дому Найхар, одной из старших семей Водного Клана. Всё оказалось… непросто.

Он делает медленный вдох и выдыхает.

– Я знал, что она не хочет титула, хоть и не колебалась, когда пришла её очередь. Поэтому предложил взять это на себя, – короткая пауза, новый вдох. – Мы думали, у нас будет время. Но отец заболел.

– Заболел? – я моргаю, ошеломлённая.

Челюсть Тэйна чуть напрягается, но голос остаётся спокойным:

– У него началась… «печаль сердца».

Слова ложатся мягко, как пепел, но прилипают к каждому вдоху.

– Болезнь ослабила его. Сделала неспособным править, – губы Тэйна сжимаются, словно каждое слово на вкус горькое. – Так что обязанность легла на меня. Намного раньше, чем должна была.

Я смотрю на него, на чёткий изгиб его подбородка, на это хладнокровие, слишком ровное, слишком отточенное, чтобы быть настоящим. Он рассказывает, словно чужую историю. Без боли. Без сопротивления. Без выбора. Просто как факт. Что-то, что свалилось на него без предупреждения, без права сказать «нет».

– И всё? – тихо спрашиваю я. – Один день ты был воином, а на следующий стал лидером целого народа?

– В Огненном Клане, – отвечает он ровно, – нет места сомнениям.

– Кажется, там вообще мало для чего есть место.

– Верно, – на его лице дёргается мышца.

Ветер проходит сквозь ветви, шелестит в высокой траве вдоль старых каменных стен форпоста. Но он несёт в себе не только воздух. Что-то невысказанное висит между нами.

Я задумываюсь, что это значит – потерять брата. Потерять отца не смертью, а медленным угасанием. Получить власть, как оружие, всё ещё мокрое от крови. Не иметь времени ни на горе, ни на сомнение. Никогда не спрашивать, чего я хочу, потому что ответ всегда один – что нужно.

Передо мной всё отчётливее вырисовывается образ мальчишки, которому не дали быть никем, кроме Военачальника, теперь заключённого в тело мужчины, несущего этот груз.

Небо уже тяжелеет от золота заката, тени башен тянутся по каменным стенам, как следы времени.

Мы сидим на скамье. Тэйн рядом, надёжный, спокойный, до странного знакомый, будто я знала его всегда.

И он говорит. О нём самом. Фрагменты его прошлого складываются один за другим, вырисовывая всё более чёткий образ того, кем он стал и какой путь прошёл. Но одного звена не хватает. Я понимаю это не сразу, лишь через мгновение осознаю, чего именно он не сказал. Он упомянул отца, брата, сестру. Но не её.

Не мать.

Может, я и должна спросить. Хочу спросить. Но не делаю этого. Если бы он хотел рассказать, то рассказал бы.

Я не знаю, что с ней случилось. Не по-настоящему. Только слухи. Шёпоты, бродящие по военным лагерям, пересуды в залах при дворе, истории у костров, рассказанные солдатами и странниками. Но никто не знает истины.

Кроме Тэйна. И тех, кто у него остался.

Интересно, сколько в нём самом родилось из того, что случилось с ней?

Тэйн встаёт, стряхивая пыль с ладоней, и ставит кувшин на землю. Смотрит на меня, чуть приподняв брови:

– Возвращаемся. Работы много.

А потом, будто между нами не было только что первой настоящей беседы, не о войне и не о магии, добавляет:

– Заберу тебя после ужина. Сегодня начинаем уроки стратегии, – его голос снова сдержан и отточен. – Большинство воинов учатся этому годами. У нас такой роскоши нет.

ТЭЙН

Что, блядь, только что произошло?

Ещё минуту назад мы просто тренировались, холодный воздух кусал кожу, весенний ветер шевелил траву у ног, а в следующую я уже выкладываю ей всю свою грёбаную жизнь.

Я не собирался говорить. Хотел лишь задать пару вопросов. Простых. Тактических. О её деревне. О семье. О детстве. Хотел понять, кто она под всей этой яростью и упрямством, чтобы лучше знать, как с ней работать.

С тех пор как она появилась на форпосте, она вся само напряжение и сдержанность. Потерянная, не собранная. Что неудивительно. С учётом того, в каком она была состоянии, когда прибыла… с учётом всего… любой бы почувствовал себя выбитым из реальности, узнав, что именно он – последняя надежда на спасение мира.

Она скорбит. Её штормит. И всё же она приходит каждый день. Рвётся, падает, поднимается. Продолжает идти вперёд.

Так что да. Я подумал, что, может, стоит немного отпустить. Добавить мягкости. Проявить интерес. Напомнить ей, что она не только Духорождённая, вписанная в карты войн и древние пророчества.

Я думал, если задавать правильные вопросы, показать, что слушаю, она начнёт доверять.

Только это. Просто расчёт.

Я не собирался открываться в ответ. Не собирался раздавать части прошлого, будто они ничего не значат. Не собирался произносить имя Кастиэля. Не собирался говорить о болезни отца. И уж тем более почти заговорить о ней.

Боги.

Я не говорю об этом.

Я вообще ни о чём не говорю.

Но она просто сидела, внимательная, настоящая и слова сами хлынули. Будто именно ей я всё это время хотел рассказать. И теперь сказал слишком много.

Я хотел, чтобы она доверяла мне, чтобы я мог подготовить её к войне. Не потому, что мне нужно, чтобы она понимала меня. Не потому, что я хотел вспомнить мальчишку, который жил до того, как долг и смерть превратили меня в… это.

Мне нужно отстраниться. Собраться. Вернуть контроль.

Потому что то, что происходит между нами, – опасно.

И всё же… рядом с ней я будто забываю, как хранить тишину.

Она направляется к казармам. В её походке лёгкость, уверенность, чуть заметное покачивание бёдер. Форма солдата сидит на ней слишком хорошо.

Твою маааааать.

Я сжимаю зубы и резко отвожу взгляд.

Хватит.

Мотаю головой, будто пытаюсь вытряхнуть из неё ненужные мысли.

Три глубоких вдоха. Этого должно хватить.

Раз. Два…

– Эй, брат.

Тяжёлая ладонь ложится мне на плечо, и я дёргаюсь.

– Да чтоб всех богов… – выдыхаю и автоматически тянусь к клинку у бедра. Пальцы касаются рукояти, прежде чем я узнаю̀ голос. Резко оборачиваюсь, нахмурившись.

Риан стоит за мной. Руку уже опустил. Брови чуть приподняты, то самое выражение, слишком знакомое. Внимательный. Вычисляющий.

Осуждающий.

– Остынь, – спокойно произносит он. – Чего ты такой напряжённый?

Дерьмо.

Риан замечает всё. Всегда.

А я… Я, который никогда не теряет самообладания, не смогу сейчас солгать. Всё, наверное, уже написано у меня на лице.

– Не подкрадывайся, – скрещиваю руки на груди, сжимая челюсть.

Он хмыкает, тихо, почти задумчиво. Всё ещё изучает. Слишком проницателен, как всегда.

Вот в чём его особенность. Он говорит редко, но каждое слово попадает точно в цель.

– Ты смотрел на неё, – он склоняет голову.

Я молчу.

– Ты вздрогнул, Тэйн, – он чуть приподнимает бровь.

Боги, мать его.

– Она – моя ответственность! – вырывается у меня резче, чем хотелось.

Риан смотрит прямо, глаза холодные, внимательные, не отпускающие.

– Сядь, – говорит он.

Не просьба. Приказ. Лишь братья могут говорить со мной так. По крайней мере, когда поблизости нет солдат.

Я тяжело выдыхаю и всё же опускаюсь на скамью. Ту самую, где несколько минут назад сидел с Амарой. Чувствую себя так, будто проиграл бой, в который даже не собирался вступать. От Риана не спрячешься.

Он садится рядом, плавно, с привычной для него мягкой силой, словно движется не человек, а поток воды. Совсем в его духе. Он молчит. Просто сидит, локти на коленях, взгляд устремлён вперёд. Даёт мне возможность сказать хоть что-то.

Я не пользуюсь ею.

Наконец он произносит, тихо, ровно, тоном, от которого не увернёшься:

– Она тебя задела.

Я сжимаю губы, потом говорю:

– Она Духорождённая. Это неизбежно.

– Не в таком смысле.

Я поворачиваюсь к нему. Он встречает мой взгляд спокойно и без осуждения.

– Она под кожей у тебя.

– Думаешь, я этого не понимаю? – выдыхаю резким, усталым звуком.

– Думаю, ты не знаешь, как с этим жить, – отвечает он, как всегда, прямо. – И в этом беда.