Текст книги "Опасная связь (СИ)"
Автор книги: Анна Джолос
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 42 страниц)
– За молодость!
– За новую ячейку общества!
– За Бандалетовых!
– А меня послушать никто не хочет? – интересуюсь громко, когда наконец прихожу в себя.
*********
Пережить этот вечер было непросто. Не сорваться – почти нереально.
Но я выдержала…
Устраивать скандал при гостях не стала, однако беседа с Бандалетовым тет-а-тет состоялась весьма неприятная. Ну потому что я искренне не понимаю, как можно принимать такие решения в одиночку! Не посоветовавшись и даже не предупредив!
В общем, наедине я высказала ему все, что думаю по этому поводу. На фоне чего мы с ним, конечно же, по новой поругались.
– Ты могла бы не демонстрировать свой буйный нрав хотя бы сегодня, – в своей излюбленной манере отчитывает отец.
– Вы без меня меня женили. Чего ты ожидал? – беру в руки следующую тарелку. Намыливаю гладкую поверхность губкой.
– Что ты ему сказала?
– Что мне надо подумать.
– Цену себе набиваешь, некрасиво!
Закатываю глаза.
– Богдаша – хороший парень, – вмешивается в наш диалог мать.
Богдаша…
С каких пор, блин?
– Год назад вы называли его раздолбаем и оболтусом, – напоминаю услужливо, передавая ей чистую посуду.
– Мальчишка очень изменился за этот год.
– Папа прав. Он относится к тебе со всей серьезностью.
– И что? Это вовсе не означает, что нам пора женится! Слишком рано!
– Бандалетов – отличный кандидат, – отец отодвигает от себя блюдо с пирогом. – У вас много общего.
– Н-да? Например?
– Вы одного поля ягоды.
– Так ли это важно?
– Да глаза ты разуй! У него хорошая, обеспеченная семья. Недвижимость в центре Москвы и за границей. У отца связи. Сплошные перспективы.
– Перспективы, пап? Для кого? Для тебя? – в лоб спрашиваю, ибо не выдерживаю.
– Глупая, я о твоем благополучии прежде всего забочусь!
– Ну да, – посылаю в его сторону взгляд, полный сомнения и скептицизма.
– Хватит перебирать. Богдан тебе подходит. Чего ты попусту сотрясаешь воздух? – раздраженно машет рукой. – Ведешь себя как сопливая, капризная девчонка!
– Капризная девчонка? – стакан падает в раковину, выскользнув из рук. – Сначала ты решаешь за меня, куда я должна поступать, не желая ничего слушать про Гнесинку. Потом сообщаешь о том, что я должна трудоустроиться к тебе в отдел. Теперь еще и это? За меня решаешь, кто мне подходит? – возмущаюсь громко.
– Саш, не надо так! Ты же знаешь, мы с папой желаем тебе только лучшего, – спешит уверить меня мама.
– Лучшего для вас!
– Успокойся. Ты перенервничала. Такой волнительный и неожиданный для тебя момент. Мы тебя прекрасно понимаем.
– Да брось, вы никогда меня не понимали! – вырывается непроизвольно.
– Бедная! Несчастная! Не понимали ее! – психует отец, поднимаясь со стула. – Не стыдно? Никогда ни в чем не нуждалась! Воспитание дали. Образование дали. И заметь, не абы какое! – тычет указательным пальцем в потолок. – До двадцати трех лет на моей шее просидела и это что сейчас, благодарность?
Лицо красное. Задышал чаще.
– Я сегодня тебе звонила. Ты спросил, почему?
Смотрим друг на друга.
– Ты даже не дал мне рассказать! У тебя планерка, Федотов! А у меня, между прочим, песню наглым образом украли! Ее крутят по радио! Ее поет другая певица. Ты хоть представляешь, как это обидно?
– Ты забиваешь голову какой-то херней, Александра! У тебя экзамены на носу и выпуск. Какие, блять, песни?
Ну ясно. Нет смысла спорить.
Стена. Глухая. Непробиваемая.
Вытираю руки полотенцем. Швыряю его на столешницу. Отправляюсь к себе в комнату. Громко хлопаю дверью и падаю на кровать.
Чуть позже мать предпринимает попытку поговорить со мной, но я ее игнорирую. Так она и уходит от меня ни с чем…
Утром встаю рано. После бессонной ночи это сложно, но я заставляю себя подняться с постели и собрать рюкзак.
Читаю последнее сообщение от Яськи. Мы вчера долго переписывались. Я не могла не поделиться с ней «сногсшибательной новостью».
«Жопа, Сань».
– Жопа, Ясь, и есть, причем по всем фронтам, – вырубаю телефон и прячу его у себя в комнате. С собой не беру, дабы меня не отследили. Проходили, знаем.
Одеваюсь. Тихонько выхожу в коридор. Прислушиваюсь. Ни с кем из родителей сейчас сталкиваться не хотелось бы…
Убедившись в том, что они еще спят, забираю с полки свои ключи и покидаю квартиру.
Десять минут спустя бреду по аллее.
Прохлада раннего летнего утра приятно холодит щеки. Легкий ветерок шуршит листочками деревьев. Первые лучи солнца выглядывают из-за пышных облаков, но на душе по-прежнему как-то пусто и пасмурно…
До вокзала добираюсь на автобусе. Слушаю музыку в наушниках и от нечего делать разглядываю пассажиров.
Вот интересно, многие ли из них ежедневно проживают чужую жизнь?
Как и я, годами двигаясь по инерции. По чертовому замкнутому кругу.
Как и я, забивая на мечты и собственные приоритеты…
Глава 52. Там, где все начиналось
– Санька! Санечка! – радостно восклицает Мария Семеновна с порога.
– Здравствуйте, баб Маш, а я вот… в гости к вам прикатила. Простите, что без предупреждения! – виновато опускаю голову.
Знаю, что воспитанные люди так не делают.
– Та брось, родименькая! Як я тебе рада! Дай зацелую! – старушка спешит крепко меня обнять, и я выдыхаю с нескрываемым облегчением.
– Заходь, моя девочка! Заходь, моя красавица! Я вон как раз щи наварганила. Да пирожки собралась печь. Ой, как же благостно, что ты тута! Пойдем, лапочка, пойдем!
Улыбнувшись, следую за Марией Семеновной. Та, по традиции, начинает дюже активно суетиться. Выдает тапочки и метеором несется на кухню, одержимая идеей меня накормить.
– А на чем же ж ты добралася?
– На электричке.
– Ходют уже, да? А то мудрили с ними что-то. Ремонт путей вроде как был. Садись, миленькая.
– Вай… Как у вас красиво! – оцениваю обновленный интерьер.
Оказывается, дом преобразился не только снаружи, но и изнутри. Прямо не узнать!
– Так от ремонт был недавно, – ставит передо мной большую тарелку щей. – Крыша у меня текла, Санечка. Не только энта, – хихикнув, на голову показывает.
– Сейчас все хорошо?
– А то! Утром просыпаюсь от того, что Карлсон у меня на крыше гуляет. Да не один, похоже, а с компанией, – хватается за сердце. – Я, недолго думая, ружье охотничье из подвала достала. У руки взяла и поползла на разведку.
– Ну вы даете, – смеюсь.
– На улицу вышла, глянь наверх – а там мужики лазают. С Илюхою нашим уместе.
– Ясно.
С Илюхою.
Это имя отзывается тягучей болью в груди. Видимо, потому что в последнее время я слишком часто вспоминаю того, кому оно принадлежит.
– Подсуетились ребята. Как в передаче, что по НТВ идет. Раз – новую крышу положили, забор установили, потом и сюда добралися.
– Ну и правильно!
– Ох, Санечка, противилась я, как могла, – машет она рукой в сторону. – А там уж потом грузовик подъехал. Они как давай заносить мне все это: мебель, технику, то, да се, – достает платок. – Я ему говорю: «Зачем оно мне надо, Илюш?» А он: «Надо, Марь Семенна. Молчи», – громко шмыгает носом. – За ветошь свою билась, а он, паразит, все повывозил! Все на помойку повыкидывал!
– Зато теперь как у вас красиво!
– Н-да. А я в энтой красоте неописуемой как жить должна? Сверкает усе, блестит. На унитаз вон страшно садиться. Усасывает все с кнопки. Где ж энто видано?
Забавная она. Возмущается, но видно, что тронута заботой и помощью парня.
– Я ему говорю, себе бы лучше дом отстроил, а не мне. А то стоит вон пепелище.
– Почему пепелище? – переспрашиваю, нахмурившись.
– Так сожгли дом Паровозовых. Давно уже.
– Хм.
Так вот почему отказался туда ехать.
– Ты ешь, Санечка. Хлебушка бери, испекла пару часов назад.
– Спасибо.
– Как оно? Стряпня моя. Хватку не растеряла?
– Нет. Вкусно очень, как и всегда, – снова улыбаюсь. – Что еще у вас в Бобрино новенького?
– Та шо… Много чего. Больница у нас заработала, завод вернули Калашниковым. Магазин открылся большууущий и школу вон латают, красят. Первачков запустят грядущей осенью.
– Да вы что! – даже как-то не верится.
– Ага, уж лет пять как наши детки в Жулебино учатся, а теперь вот снова тут будут.
– Это здорово. Не погибает деревня, значит.
– Если бы не наши ребята, погибла бы. Они ж вон до верхушки добрались. Достучались до тех, кто у кормушки. Уж не могу знать, как им это удалось.
– В любом случае, молодцы, что пекутся о родной земле, – встаю и несу пустую тарелку в раковину, чтобы помыть.
– После того, как иссоповских положили, наладилось все помаленечку. Жаль только, что мальчишек наших не вернуть, – опять прижимает платок к уголкам глаз.
– Да.
Память подбрасывает картинки, которые невозможно забыть. Массовые похороны. Пятеро принадлежали к ОПГ Паровозова. Остальные – из вышеупомянутых Иссоповских. Все, пострадавшие в перестрелке, родом из этих мест.
– Молодые ребята. Ой не той дорогой пошли, ой не той, – приговаривает баба Маша. – Мир кровью заполучили. Матерям какое горе…
Молчим с ней.
Паровозов тогда тоже пулю получил. В то самое, многострадальное плечо…
– Приезжает сюда на огромной, черной машине.
Нетрудно догадаться, о ком идет речь.
– Поговаривают, бизнес у него теперь большой. Высоко, говорят, в Москве поднялся. В этих своих бандосовских кругах…
Так и есть. Наслышана.
– Убьют его, Сань, однажды… – добавляет баба Маша тихо. – Там, где большие деньги, там всегда смерть тенью ходит.
– Я говорила ему об этом, – возвращаюсь к столу. Присаживаюсь.
– Как сама-то ты, Санечка? – теплая, испещренная морщинками ладонь, касается моих пальцев.
– Да как… Последний курс университета, папа готовит мне место в отделе, замуж еще вот позвали… – без особо энтузиазма показываю кольцо. В спешке забыла снять.
– Счастливой не выглядишь, – проницательно подмечает женщина.
– Счастливой я себя точно не чувствую, – сознаюсь, не пытаясь юлить.
– Это плохо. Молодая, красивая девочка, а огонька во взгляде нет.
– Отец давит на меня, а я… больше не могу.
– Совсем тяжко стало?
– Совсем… Можно я у вас немножко побуду? Мне бы в себе разобраться. Идти, честно говоря, больше некуда.
– Оставайся, миленькая. Сколько хочешь. Мне в радость, – ласково гладит по волосам.
Ее доброта – в самое сердце.
– Спасибо, баб Маш, – смотрю на нее с благодарностью. – Чужая я вам, а принимаете как свою.
– И ничего ты не чужая, дочка. Не грусти. Все обязательно наладится.
– Да, наладится, – киваю, соглашаясь.
– Пирожки печь будем? – подмигивает мне она.
– Конечно будем.
– Ты пойди-ка сперва переоденься, да рюкзак разложи.
– Вот я дура-то! – хлопаю себя по лбу. – Гостинцы вам привезла, а достать не достала!
Бегу в прихожую, ругая себя на чем свет стоит.
* * *
Вскоре Мария Семеновна провожает меня в гостиную.
– А можно… я буду спать в той маленькой комнате, что слева по коридору, – прошу, отчаянно стараясь при этом не покраснеть.
– Ой, Санечка, так в той комнате ремонта не было. Мы давай тебя в зале разместим? Там все новенькое!
– Мне и там нормально будет. Правда, – заявляю уверенно. – Можно, баб Маш?
Прочитав невысказанную мольбу в моих глазах, пожимает плечом.
– Чудные вы, – подозрительно прищуривается, улыбаясь.
И мои щеки моментально огнем вспыхивают.
«Чудные вы»
– Проходи. Только вещи его не трогай, Христа ради! – вздыхает, отворяя мне дверь.
– Не буду, – обещаю со всей серьезностью.
– Илья этого не любит. Жутко злится.
– Поняла.
– Всегда здесь спит, если на ночь у меня остается, – произносит как бы невзначай.
– Мм, – ставлю рюкзак на стул и осматриваюсь, ощущая некую неловкость, повисшую в воздухе.
– Ну, размещайся, Санечка. Через полчасика приходи на кухню, помогать мне будешь. А хочешь – отдохни, я сама справлюсь…
– Не, баб Маш, я приду однозначно.
– Добро!
Она выходит, прикрывает дверь с той стороны и оставляет меня наедине с моим прошлым.
Привалившись спиной к стене, слушаю немую тишину.
Окидываю комнатку внимательным взглядом. Отмечаю про себя, что здесь действительно совсем ничего не изменилось с тех самых пор. Все те же обои, мебель, ковер, занавески, кровать…
Я снова тут, надо же…
Не верится.
Это место очень много для меня значит. Здесь все началось и здесь же все закончилось. Ведь именно тут я стала женщиной. А еще, именно тут мы с Ильей приняли решение о том, что нам нужно расстаться…
Помню, как ругались после похорон.
Как я кричала на него.
Как обвиняла в смерти друзей.
Как просила одуматься и покончить с тем, чем занимается.
Сползаю вниз. Утыкаюсь носом в колени. Вспоминаю, как он ушел. И как я осталась в одиночестве.
В Москву возвращались порознь. Собственно, с того момента мы и начали каждый жить своей жизнью.
Жизнью, в которой «нас» больше не было…
Как это было?
Что ж… Первые полгода я умирала. Мне не хотелось ничего. Существовала на автопилоте. Что-то ела, как-то училась, плохо спала… А когда пришла та самая стадия принятия, меня конкретно понесло. Шумные вечеринки, скандалы с родителями, шашни с мальчиками, странные компании, алкоголь и что похуже. Все это не от большого ума конечно, и благо, что нашелся друг, способный привести меня в чувство.
Тот наш последний разговор с Камилем я запомню навсегда. Так хорошенько он меня пристыдил и припозорил. Так по мне бульдозером прошелся… что я неожиданно пришла в себя. Правда уже с осознанием того, что Юнусова потеряла. Ведь даже он со своей бездонной чашей терпения не выдержал.
Не хочу думать о том отрезке своей жизни.
Не могу…
Сбегаю к Марии Семеновне на кухню. Там мы с ней включаем телевизор и принимаемся за приготовление пирожков. С разной начинкой их делаем: мясо, картошка, яйцо, зелень.
Вкуснотища!
Много болтаем. Плачем и смеемся, ведь старушка охотно делится непридуманными историями о своей юности и молодости.
Я по-настоящему отдыхаю душой. Давно мне не было так хорошо и тепло. Разве что с Региной, сейчас отдыхающей в Турции.
Когда стрелка часов переваливает за восемь, выпиваем по чашке горячего чая и расходимся по комнатам.
Баба Маша и раньше всегда говорила, что ложиться надо пораньше, для того, чтобы пораньше встать и переделать много дел. Жители деревень ее поймут, конечно. А вот такие сони, как я, навряд ли.
Подхожу к шкафу, открываю дверцы и все же нарушаю обещание, данное хозяйке дома. Достаю оттуда Илюхину футболку. Раздеваюсь догола и ныряю в нее, расправляя по бедрам.
Глупо, согласна, но мне так хочется.
Скидываю тапочки и забираюсь в кровать, натягивая одеяло до самого подбородка.
Медленно вдыхаю и выдыхаю, но это едва ли помогает справиться с той дикой дрожью, что охватывает все тело.
Сердце стучит как придурочное, а ослепляющая темнота безжалостно душит яркими и откровенными воспоминаниями.
«Ты такая сексуальная»
«Сдохну, Рыжая, если прямо сейчас не окажусь в тебе!»
«Какой у тебя рост, кнопка?»
«Честно назови в сантиметрах»
Каким же он был… чутким и внимательным. Как искренне переживал за меня. Как горячо и страстно целовал! Всю меня. Всю…
«Больно?»
– Больно, – шепчу лишь губами, и по лицу безостановочно катятся невыплаканные слезы.
Думает ли он обо мне? Хотя бы иногда. Хотя бы изредка.
И если бывает тут, значит… не забыл. Не забыл ведь?
Закусываю уголок подушки и закрываю глаза. Чтобы восстановить по крупицам ту первую нашу ночь. Сумасшедшую и совершенно нежданную.
Внезапно раздавшийся звонок стационарного домашнего телефона вынуждает меня вскочить с постели.
Двигаюсь я быстро, однако, очутившись на кухне, понимаю, что баба Маша меня каким-то образом опередила. Она уже там. Прижимает трубку к уху и тихо спрашивает:
– Внученька, это ты?
– Это Аленка? Аленка? – ору как ненормальная и в следующий миг уже стою у тумбочки.
Мария Семеновна, заметно растерявшись, замолкает. Чем я незамедлительно пользуюсь.
– Лисицына! Дайте мне поговорить с ней, пожалуйста! Я никому не скажу! Собой клянусь!
Женщина, видимо, получив внучкино одобрение, передает мне трубку, и я, разнервничавшись, не сразу начинаю разговор с подругой, уехавшей из Москвы сразу после окончания школы.
– Аленка, привет, – говорю взволнованно.
– Здравствуй, Саш, – голос у Лисицыной такой же, как и прежде. Определенно, я узнала бы его из тысячи.
– Как ты? Все хорошо? – только и получается выдохнуть.
– Да.
Она тоже переживает. И, как мне кажется, тоже рада меня слышать.
– Боже… Я… Ален, если бы ты знала, как я соскучилась! – признаюсь честно, хоть и понимаю, что могла за эти годы потерять статус близкого ей человека.
– Взаимно, Сашка.
Улыбаюсь как полоумная. Сажусь на стул, поднимаю и скрещиваю ноги.
– А ты чего у бабушки? Что-то случилось? – спрашивает она обеспокоенно.
– Нет-нет. Я просто приехала в гости. Родители на хребет наступили, с парнем поссорилась… Короче, рванула сюда, – торопливо выдаю сплошным монологом. Иначе напридумывает чего лишнего.
– Узнаю Харитоновых, – хмыкает Аленка.
– Ага. Ничего не изменилось. Я все также хожу строго по линеечке. Точнее по плацу. Университет МВД. Погоны офицера и все такое…
– Я постоянно слушаю твои песни, – выдает она вдруг. – Писала тебе комментарии.
– Я догадывалась о том, что это ты! – визжу на весь дом. – По крайней мере, тешила себя надеждой.
Ну реально, только Лисицына могла строчить подобные хвалебные простыни. Насквозь пропитанные бесконечной любовью к моему творчеству.
– Саш, скажи, как там бабушка? Меня интересует ее здоровье. Мы… давно с ней виделись.
Когда именно – не уточняет.
– Все неплохо. Суставы крутит на погоду. Ноги после огорода болят.
– А таблетки от давления пьет?
– Пьет, – смотрю на бабу Машу, показывающую пальцем класс.
– А сердце как?
– Тьфу-тьфу, нормально вроде.
– Хорошо…
Обе затихаем, а потом я, не удержавшись, все же осмеливаюсь спросить:
– Ален… ты к нам вернешься?
Она ничего не отвечает.
– Вернешься ведь?
В ожидании ответа пожевываю нижнюю губу.
– Когда-нибудь да. Но не сейчас.
– Ну… Это не категоричное нет. Уже неплохо.
– Угу.
– Ульянка, наверное, так выросла!
– Да, она у нас та еще деловая штучка.
– Лисицына… – прорывает-таки на слезы.
– Не плачь, Саша.
Да как тут не плакать!
– Знаешь, как ему плохо было без тебя! Как он страдал! Ты не представляешь!
– Не надо, не говори мне ничего про Рому, – тут же как-то резко ощетинивается. Будто в ежика превращается. Выпускает иголки.
– Ладно, – послушно затыкаюсь.
– Не рассказывай никому о нашем разговоре.
– Не буду, – вытираю глаза.
– Спасибо.
– Запиши номер моего телефона.
– Саш…
– Запиши. Даже если никогда не позвонишь. Восемь, девятьсот шестьдесят два… – принимаюсь упорно диктовать цифры. И повторяю еще два раза. Чтоб наверняка.
– Люблю Тебя, Лиса.
– Люблю Тебя, Санечка.
На том мы и прощаемся.
Передаю трубку бабе Маше и ухожу в комнату, давая им возможность поболтать.
Черт возьми! Как же приятно было ее услышать!
*********
Пребывание в Бобрино дарит гармонию и не свойственное мне спокойствие.
Помогая бабе Маше по хозяйству, незаметно отвлекаюсь от тяжелых мыслей. Столько дел в огороде, что попросту некогда пилить себя и заниматься глубоким самоанализом.
Я вообще довольно быстро прониклась жизнью в тихой деревне. Такая тут благодать в плане единения с природой и самим собой.
Закачаешься, как выразилась бы Яська.
Общество Марии Семеновны – отдельная песня. Своим гостеприимством эта женщина покорила меня еще много лет назад, но насколько она душевный и потрясающий человечек я узнала только сейчас, когда мы с ней по-настоящему сблизились.
Теперь понимаю Аленку, искренне ею восхищавшуюся. Принять чужих детей, как своих, способен далеко не каждый взрослый. А заботиться о них, дарить им свое тепло могут и вовсе лишь единицы. Те, кто поцелованы Богом…
В конце недели мы с бабой Машей едем на кладбище. Приносим ребятам цветы, стоим у безмолвных памятников, и я который раз ужасаюсь тому, что вижу. Два ряда могил – сплошь фотографии молодых парней с одинаковой датой смерти.
Жутко становится.
– Таня, здравствуй, – здоровается Мария Семеновна с женщиной, вырывающей сорняки.
– Здоровее видали, – отзывается та нехотя.
– Как ты?
– Вашими молитвами. Идите вон куда шли.
Довольно грубо, как по мне, дает понять, что на разговор не настроена.
– Чего это она так? – спрашиваю, уже когда покидаем территорию кладбища.
– Ленкина мать, – машет старушка рукой.
– Подождите… Мать Свечкаревой? – догадываюсь почему-то сразу же.
– Ну да, – вздыхает баба Маша.
– А кто у нее здесь похоронен? – интересуюсь осторожно.
– Так родители, да сын…
– Ленкин младший брат? – во все глаза на нее смотрю.
– Да, Санечка, он.
Я в шоке.
– Так он же в Москве жил вроде. Что-то случилось? – мне плохо удается скрыть свое неуместное любопытство.
– Не задалось у него в столице. Возвратился к родичам несколько лет назад. Неблагополучный паренек-то был. Учиться, работать не сподобился. Легкой жизни хотелось. Спутался с иссоповскими… – рассказывает она, пока медленно бредем вдоль дороги.
Про то, что неблагополучным был, я в курсе. Ведь однажды именно он чуть не втянул Свечку в серьезные неприятности.
«Спутался с иссоповскими»
– Он что, погиб в той перестрелке? – осеняет меня вдруг.
– Погиб, Санечка.
– Ничего себе…
– С тех самых пор Татьяна люто ненавидит нашего Илью. Винит его в том, что Деньки не стало. Убийцей его нарекла.
– А Свечка… как же? – аж останавливаюсь.
Солнце, взобравшееся на небосклон, печет невыносимо, но сейчас меня это мало заботит.
– А Лена свой выбор сделала, Сашенька, – баба Маша достает платок из кармана, утирает пот со лба и идет дальше.
Лена свой выбор сделала.
Эта фраза – прямой укол мне в сердце.
– Я знаю, что они вместе, – шагаю следом.
– Да кто ж их разберет…
– Она сюда не приезжает? – аккуратно прощупываю почву.
– Кто ей рад буде? Предательница она для матери. Не восприме иначе.
– Вы близко знакомы с этой семьей?
– Можно сказать и так. Ленку-писюху иногда помогала нянчить. Муж-то у Татьяны пьющий. Хать и неплохой был раньше мужик. Транспорт наш, Санечка! Давай ускоряться!
На безлюдной остановке садимся в автобус. Фырчащий и старый. Давно я таких не видела…
– А про саму Лену что можете сказать? – все-таки спрашиваю, когда занимаем места у открытой форточки.
– Дурного ничего, – выуживает из авоськи кошелек.
– Я уже отдала водителю за проезд, уберите.
– Гля… когда успела! – восклицает возмущенно.
– Так что там про Лену?
– Как жарко-то сегодня, – обмахивается платком. – Про Лену, – возвращается к теме нашего разговора. – Непоседой росла Ленка. Вечно с мальчишками якшалась. Училась неплохо, вон даже на собачьего врача в Москву поступила. В училище. Потом, правда бес ее попутал. Бросила.
– А с Ильей она… дружила? – буквально выжимаю из себя этот вопрос.
– Да как со всеми. Ленка у нас была та еще свистулька. На мордашку хорошенькая, фигуркой ладная. Нравилась она ребятам, че уж там.
– Однако в невесты Илья хотел себе вашу Алену, – напоминаю, отчего-то разнервничавшись.
– Так о то ж! Ага… С одними гуляют, на других жениться хотят. Всегда так было, Санечка.
– И когда он загорелся идеей жениться на Алене?
– Из армии прибыл и понеслося. Зачастил к нам в гости наведываться. Прохода моей Ляльке не давал.
– Это он умеет, – отворачиваюсь к окну.
Прибитая, в растрепанных чувствах молчу всю дорогу. Не хочется размышлять о Свечкаревой, но не думать о том, что узнала, не в силах.
Лена приняла сторону Ильи.
Пошла против семьи.
После всего, что случилось.
Это ли не говорит о том, что она его действительно любит?
Обед проходит под монотонное бормотание телевизора. И меня едва ли хватает на то, чтобы поддержать беседу. Я не в том настроении, и, к счастью, баба Маша будто чувствует это. Не трогает меня, не мучает расспросами, а вскоре и вовсе уезжает с соседом в Жулебино. Какая-то рассада ей срочно понадобилась.
Плетусь на задний двор. Там обчищаю куст спелой малины и некоторое время лежу на траве под палящим солнцем, прекрасно осознавая, как активизируются после принятия солнечных ванн мои веснушки.
Чуть позже, рискуя поджариться, заставляю себя перебраться на чудную скамейку-качели под навес. Они-то меня и убаюкивают на пару с легким, теплым ветерком.
Засыпаю с блокнотом в руках, куда успеваю записать с десяток годных строчек…
* * *
Сколько дремала по пробуждении не соображаю. Потому что из царствия Морфея выхожу не по собственной воле.
Кто-то будит меня своим присутствием. И этот кто-то очень похож на Паровозова.
Я аж привстаю на локтях и чуть не валюсь с лавочки.
Это ведь на самом деле он. Если меня не подводит зрение.
– Ты нормальная? – первое, что слышу.
– М? – все еще пытаюсь примириться с картинкой.
Есть вероятность того, что я по-прежнему сплю. Иначе как объяснить тот факт, что Илья сидит со мной на качелях.
– Твой отец пол Москвы на уши поднял. В курсе? – подносит сигарету к губам и затягивается.
Ёпрст! Правда он! Смотрит на меня! Говорит со мной! Вот же…
– Я оставила дома записку, – подтягиваю к себе голые коленки и принимаю сидячее положение.
– Записку, – повторяет, выпуская дым.
– Ну да. В ней указано, что со мной все в порядке, – пожимаю плечом.
– Восемь дней прошло. Ты не появилась в университете.
– А… понятно, экзамены начались. То-то у папы подгорает, – взбиваю копну непослушных кудряшек. – Угостишь сигаретой?
– Ты куришь? – хмурится Илья.
– Да.
– Ну и дура.
Вскидываю бровь. Открываю рот, чтобы сострить, но потом закрываю, так ничего и не сказав.
– Семеновна где? – отдает мне свою сигарету.
Свою блин, а не новую!
– Уехала в Жулебино, – забираю ее дрожащими пальцами.
– Ясно.
Излишне внимательно рассматриваем друг друга. И чем дольше длится этот зрительный контакт, тем сильнее я начинаю нервничать. Даже дышать ровно не получается.
SOS.
Сбой всех систем.
Подумать только, он здесь!
Непроизвольно дергаюсь, когда небо разрывает раскат грома.
И когда только погода успела испортиться?
– В дом пошли, – поднимается со скамейки первым.
Провожаю взглядом широкую спину, докуриваю сигарету и иду за ним, совершенно сбитая с толку.
– Есть хочешь? – интересуюсь, когда застаю его за инспекцией содержимого кастрюль.
– Кто варил? Не отравлюсь? – поднимает очередную крышку.
– Оставайся голодным, – цежу сквозь зубы.
Уму непостижимо! Снова цепляет меня. Прямо как тогда, на следующий после нашего знакомства день.
– Вроде пахнет недурно. Накладывай, – выносит свой вердикт.
Закатываю глаза и подхожу к плите.
Он, оперевшись бедрами о столешницу, в этот момент уже закидывается оладьями.
– Ты прямо как будто знала, что приеду. Подготовилась, – не упускает возможности меня смутить.
Блин, вот на хрена я их напекла, скажите?
– Откуда мне было знать, что ты заявишься в Бобрино.
– Я регулярно здесь бываю.
Стоит совсем рядом. И это напрягает. Итак вон колотит всю…
– Трубу не взяла с собой специально?
– Я на идиотку похожа? – ставлю тарелку с борщом на стол. Кладу приборы. Нарезаю хлеб.
– А ты считаешь, умная, что ли? – пристально за мной наблюдает.
– Это ты к чему? – поднимаю на него глаза и в ту же секунду режу палец.
Твою-то мать!
– К тому, что дичь вытворяешь. Бросаешь университет на финишной прямой. Совсем спятила?
– Тебя-то это каким образом тревожит? – откручиваю кран и подставляю палец под ледяную воду.
Терпение на исходе. Я – сплошной оголенный провод. Находиться с ним наедине – то еще испытание.
– Задумала что-то менять – поступай, как здравомыслящий человек. Взрослеть пора, Сань…
Это его «Сань» непредвиденно разрывается в груди гранатой. Осколками повреждая все мое нутро.
– Я уже давно взрослая.
– Чисто номинально.
Как же бесит этот его нравоучительный тон!
– Ты всегда убегала от проблем, вместо того, чтобы их решать. Смелая и бойкая, но не там, где надо, – припечатывает в довесок.
– Да пошел ты! – разворачиваюсь к нему.
– Это ты иди. Собирайся. Отвезу домой, – с невозмутимым выражением лица принимается за свой ужин.
Отвезет он!
– Не надо. Я прекрасно доберусь до Москвы на электричке!
– Красивое кольцо, кстати, – смотрит на мою руку.
Заметил значит?
– Замуж выхожу, – вскинув подбородок, сообщаю прежде, чем отправляюсь в комнату.
Достаю рюкзак из шкафа. Ставлю на застеленную одеялом постель. С психом расстегиваю молнию и закидываю туда свои немногочисленные вещи.
«Взрослеть пора, Сань»
«Ты всегда убегала от проблем, вместо того, чтобы их решать»
«Смелая и бойкая, но не там, где надо»
Шмыгаю носом и тяну в себя горячий кислород.
Больно принимать правду. И вдвойне неприятно слышать ее от него.
– Обиделась?
Еще хватает наглости спрашивать.
– Нет, – яростно борюсь с молнией, но она никак не поддается.
– Дай помогу.
– УЙДИ ОТСЮДА! – отбираю рюкзак назад.
– Пиздец, Харитонова, ты все такая же!
Мне кажется, или я слышу в его голосе раздражение?
– Зато ты – нет! – бросаю ядовито.
– Пояснишь?
Ой, а куда подевалось из речи извечное «обоснуй»?
– Стоишь тут весь из себя такой правильный! Кто ты такой, чтобы меня судить? Что ты вообще обо мне знаешь? М?
– Знаю достаточно, – высекает холодно.
Знает он.
– Катись к своей Свечке! – отступаю на шаг.
– Причем здесь моя Лена? О тебе говорим.
«МОЯ ЛЕНА».
Где-то тут подорванная нервная система окончательно выходит из строя.
– Что с тобой происходит?
– Не твое дело! Ненавижу вас всех! – чувствую, как по щекам текут предатели-слезы. – Ненавижу! Надоело! Все надоело! Оставьте меня в покое! Не лезьте в мою жизнь со своими долбаными советами! – направляюсь к двери.
И черт с ним, что убегаю.
– Ты сама виновата в том, что все сложилось именно так, – прилетает вдогонку.
Жестоко.
– Спасибо, что напомнил мне об этом!
– Не благодари.
Пальцы дотрагиваются до ручки.
– Харитонова…
Оборачиваюсь и сквозь пелену слез, застилающую глаза, смотрю на него. Наивно полагая, что не даст мне уйти.
– Рюкзак, – кивком головы указывает на забытый мною предмет. И глупая надежда мгновенно рассыпается в пыль.
