Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 38 страниц)
24
Он лежал, могуче раскинувшись на спине, на пуховых, тугих подушках, откинув по пояс одеяло, и знал, что она любуется им, и странное чувство истинного, полного хозяина этой женщины наполняло его.
В комнате снова был свет: поверх обычных, на вздержке, беленьких занавесок Тамара наглухо завесила оба окошечка – одно своей черной юбкой, другое – шалью.
В глухом уюте замкнулась горенка.
В этот миг она показалась ему бесконечно родной, близкой, как любимая и любящая жена. Родной показалась и эта горенка, и гитара на стене, и несменяемая бумажная роза в синей вазочке, и герани, и кургузые дощатые стулья, и даже эти дурно намалеванные шишкинские «Медвежата в лесу».
«Этак ведь и женишься на ней!..» – с опаской подумалось ему.
Он улыбнулся.
Тамара подвинула к постели табуретку, накрыла ее белоснежной салфеткой – и это был их стол. Водка. Хлеб. Ветчина. Свежие парниковые огурчики – недаром же она была буфетчицей орса.
О многом они и разговаривали и попросту болтали в эту ночь, то ссорясь, готовые вновь разругаться, а то испытывая друг к другу приливы почти супружеской нежности и доверия.
– Так скучала, говоришь? – ублаготворенно, снисходя к ней, вновь спрашивает Орлов и слегка позевывает.
Она припадает к нему.
– Ой, Васенька!.. Без тебя, мой друг, постеля холодна, одеялечко заиндевело!
– У тебя, гляди, заиндевеет!.. – насмешливо говорит он.
Она всплескивает в ужасе руками и горько плачет.
– Васенька! – говорит она. – Вот как перед истинным!.. – Из-за слез Тамара не могла договорить.
Он стал утешать ее, и она осмелела.
– Васенька, – опять начала она, нежно целуя его в губы, – женись на мне: знаешь, какая я тебе жена буду!..
Она и слов не нашла, а только головой покачала да вздохнула.
Он раскрыл глаза, тряхнул головой, как бы разгоняя дрему. Нестерпимой, до боли, укоризной перед ним встала Нина.
– С ума сошла, – угрюмо и не глядя на Тамару, сказал он.
Она сидела, поникнув.
– Ого! Уже утро! – встревоженно сказал Орлов. – Не опоздать бы!
Он быстро оделся и стремительно вышел.
25
Председатель Староскольского райисполкома Максим Петрович Бороздин работал, склонясь над столом, в своем просторном, рассчитанном на широкие совещания исполкомовском кабинете и беспощадно дымил самокруткой.
Уже с десяти утра не успевает закрываться высокая двустворчатая, обитая клеенкой на войлоке дверь его кабинета.
Народ привык: если товарищ Бороздин занят, а дело к нему неотложное, то надо попросту войти в его кабинет и сесть на один из стульев, стоящих вдоль дверной стены, да и подождать молча, пока председатель, освободившись, обратится к тебе и пригласит пересесть поближе, на кресло перед письменным столом.
Максим Петрович сегодня, как и всегда, в обычном своем черном пиджаке поверх черной рубашки, без галстука. Такого же обычая держатся чуть ли не все работники района: галстук – он ведь в жару, да еще при разъездах, одна только мука.
Невысоко над зеленым полем стола с обязательной стеклянной доской впереди письменного прибора виднеется коротко остриженная, с проседью, слегка яйцевидная голова да чуточку цыгановатое, смуглое лицо, на котором взблескивают большие глаза, когда он проворно повернется либо вправо, к отдельному столику с телефоном, или же влево, к выдвижному ящику стола, засыпанному почти до половины золотистым табаком.
Папирос Бороздин не любил.
Кстати сказать, этот верхний ящик стола – как бы общего пользования «табачный сейф» для всех его ближайших сотрудников, да и для приехавших по работе, если, охлопав свои карманы, человек обнаружит, что он без курева. Поэтому во время заседаний ящик этот всегда полувыдвинут. А сбоку стола, у стены, стоит длинный кожаный диван, и вот тем-то из членов исполкома, кто во время заседаний устроился на нем, особенно удобно запускать руку в бороздинскую «табакерку».
Послезавтра Бороздину выступать перед депутатами райсовета: сессия. Еще и еще раз просматривает он свой полугодовой отчет. Вступлением к своему докладу Бороздин берет слова Ленина о том, что избранники народа «должны сами работать, сами исполнять свои законы, сами проверять то, что получается в жизни, сами отвечать непосредственно перед своими избирателями».
Все зримо и слышимо ему в этих вот раскинутых перед ним на столе широких и расчерченных на столбцы листах отчета. Ташолка, Борковка, Татарские Выселки... И старший агроном Ново-Гореевской МТС Слащев с красным и рыхлым от частых выпивок лицом, в очках, у которых уже года полтора левое стекло с трещинкой; и расторопный и оборотистый председатель колхоза «Луч коммунизма» Стрельцов; и умница и работяга врач Ливанова, искоренительница трахомы и малярии в районе; и Анна Андреевна Лучкова, мать восьмерых детей, из которых старшему двадцать четыре года, а младшему полтора, веселая, работящая; надо бы поскорее выехать и вручить ордена – ей и Ереминой Анисье Петровне из «Пятилетки в четыре года»...
Но вот лицо Бороздина становится хмурым. Отложил мундштук с папиросой, подпер щеку рукой. В колхозах Радушное, имени Клары Цеткин и Лыняевке все лошади переболели авитаминозом. Еще бы, когда всю зиму кое-как на соломе перебивались! Две тысячи поросят «вывели в расход» по району, а теперь сами покупать поедем к соседям в смежную область... С молодняком вообще худо. Ловчат: ради того, чтобы числились «головы», покупают полудохлых телят. Вот тебе и увеличивай поголовье за счет продуктивного скота! А станешь шерстить того-другого из председателей, озлится, утупится в землю: «Ну что ж, Максим Петрович, вызывайте! Я и на бюро то же самое отвечу, что и вам: у меня земли-то две тысячи четыреста га, а работоспособных всего-навсего восемнадцать душ, – ну, что я сделаю?» «Да! – размышляет над листами отчета председатель. – На все попреки ответ один: безлюдье, рабочих рук не хватает в колхозе, уходит народ в города, а тут Гидрострой под боком: выкачивает всех, кто помоложе да посильнее. А о механизаторах – о тех уж и говорить нечего: в МТС на два трактора по одному трактористу осталось!..»
Наконец окончен просмотр этих разделов отчета. Перед ним разделы народного просвещения и здравоохранения. И лицо его светлеет. Из тринадцати миллионов рублей районного бюджета одиннадцать отданы просвещению и здравоохранению. Во вновь отстроенной больнице на сорок коек уже покрашены печи и полы. Два новых врача в районе. Две новые больницы. А в самом Староскольске противомалярийная станция, недавно возникшая, санитарно-эпидемиологическая станция и «Скорая помощь». Ясли новые открыли на сто сорок пять мест, с удлиненным днем.
Что-то нового в селе Сущевке? Археологическая экспедиция Академии наук. В восьмой, в девятый век до нашей эры влезли. Большого значения раскопки. Сам Лебедев приезжал. Да что-то не погостилось ему у нас: говорил вначале, что на все лето, и вдруг уехал...
Над перекидным настольным численником ходит красный и синий карандаш; густо заполнены его листки на целую неделю вперед: туда-то поехать непременно самому, туда-то послать заведующего сельхозотделом... В Верхне-Гореево на всю уборочную решили выделить Кулагину Лидию Сергеевну, заведующую отделом пропаганды. Что ж! Работник хороший. Баба молодец. Умница. В девчонках и за бороной хаживала, и косила, и жала, и коров пасла.
26
Первым, как всегда, явился секретарь исполкома Мишин, высокий, сутуловатый, бледновеснушчатый, в очках, скромница и тихоня, но в работе яростный.
Вторым пришел заведующий райфо Анциферов, «наш наркомфин», как с почтительной шутливостью привыкли называть его все работники района, побаиваясь его сурового и неусыпного ока. Побаивался Анциферова и Бороздин: случалось, и от председателя исполкома требовал Анциферов вторичной подписи на выдачу каких-либо сумм. В самой его фамилии – Анциферов – звучало слово «цифра».
Третьим вошел шумно-размашисто, как всегда, заведующий отделом сельского хозяйства Ломов, молодой агроном, светло-русый носатый здоровяк с челкой, которая закрывала ему полглаза. Ломов хорошо знал сельское хозяйство и колхозников. Смекалист и быстр на соображение. Бороздин в особенности любил его за прямоту перед любым высоким начальством. Однако его «личное дело» отягчалось одним изъяном. Год назад разведенный с женою, он стал погуливать. В пьянство не впадал, однако при своем строптивом нраве после стопки-другой становился задирист. Иной раз случались и драки. Кандидатский стаж его затянулся. Бороздин неоднократно пытался его образумить. «Да женись ты, леший, скорее, а то ведь пропадешь!» – говаривал он Ломову. Впрочем, за последнее время Ломов заметно поутих: после «строгача» нависало исключение.
Тотчас же, как явились эти основные сотрудники, пришли в движение и уже не умолкали до позднего вечера все шестерни и приводы многосложной работы райисполкома. Двухэтажный полукаменный голубой дом закипал народом.
Обедать Бороздин не пошел: у него в исполкоме было важное совещание. Стоял вопрос о подготовительных мероприятиях в затопляемой зоне. А она отхватывала у Староскольского исполкома свыше семидесяти тысяч гектаров. С этой огромной земельной площади надлежало в каких-нибудь два года перенести на высокие, незатопляемые места целый город и двадцать восемь сел и деревень. В этот же срок предстояло срубить и вывезти со дна будущего моря свыше пятнадцати тысяч гектаров леса. И вот одно за другим, то в райкоме в кабинете первого секретаря Голубкова, то в райисполкоме у Бороздина, а то у Рощина или у Журкова в управлении строительства, шли совещания с участием кого-либо из секретарей обкома, а иногда с представителями министерств.
Так было и сейчас.
Во время совещания раздался телефонный звонок. «Бороздин слушает», – негромко сказал Максим Петрович. «Максим! Ты когда сегодня дома-то будешь?» – послышался голос жены. «Не знаю. Не знаю, Наташа... Освобожусь, позвоню», – ответил он.
Не дослушав его, Наталья Васильевна положила трубку. Бороздин досадливо крякнул и слегка махнул рукой. Но Голубков Николай Александрович, первый секретарь райкома, неодобрительно покачал головой. Он даже казанками пальцев постучал о подлокотник кресла. У них были давние споры о том, как работать и как отдыхать руководящему работнику района. Голубков, несмотря на свои молодые годы —он был сверстником Октября, – любил поучать и Бороздина и других товарищей: надо здраво перемежать работу и отдых. «Это и есть настоящий стиль работы! – бывало, горячась, кричал он. – Незачем из себя советских мучеников строить!.. Мне, дескать, пообедать некогда, поспать некогда и в отпуск пойти некогда!... Ничего, товарищ Бороздин, сходи в отпуск. Советское государство месяц-то уж как-нибудь без тебя просуществует!.. А то ему же, государству, потом накладнее будет в больницах да в санаториях тебя годами держать!.. Положен тебе отпуск – иди! Заместитель есть у тебя? Помощников сам подбирал? Аппарат сам налаживал? Тогда скажи, что у тебя этот Кулагин делает? Раздобрел, как бугай... Поглядишь – ну, борец, гиревик, черт бы его побрал! Что он у тебя делает? Жиры копит. Усадебку себе по особым чертежам строит: тут коровник, тут погреб, тут банька... Вот погоди, я ему, этому твоему Кулагину, скоро устрою на бюро баньку, до новых веников не забудет!..» Бороздин иной раз и заступится за своего заместителя: «Брось. Тебя люди настраивают... Ну, есть в нем такой заквас – самостроительный... Это мы из него вытрясем. А на работе он тоже гиревик. Звезд с неба не хватает, тяжкодум, но и тяжковоз: что навалишь на него, то и свезет!..»
27
Уже темнело, когда Бороздин встал из-за своего рабочего стола. Сотрудники разошлись. Сквозь полуоткрытую дверь доносился шум уборки.
Бороздин стоял, разминая плечи, потягиваясь и вспоминая, не забыл ли он каких наказов на завтра. Снова телефонный звонок. «Алло. Бороздин слушает». Голос Светланы. Он улыбнулся.
– Папка?.. Эх, ты!.. – с горьким вздохом обиды сказала она – и ничего, ничего больше!.. Положила трубку. Тогда Бороздин позвонил сам и попросил соединить его с домом. Ждал долго: никто не подошел. Вспомнив, он схватился за голову: ведь сегодня у них домашнее празднество, семейный вечер в честь Светланы, вчера сдан последний экзамен. Десятилетка окончена. Светлана получает золотую медаль. Да как же это он мог забыть? Ну, теперь влетит!..
Он поспешно схватил кепку и уже протянул руку к настольной лампе выключить свет, как вдруг дверь полуоткрылась. Просунулась большая голова старухи в платке. Увидав, что он на месте, старуха важно, сановито вступила в кабинет, слегка пристукивая палочкой и направилась прямо к столу.
Бороздин узнал ее. Заныло под ложечкой: это была Силантьевна. В Староскольске все ее знали. Это была одинокая престарелая вдова-пенсионерка. Ее побаивались. Она присвоила себе право судить и осуждать во всеуслышание любого из обитателей городка за любую, с ее точки зрения, провинность, особенно в делах семейных, а также особое право – стучать костылем на власти.
«Ну, теперь надолго! Наверно, жаловаться пришла старуха!» – подумал Бороздин. Ему хорошо было известно, что и ее домик подлежал переносу из затопляемой зоны, причем в одну из первых очередей. Но Силантьевна, старуха упрямая и «ндравная», как говорили о ней, наотрез отказалась переселяться и грозилась «дойти до самого до Сталина». Она уже несколько раз была в исполкоме и костыльком на Бороздина стучала: требовала, чтобы ее лишь тогда переселяли, «когда уж всех переселят». Она боялась убытков от переселения. Как почти все обыватели-домохозяева в Староскольске, и она сдавала углы и закоулки своей усадебки нахлынувшим гэсовцам – вплоть до баньки и амбара. Она взимала с постояльцев свыше тысячи рублей в месяц, да еще и выставляла себя благодетельницей.
Бороздину это было хорошо известно через райфо: сдавала по договорам.
Быстро подавив досаду, он вернулся за стол.
– Входите, входите, Василиса Силантьевна, – сказал Бороздин и показал ей на кресло.
Когда Силантьевна неторопливо уселась, он участливо спросил, какая нужда привела ее к нему.
Старуха посмотрела на него и усмехнулась.
– Ай нет, и не нужда! – сказала она. – Не думай, что жаловаться пришла, уж всем ублаготворили!.. А я ведь шибко страшилась: думала, размечут по бревнушку мои хоромы, ну что я, старая, стану делать? А ведь и щепки единой не пришлось своими руками поднять!.. Сперва подъемные получила, век таких денег не держивала в руках: двенадцать тысяч!.. – шепотом пояснила старуха, опасливо оглянувшись на дверь и перегибаясь через стол к Бороздину. – А потом и афтанабиль один, смотрю, подъехал, потом другой... Ну, что я стану тебе долго говорить!.. Лучше прежнего домик-то мне поставили!.. И место дали хорошее, в роще...
– А дорого обошлось все-то переселение? – спросил Бороздин.
Старуха немного поколебалась, прежде чем ответить.
– Ну, ин от тебя уж не скрою, душевный ты человек, зла, поди, не сделаешь старухе никакого. Триста рублей всего, ну, да там угощение шоферам-то молодцам. А ведь и как без этого?
Бороздин промолчал. Он ждал, когда Силантьевна скажет, зачем пожаловала в райисполком.
И старуха певуче заговорила:
– Ой, да кабы ты знал, Максим свет Петрович, зачем я пришла к тебе, старуха неразумная!
Бороздин слегка развел руками.
– Телеграмму ты научи меня отбить... Телеграмму отцу-то нашему. Али в газету бы пропечатать сердешную мою благодарность товарищу Сталину...
Она впилась глазами в лицо Максима Петровича.
И вот что отвечал он ей, подумав:
– Понял... Понял, Василиса Силантьевна! Что ж, благодарность – чувство хорошее. Советская власть – власть народная. Для народа трудимся, для народа! На том стоим... А теперь ты пойми меня, Василиса Силантьевна. Вот у нас по району в связи со строительством ГЭС надлежит перенести из затопляемой зоны на новые места около пяти тысяч дворов. Чуешь, сколько? Около пяти тысяч!
Старуха кивала головой,
– Так перенести, – продолжал Бороздин, – чтобы ни одной душе ни обиды, ни ущербу!..
– Так... так... – соглашалась Василиса Силантьевна.
– Вот ты и подумай: справедливо ли будет, что мы тебя одну выделим с телеграммой-то? А?
Бороздин, откинувшись, ждал ее ответа. Покуривал.
Румянец алыми пятнами пошел по щекам Силантьевны.
Так и не найдя, что сказать, старуха громоздко повернулась в кресле и стала приподыматься.
Бороздин слегка протянул руку, как бы удерживая:
– Да куда ты? Посиди, поговорим!
Она гневно потрясла головой:
– Да нет уж! Чего уж я у ответственного человека время отымать стану!.. Простите за беспокойство, товарищ председатель. Я-то думала: один телеграмму подает, другой подает... Ну, ин дело твое, ты у нас здесь хозяин!
Она поджала губы и пошла к двери.
Вдруг, уже взявшись за ручку двери, Силантьевна снова оборотилась к нему.
На широком рыхлом лице ее уже не было и следа рассерженности. Напротив, оно выражало сейчас добродушное смущение вдруг спохватившегося человека.
– Ой, да худая моя старая голова! – сказала Силантьевна.
Бороздин вновь показал ей на кресло. Старуха села.
Бороздин ждал.
– Забыла, родной мой, про дело-то забыла спросить у тебя...
– Слушаю, Василиса Силантьевна.
– Максим Петрович!.. От других переселенцев слыхала, не обессудь, если что и не так... Будто, говорят, исполком делянки лесные отводит со строевым лесом, кто заявку сделает... Все равно, дескать, леса-то под воду уходят... Правда ли, нет, что билеты выдают лесные?
– Правда. Но только тем, у кого нужда, а не то что заявку сделал – и получай. Без нужды не даем.
– Так неужто у меня не нужда, Максим Петрович? Ведь со старого-то места, с насиженного, стронули... То поломалось, другое изветшало... Сам знаешь: переселение!..
– Постой, постой, Василиса Силантьевна, – уже хмурясь, перебил ее председатель исполкома. – Ведь ты ж построилась!
– Я-то построилась. А людей жалко!
– Каких людей?
– Каких! А ваших, гэсовских... милой! – И она взыскательным взглядом окинула его всего. – Пристроечку хочу сделать к домишке-то своему... За один бы уж удар, с маху!
– Да зачем тебе? Ведь ты же одна-одинешенька!
– А квартиранты-то? Ну, не отстают они от меня!.. Ну, прямо как дети от матки... «Ты, – говорят, – Силантьевна, уж никого другого-то не пускай! Ждать будем. Перевезут тебя – и мы к тебе!» И что ж ты скажешь – ждали, да как ждали-то еще! Каждый божий день наведывались. Ну, как я их не пущу? А тут и другие просятся, и этих жалко!
Концом платка она тронула слезу.
– Да-а! – досадуя, сказал Бороздин. – Только вот плату с них немилостивую берешь.
– Как то есть немилостивую? – грозно нахмурилась на него старуха.
– Постой, постой, не перебивай!.. У меня же все данные... Ты ж по договору сдаешь. Вот я и знаю: амбарушку сдаешь за триста пятьдесят. Да еще и печку сложишь за их счет...
– Я их не неволю, хворостинкой на свой двор не загоняю! – пропела Силантьевна. – Вы, товарищ Бороздин, у меня, у бедной старухи, в кармане все до копейки видите... А они-то окладищи какие получают? Ну? А я сирота одинокая... Человек я рыхлый, больной!..
Она всхлипнула.
Максим Петрович схватился за графин с водой.
Ушла туча тучей.
Угрюмый и злой шел из исполкома Бороздин. «Да-а! – почти вслух пробормотал он. – «Сирых, убогих!» И что ж, сами мы виноваты... «Поток приветствий». Ведь этакое придумать – целый год занимать в газетах по два столбца, и это изо дня в день!.. И как это он, с его умом, не пресечет это? А вот не скажешь же никому!» – подумал он и сам испугался этих своих мыслей и поспешил отмахнуться от них.
Он стал думать о доме, но вдруг вспомнилось, что его ожидают слезы Светланы и упреки Натальи Васильевны. Настроение стало еще тягостнее. Не будь он в такой усталости, он легко, добродушной отцовской шуткой, обычной, ласковой, «покаянкой», перед Наташенькой потушил бы эти семейные недовольства, и сели бы все преспокойно за стол да и отпраздновали бы медалистку. А сейчас он чувствовал, что может взорваться и от жалобного голоса жены, и от этого сухого блеска обиды в ее глазах, и от любой гневной выходки Светланы. Он пошел еще медленнее, словно прогуливаясь.
Субботний вечер чувствовался. На улицах стояла непривычная тишина, не видно было ни грузовиков, ни прочей грохочущей на гусеницах и на колесах техники.
Пухлые пески спокойно остывали. Солнце закатывалось. Начиналось гуляние. Вот, ведомые гармонью, шли стенкою посреди улицы и чуточку отстав от гармониста староскольские девушки. Все были с перманентом и в одинаковых коротких, зеленого цвета, лоснящихся, словно спина майского жука, платьях. У всех почему-то одна рука была опущена, а другая напряженно вцепилась в ледериновую новую сумочку.
Пропуская их, он невольно вслушался в то, что они пели, и как-то сразу потеплело на сердце. «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит...» – пели девушки. Вот и привычный поворот за угол... Перед ним неторопливо и важно шел голопузый мальчуган лет пяти-шести, с косой лямкой через плечо, державшей штаны. Слегка оттопыренные уши надежно поддерживали на голове отцовскую кепку. Он тоже что-то тянул, пел.
«Ишь ты! – подумал Бороздин. – И этот загулял! А ну, интересно, что он тянет?»
Мальчуган уныло и протяжно пел все одни и те же слова:
Ох, как бы дожить бы
До свадьбы-женитьбы!..
– Ах ты, негодный!.. – рассмеявшись и уже вовсе повеселев, прошептал Бороздин. Он догнал мальчика, наклонился к нему и, ласково потрепав его по спине, сказал: – Доживешь, доживешь, брат, не горюй!.. Тебе, да не дожить!..
