Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 38 страниц)
51
– Я понимаю, понимаю, – говорит упавшим голосом, вся поникнув, Наталья Васильевна в ответ на слова заведующего парткабинетом.
Ей и впрямь казалось понятным и вполне естественным, что раз ее муж арестован по 58-й, как стало уже известно, то в партийном учреждении ей не место.
Это была ужасная неделя бегания к следователям и прокурорам – и районным и областным. Это была ужасная неделя привыкания обходить стороной давних знакомых и друзей, еще издали завидев их. И она знала: многие ей за это в глубине души были благодарны.
В юридической консультации, когда она ездила в Средневолжск, ей объяснили, что 58-я по своим последствиям для обвиняемого очень широка: от полугода заключения до расстрела.
Наталья Васильевна ни на один миг не усомнилась в невиновности мужа: слишком хорошо она знала его. Конечно, жертвой чьей-то гнусной клеветы, злостного доноса стал Бороздин, но разве не знала она случаев, когда «взятые» вот так же, как ее Максим Петрович, исчезали бесследно, когда о них попросту переставали вспоминать и разговаривать?
Надо быть готовой ко всему...
Несколько раз – и всякий раз ночью, часов около двенадцати, – забегала на минутку Лида Кулагина. В первый раз, сразу после ареста Бороздина, она смущенно, не зная, как начать, пыталась на прощание о чем-то попросить, предупредить Наталью Васильевну, и, наконец, та догадалась и без слов.
– Чтобы Олег не знал, что ты ходишь к нам? – с жалостной и снисходительной усмешкой понимания спросила она.
Лида Кулагина, покраснев, кивнула головой.
После того как Наталье Васильевне предложили уйти из парткабинета, ее сильно стала тревожить судьба Светланы: а что, если и ее погонят с работы на строительстве? И самое главное, что, если вдруг «заодно» исключат и с вечернего филиала? Да разве перенесет она все это?
И Бороздина решила позвонить Журкову насчет Светланы. Телефон у них еще не был снят, да его, по-видимому, и вообще решили оставить: Лида Кулагина предупредила Бороздину, что ее скоро попросят освободить исполкомовскую квартиру.
Вот она услыхала такой знакомый, родной, слегка со стариковской хрипотцой голос Артемия:
– Журков слушает!
И тогда, не называя себя, нарочно не называя, Бороздина сказала тихим голосом:
– Здравствуйте, Артемий Федорович!
И смолкла. И тотчас же услыхала, совсем как в старину:
– А-а! Приветствую вас, Наталья Васильевна! И слушаю...
Ободренная Бороздина спросила:
– Могла бы я побывать у вас на приеме?
– А почему же нет?
Молчание.
– Спасибо. Когда назначите?
– Хотите завтра утречком? В обычное время.
И на другой день, в назначенный час, Бороздина вошла в приемную начальника политотдела.
То открывая, то закрывая свою замшевую синюю сумочку, положенную на колени, потупясь, она сидела, не подымая глаз, не глядя ни на кого.
Ей все время казалось, что на нее смотрят все и каждый.
Но она видела, видела, к несчастью, каким-то далеким краем зрения многое из того, что никогда бы не хотела увидеть.
Вот прошел мимо нее, опасливо изогнув бок, словно боясь ожога, секретарь-референт Рощина... Как его?.. Купцов... Купченко... Купцевич?.. Да бог с ним! Так и не смогла вспомнить его фамилию Бороздина. Прошел и сел у столика секретарши, против двери Журкова, посматривая поверх очков то на дверь, то на Бороздину.
– Пожалуйста! – услышала она совсем близко голос девушки.
Журков поднялся за своим столом, поздоровался за руку, предложил сесть.
– Слушаю вас, Наталья Васильевна...
Она откровенно спросила его о Светлане.
– Нет, нет, эти страхи оставьте! Могу вас заверить, – отвечал Журков. – Светланочка и учиться и работать будет, как прежде. Могу вас заверить.
52
Стемнело. Студеный осенний дождь косыми струями стегал и стегал людей, скопившихся у автобусной остановки.
Позеленелая, продрогшая Наташка, присев, пыталась закрыться полами материного пальто. Но от сырого, намокшего сукна делалось зябко, душно, и она вновь распрямлялась и выныривала из-под полы.
По ее истончившемуся носу текла вода, мокрые пряди волос повисли вдоль щек, и она боялась повернуть голову, чтобы они не коснулись шеи.
Так она и стояла в своей осунувшейся суконной шляпке – мокрым колышком...
Прежде, до увода отца, попади они с папой и с мамой где-нибудь под этакий дождь – о-о! – разве бы так вела она себя, как сейчас? Ну!.. Ей бы даже приятно было показать папке, что она – как Суворов. И храбрилась бы, прыгала, расставляя циркулем свои палочки-ножки, делая «зарябку», – так именно она и произносила это слово еще год назад, а ее нарочно не поправляли: нравилось. И доселе в семье Бороздиных говорилось: утренняя зарябка.
В такую вот осеннюю непогодь люди подолгу ждали на остановках. Мимо них, мокнущих толпою под дождем, рвущихся в каждый автобус, проносились персональные машины гэсовских руководящих товарищей.
Правда, Рощин давно уже отдал устное распоряжение всем своим заместителям и вообще всем инженерам, имеющим персональные машины, чтобы, проезжая трассой, они непременно приостанавливали свои «Победы» у автобусных остановок, высматривали хоть своих, гэсовских, и доставляли их к месту работы или домой.
Сперва приказ выполнялся. А потом, как водится, сошел на нет. Не нравилось это и некоторым начальникам и шоферам персональных машин. «Морока одна! Все равно всех не посадишь!»
Однако сам Леонид Иванович Рощин неукоснительно выполнял свой приказ, и все его три машины – «ЗИСы» и «Победу» – в шутку прозвали «Скорой помощью». «Вон, кажется, рощинская «Скорая помощь» бежит...»
Рощинская легковая останавливалась, и в нее вваливался застоявшийся гэсовский народ – сколько могли вместиться.
Так и сейчас. Шофер притормозил «ЗИС» и наметанным взглядом «прочесал» толпу на остановке, разыскивая «своих».
Он узнал Наталью Васильевну и Наташку – больше никого из «своих» не было, – улыбнулся, кивнул и совсем было остановил машину.
Узнал их и Леонид Иванович Рощин.
Наташка стиснула руку матери.
Глаза в глаза встретились на миг Рощин и Наталья Васильевна.
«Дворничек» ветрового стекла мерно пощелкивал, отмахивая вправо и влево набегающие струйки дождя.
– Ну, что ж ты? – угрюмо сказал Рощин. – Поехали!
Машина рванулась.
53
Сильный насморк, озноб, жар и какое-то отупение, осовелость Наташки сильно обеспокоили Наталью Васильевну, как только они добрались домой.
Напоила малиной. Укутала. Обильный пот. Температура упала. «Ну, слава богу!» Наталья Васильевна вздремнула, успокоенная.
Утром состояние Наташки ухудшилось. Мать позвонила в амбулаторию.
Прежде все это было бы проще: звонила заведующему райздравом, прекрасному терапевту доктору Чашкину. Он всегда приезжал сам, немедленно назначал врача – и все.
Теперь уже и рука ее протянулась к телефону, уже и крепко памятный номер вспыхнул в сознании, но... опустилась рука.
Позвонила обычным порядком, как все.
Еще не осматривая, медлительно вставляя в уши оливы фонендоскопа, доктор сказал:
– Грипп... тяжелый.
На третий день произнесено было слово «энцефалит».
Остановившийся взгляд, ушедший в далекое. Изредка вялым шепотком: «Пить...» Вздохнет и, частой щепотью теребя одеяло, снова смотрит перед собою в неведомое и шепчет пересохшими обкусанными губенками. Нет-нет да и оживится, по-видимому под влиянием возбуждающих лекарств, и тогда совсем прежняя Наташка.
– Мама! – позвала она однажды в просветленный час.
– Что, доченька?
– Мама! А мог он не видеть нас?.. Погоди!.. – полушепотом рассуждала она, не давая себя перебить. – Я читала... в «Пионере», что если капля... Вот дождевая капля у меня перед самыми глазами по стеклу бежит... то она очень большая может показаться мне – так, что человека может закрыть... А ведь дождь был, ты помнишь, какой ливень?
– Помню, доченька, помню...
Мать старалась ни в чем ей не противоречить.
Наташа успокоилась. И опять что-то думала, думала своим рано возросшим умишком и переходила на тихий, только ей одной слышимый и понятный шепот. И долго водит и водит пальчиком по одеялу, словно бы пишет что-то...
Вот опять встрепенулась:
– Мама!..
– Что, Буратиночка моя? – Мать склоняется к ней, чтобы лучше услышать.
– Мама! – И слезы пробиваются в голосе. – А что, если я письмо Сталину напишу, может, простят папу? – И приподнялась на локте, и замерла, и впилась глазами в лицо матери.
Знала, знала Наталья Васильевна, что непоправимое уже переступило порог этой комнаты, и всячески береглась, чтобы как-нибудь ненароком не дунуть на это маленькое пламя жизни, угасающее в худеньком тельце. И все-таки не выдержала она.
– Не за что его прощать! – выкрикнула она. – Ни в чем твой папка не виноват!
54
Солнечный октябрьский день. Лиственный лес поредел, сквозят горы. Ярко-желтая опавшая листва заполняет дно каменистых оврагов. Кажется, что это ручьи охры, стекающие к Волге.
Лощиногорский берег. Вся прибрежная кромка лощины обставилась стальными копрами и кранами. Одни из них на суше, другие же на плавучих стальных островках. Издали они – как нефтяные вышки, вблизи похожи на поднятые дыбом фермы железнодорожного моста.
День и ночь с резким, словно удар бича, звуком стали о сталь, с присвистом пара лупят в наголовники шпунтин стальные молота́.
На большом котловане митинг: как раз накануне Октябрьских торжеств правый берег вернул себе Красное знамя, и вот два празднества как бы сливаются воедино.
Празднично разодетый Лощиногорск весь сегодня в котловане. Ярчайших красок косынки, шапочки, шарфики там и сям расцвечивают толпу, словно первый осенний багрец, тронувший чернолесье.
Вот звучит зычный и долгий гудок, отдаваемый гулом Богатыревой горы. И стрелы экскаваторов застывают.
Народ с бровки котлована хлынул в его исполинскую чащу.
Крытый кумачом помост, а на нем стол президиума установлен, близ комсомольско-молодежного экскаватора, на площадке еще не взятого экскаваторами твердого острова, который высится на самой середине котлована.
Алый вымпел реет и трепещет от ветра на верхушке стрелы комсомольско-молодежного «Уральца». Вот Иван Упоров и еще кто-то из комсомольцев несут к агрегату большое, из дерева вырезанное изображение голубя. Сергей Титов с помощью Петра Доценко принимает у них голубя из руки в руки, втягивает в кабину экскаватора и укрепляет в черном пролете дверей.
На бровке котлована звучит баян. Молодежь затеяла танцы.
На самом обрыве видны грузовики, одетые в кумач. Это подвижные буфеты.
На одном из них властно-весело, расторопно орудует Тамара. На ее голове накрахмаленный белый кокошник. Смеется, перешучивается с теми, кто толпится возле машины, ожидая кружки пива. А у самой глаза, полные жалобной тоски, то и дело устремляются поверх голов – туда, где среди котлованской молодежи ораторствует о чем-то Василий Орлов. Но он и взглянуть в ее сторону не хочет.
С Орловым стоят Доценко, Галина, Аркадий Синицын, Упоров, Леночка Шагина, Лора Кныш, Светлана Бороздина и Тайминская. К ним зигзагами пробирается Сатановский, машет рукой.
Вот он пробился, отдувается и начинает неторопливо здороваться с каждым за руку.
Василий Орлов, пожимая ему руку, на секунду задерживает ее в своей и говорит, указывая на большую, ветками хвои изукрашенную Доску почета:
– А что я вам говорил? Неплохо ваша фамилия выглядит. Ну, поздравляю!
Сатановский благодарит, затем обхватывает Орлова за плечи, дружески трясет его.
– Полно, полно тебе! – говорит Сатановский. – Что я? Скромный геодезист. Ты – другое дело. Только и слышишь: «Щиты Орлова, щиты Орлова!»
Здороваясь с Доценко, Сатановский похлопал его по плечу:
– А вот и второй герой дня. Ковш Доценко, – вы шутите? Ну, Галина Ивановна, стало быть, позвеним ковшами?
Сатановский поздоровался с Ниной. Протягивает руку Светлане. И вдруг происходит нечто неожиданное: Светлана, глядя ему в лицо, бледная, прячет свою руку за спину.
Ананий Савелович секунду стоит в растерянности. Но тотчас же улыбка появляется на его лице.
– Да! – говорит он. – Ведь мы уже здоровались с вами сегодня. Я и забыл.
И он хотел пройти мимо, к Аркадию. Но в это время, заставив Сатановского вздрогнуть, слышится безжалостный голос Светланы:
– Не здоровалась я с вами сегодня и никогда здороваться не буду.
Она произносит эти слова без выкрика, раздельно и четко, но это уже на пределе ее сил, и она решительным шагом отходит прочь.
Обескураженный Сатановский разводит руками.
– Не понимаю... не понимаю... – бормочет он. – Какое у нее право оскорблять меня? Экспансивная девушка! Я потребую у нее объяснения! Я не могу позволить, чтобы со мной обращались так!
– А, бросьте! Не придавайте значения. Кто-нибудь натрепал на вас, она поверила, ну, вот...
В это время Синицын видит, что Орлов и Тайминская уходят. Орлова встревожило поведение Светланы.
– И что это с девочкой сталось? – тихонько говорит он Тайминской. – А ну, пойдем, Нина, догоним ее. Боюсь я за нее. После истории с отцом она всех сторонится, отшатнулась от всех. Пойдем!
Нина молча кивнула головой. Но едва они сделали несколько шагов, их остановил голос Аркаши Синицына.
– Эй, эй! – крикнул он Орлову. – Куда ж ты, Васенька? Хоть бы пивком угостил!
Вне себя от досады, Василий остановился.
– Не бойся, Аркадий! – сказал он. – За мной не пропадало. А сейчас – сам видишь – к пиву не пробраться.
– Чепуха! – ответил Аркадий. —У тебя ж там протекция.
Он рассмеялся и показал в сторону Тамары.
Орлов так посмотрел на него, что Синицын поспешил исчезнуть в толпе. Светлану они уже потеряли из виду.
В стороне от всех Орлов остановил Нину.
– Слушай, Нина! – волнуясь, заговорил он. – Давно хотел поблагодарить тебя за всю твою помощь. Да боялся, не смел...
– Не за что меня благодарить. Сделала то, что обязан был сделать каждый.
Помолчали. Набравшись смелости, не глядя Нине в глаза, Орлов сказал:
– А с Тамарой у меня все кончено.
– А у меня с тобой, – ответила Нина и спокойно посмотрела ему в лицо.
55
Выступали: старейший на котловане сторож Евстигней Иванович, парторг Высоцкий, водители самосвалов Костиков Илья и Грушин и от экскаваторщиков Доценко.
Говорили каждый по-своему, кто как мог. Но в словах каждого прозвучало брошенное туда, в зарубежье, за океан: не мешайте нам строить, созидать! Мы войны не хотим. Мы народ-пахарь, народ-зиждитель, народ-машинотворец, у которого рукава рабочей одежды засучены по локоть, а голова полна вдохновенных, творческих замыслов. Такой народ только вынужденно берется за меч!
Артемий Журков сказал:
– Этот год я назвал бы годом разворота стройки и годом земли. Земляной год! А знаете, сколько на наши плечи, а вернее – на плечи наших машин, выпало этой землицы переместить? У очеркистов, газетчиков, в научно-популярной литературе издавна повелся обычай укладывать для наглядности все эти миллионы и миллионы кубометров в воображаемые железнодорожные составы и опоясывать ими земной шар. Ну что ж, последуем и мы этой традиции. Могу достоверно вам сообщить, что составы, груженные землею, которую мы с вами должны вынуть и переместить за пять лет строительства, пять раз опоясали бы по экватору земной шар!..
Мне выпало незабываемое счастье, – продолжал он, – присутствовать на историческом заседании VIII Всероссийского съезда Советов, на котором Ленин впервые огласил план ГОЭЛРО, назвав этот план второй программой партии.
Как сейчас вижу... – сказал Артемий Журков. И эти его слова, слова очевидца великого исторического события, сразу же захватили внимание.
Стало так тихо, что сразу сделался слышен отдаленный шум воды, перекатывавшейся через каменную гряду банкета.
– Наша группа участников съезда, – продолжал Журков, – прибыла только что после перекопского штурма... Ну, кто постарше, кто помнит те грозные дни, тот легко представит, каковы мы были – все участники Восьмого съезда. В ватниках. В шинелях. Порохом еще пахло от всех... Зал Большого театра – он не сверкал тогда заревом хрустальных люстр. От дыхания – парок. Полушубков не снимали... Ремни, портупеи поскрипывают... Темновато было... Но будто ярчайшим светом вдруг охлынуло всех – к трибуне вышел Владимир Ильич! Нас подняло всех!.. Долго не умолкали...
...Владимир Ильич заговорил... И вот, как сейчас, вижу. Высоко поднимает товарищ Ленин какую-то книгу, зажатую в руке, – а это был том трудов комиссии по электрификации России, – и мы слышим, делегаты, звонким ленинским голосом сказанные слова... Вот они (товарищ Журков раскрыл книжечку, прочел):
«Мы имеем перед собой результаты работ Государственной комиссии по электрификации России в виде этого томика... Я надеюсь, что вы этого томика не испугаетесь...» Да, да! – воскликнул Журков, сверкая глазами. – Так и сказал: «вы этого томика не испугаетесь...»
И вдруг будто и впрямь живой Ленин бросил им эти слова, – сейчас, вот здесь, на берегу Волги, на котловане, – живой, радостный, гордый гул прошел по рядам участников митинга.
Начальник политотдела продолжал:
– У каждого из нас навеки врезаны в сердце исторические слова Ленина:
«Коммунизм – это есть Советская власть плюс электрификация всей страны...» И вот мне выпало незабываемое счастье – видеть и слышать, как великий Ленин произносил эти слова!..
..Люди старшего поколения помнят двадцатый год. Опустошенная четырьмя годами империалистической войны, тремя годами гражданской войны и интервенции, Родина переживала разруху...
...И вот Россию в тысяча девятьсот двадцатом году посетил знаменитый английский писатель Уэллс. Автор фантастических романов. Человек, прославленный как безумно смелый фантазер в области техники будущего... Ленин принял его. Из уст самого Ленина этот господин фантаст имел счастье слышать о великом плане электрификации всей страны. И что же вынес из этой беседы прославленный писатель?.. Он вернулся в Англию и написал книжку «Россия во мгле». И «мгла» эта, видите ли, была для него столь непроницаемой завесой, что ничегошеньки не разглядел он за ней в грядущем России! Ленина он назвал в своей книжке «кремлевским мечтателем». А план электрификации России признал химерой: как же, дескать, в этой равнинной, плоской стране, где реки не имеют крутых падений, в стране разоренной, опустошенной, населенной безграмотными мужиками, – как в такой стране строить гидроэлектростанции? Много ли, дескать; это даст? Большевики – мечтатели!..
Да, большевики умеют мечтать!.. – яростно и вдохновенно воскликнул Артемий Журков и широко обвел рукой гигантские копры, дюкер и экскаваторы, чьи стрелы вздымались из котлована. – Товарищ Ленин говорил, что большевики умеют мечтать! И мы знаем, что это так. Но только наши большевистские мечты – это не воздушные замки, а это Днепрогэс, Волго-Дон, метро, новый университет на Ленинских горах, чья звезда касается облаков, это безмерно могучая индустрия и самое совершенное в мире социалистическое наше земледелие!..
...Содокладчиком по плану ГОЭЛРО на Восьмом Всероссийском съезде, вы знаете, был Кржижановский. Как сейчас вижу: вот он говорит о будущих станциях, а на огромной карте нашей Родины вспыхивают поочередно маленькие электрические лампочки – вроде елочных. И они-то означали Волховстрой, которого не было! Свирьстрой, которого не было! Днепрострой, которого не было! Только цветные лампочки. Да и то – слабого, скупого накала... Как тут было не впасть в недоумение господину Уэллсу?!
А ныне мы одному лишь высотному зданию Московского университета для тысячи его электромоторов – больших и малых – предоставляем мощность, равную мощности целого Волховстроя!
Впервые в мире миллиарды киловатт-часов электроэнергии будут передаваться на столь огромные расстояния. Потребуется повысить напряжение в цепи до неслыханной в мировой технике цифры – четыреста-пятьсот тысяч вольт. Все, все создается новое, небывалое, для приема такого чудовищного потока электроэнергии!..
И где-нибудь, – быть может, здесь вот, у нас, – будет со временем сидеть главный инженер-диспетчер, надзирающий за работою автоматических включений и отключений, посылающий безмерные потоки этой чудотворной, всемогущей энергии всюду, всюду, где только возникла в ней потребность, к любому объекту, в любой промышленный центр, за тысячи и тысячи километров.
Это будет как бы некий единый электромозг, управляющий всем океаном электроэнергии!..
Товарищи! – продолжал Журков. – Вы знаете, что первоначальным заданием плана ГОЭЛРО было: на протяжении десяти-пятнадцати лет построить тридцать районных электростанций общей, совокупной мощностью полтора миллиона киловатт. Но и это многим и многим тогда казалось мечтой несбыточной.
Ныне же одна только наша ГЭС на много и много превысит всю ту энергетическую мощность, которая казалась тогда недосягаемой, несбыточной.
Да что говорить! Ежегодный, – поймите же: каждый год, каждый год, – один лишь ежегодный прирост нашей электроэнергетической мощности в три раза перекрывает всю совокупную мощность, намеченную по плану ГОЭЛРО на 10 – 15 лет!
Вот они, елочные-то лампочки на карте, как обернулись!..
Товарищи! – закончил Артемий Журков, поведя рукой в сторону экскаватора, в дверном пролете которого виден белый голубь. – Разве это не знамение, что голубь, символ миролюбия, осеняет нашу технику так же, как и наши сердца? Ее назначение – мирное процветание Родины, счастье и беспредельный духовный рост советского человека!
