Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 38 страниц)

40

Перед обширным подъездом лощиногорского Дворца культуры остановился рощинский «ЗИС». И хотя машина подошла бесшумно, заведующий и с ним еще несколько человек успели выбежать навстречу и широко распахнуть тяжелую и высокую, мореного дуба дверь.

Но вместо Рощина быстро и легко выскочила худенькая женщина в беличьей шубке и в белой пуховой шали. Оторопь встречавших была недолгой. Кто бы ни была она, эта скромно одетая гражданка, но уж не погонят же рощинский «ЗИС» для кого попало за двадцать верст, с левого берега! Дверь осталась распахнутой, и заведующий Домом культуры, придерживая одной рукой разметанные ноябрьским ветром длинные волосы, другой почтительно повел в сторону входа и отступил слегка.

– Добро пожаловать! – с несколько старомодным приветом обратился он к ней.

– Здравствуйте! – живым, но не громким голосом, не останавливаясь, сказала ему маленькая женщина и не очень внятно произнесла короткое, односложное слово, так что он даже не вдруг понял, что гостья назвала свою фамилию. Но тотчас же взгляд его упал на большую афишу, где эта странная, похожая на восклицание фамилия отпечатана была огромными красными буквами, и он осознал вдруг, что перед ним – та самая недавно прилетевшая со своим партнером из Москвы прославленная балерина, чье выступление приурочено было к торжественному вечеру.

– Не беспокойтесь: я на репетицию к Зинаиде Петровне, – все так же не останавливаясь, бросила она ему.

– Я провожу вас, – поспешая за ней, ответил он.

– Не беспокойтесь, – уже раздельно и с оттенком недовольства сказала гостья. – Мне точно сообщили, где у вас занятия хореографического кружка.

Покорно и с недоумением разводя руками, он остался внизу, а она взбежала по широкой мраморной лестнице на второй этаж.

В коридоре легким движением она откинула на плечи белую шаль и поправила темные, коротко остриженные волосы. И сразу стала похожа на большеглазого подростка.

Вслушалась. Улыбка тронула ее губы. Она даже сама себе кивнула головой: сквозь глухо доносившуюся музыку танца слышались размеренные, в лад с музыкой рояля, сухие хлопки ладоней. Затем слышался женский, но властный, как бывает это у педагогов, голос:

– Еще раз!.. Асхат, в том прыжке ты должен замереть в воздухе. А здесь – па глиссад! Я же объясняла тебе: от слова «глиссе» – скользить!

И снова те же самые звуки рояля и тот же ритм топанья юных, сильных ног – до нового хлопка ладоней.

Она постучалась. Вошла. Ее встретили и радостно и смущенно.

Зинаида Петровна, педагог-балерина, руководившая танцевальным кружком Лощиногорского дома культуры, была высокая, сухого цыганского сложения, с сухим красивым лицом, уже немолодая, с проседью в гладких, на прямой пробор причесанных волосах. Она курила. Голос ее был хриповат.

Увидав гостью, она в растерянности, как застигнутая школьница, сунула недокуренную папиросу в руку Асхату Пылаеву: скорее спрячь, мол, и кинулась к ней с возгласом радости:

– Валентина Трофимовна?! А я уж думала...

– Я точна, – отвечала, улыбаясь, взглянув на свои часики, гостья.

Зинаида Петровна, шутливо прищурясь, глянула на Асхата:

– Вы что же это, принц, стоите как изваяние и даже не поможете раздеться?

Асхат Пылаев был уже в обычном одеянии принца Зигфрида. Он вспыхнул, глаза его сверкнули, и буквально одним огромным прыжком – упругим и скользящим – он очутился возле балерины и помог ей снять шубку.

Зинаида Петровна засмеялась:

– Молодец! Ну вот это и есть па глиссад! Видите, стоило вам появиться, Валентина Трофимовна, и мой ученик сразу проявил успехи.

Тем временем артистка знакомилась с остальными: Леночкой Шагиной и пианисткой Дворца культуры.

Леночка застенчиво потуплялась, краснела. Ей было неловко, что она осмелилась перед известной солисткой балета стоять в сверкающей белоснежной пачке[2]2
  Пачка – крошечная юбочка балерины.


[Закрыть], с обтянутыми телесно-розовым трико ногами и в балетных туфлях, словно бы заправская балерина. Ей почудилось, что у нее даже ноги покраснели от стыда. «Ну какая же я Одетта? – с чувством горечи и раскаяния думала она. – Это все Зинаида Петровна! Вот сейчас пойду и переоденусь в свое...»

Она вздрогнула, услыхав голос гостьи:

– Леночка... Ведь тебя, кажется, Леночкой зовут? Ну, что ж ты стоишь так, пригорюнившись? Или ты приготовила показать мне «Танец плакучей ивы»?..

Лена улыбнулась. Подняла глаза. И сразу приободрилась: «Ой, да какая же она простая! И неужели это она – Одетта? Неужели это она – Одилия? Неужели это она – Эсмеральда?!.»

В своем изящно-строгом, прямого покроя коротком платье, открывающем сильные икры, обтянутые шелковым чулком, и в самых обычных туфельках на высоком каблуке, да еще с самой обыкновенной заколочкой в коротко остриженных волосах артистка балета сейчас едва ли кому-либо другому показалась бы имеющей хоть какое-нибудь отношение к театру.

41

Скоро и оба ученика и сама учительница перестали волноваться. У них было такое впечатление, что Валентину Трофимовну они знают уже с давних пор и что это как бы вторая, «сменная» преподавательница кружка: устанет Зинаида Петровна – примется за дело другая.

Это был урок и просмотр!

– Послушай, Асхат, – попросту, на «ты» обращалась к нему артистка. – Ты неплохо поддерживаешь, но есть порой недочеты. Ты должен каждый раз поставить твою Одетту в аккуратную позицию. Не снимать с ноги! Когда делаешь обводку, старайся, чтобы она все время была на ноге... И еще вот что: ты не просто должен держать ее – ведь это же сказочная девушка! Ты благоговейно должен держать ее. Она – чудо. У Принца боязнь спугнуть ее. И это должен чувствовать в твоем танце весь зрительный зал. Пойми же: танец для артиста балета – это то же самое для него, что для артиста драматического – речь, слово! Танец – наша речь. А если это непонято, то непонято ничего. И тогда не поможет никакая техника!

Иногда она без церемонии останавливала их танец звонким протяжным восклицанием: «Мазня!» – и заставляла повторить движение, позицию, сцену.

Она очень обрадовалась, когда Зинаида Петровна сказала ей, что с Пылаевым и Шагиной она проходила не только фрагменты из «Лебединого озера», но и «Испанский танец» из балета «Раймонда».

– О! Так это чудесно: я тогда смогу составить о них самое полное представление. И вы мне разрешите?

Не договорив, она подразумевала право самой вести занятие с Асхатом и Леночкой.

– Я счастлива буду! – от всего сердца вырвалось у Зинаиды Петровны.

И московская гостья сразу оживилась и вовсю, что называется, принялась за того и за другого.

Время от времени слышались окрики, как будто это была сама Зинаида Петровна:

– Асхат, не поддавай корпусом! Не поддавай другой ногой! Надо ощущать свою ногу, как натянутую струну! Послушай, у тебя очень большой прыжок. Но не только же в этом дело. Цирковой акробат может и через трех лошадей перепрыгнуть, но разве это танцевальная элевация? Она есть взлет! И в этом полете ты должен сохранить классическую форму. Ну, давайте пройдем еще раз!

Леночке как будто досталось куда меньше, чем ее партнеру.

– Лена! – говорила ей артистка. – Смотри на меня: когда ты делаешь это движение – бьешь ножкой о ножку, – то движения должны быть мелкие, но четкие.

И она показала ей как.

Вот Леночка идет «на пуантах». И как будто это ей удается неплохо. Однако снова слышится неумолимый голос:

– Лена, когда ты становишься на пальцы, надо покруче ставить ногу за ногу – так, чтобы ноги производили впечатление одной ноги. Ты поняла?

– Да.

– Пройди снова.

Порою обе балерины, привычно наблюдая за Одеттой и Принцем, дружески беседовали о их танце вполголоса, понимая одна другую с полуслова, а то и по взгляду. И тогда у человека непосвященного голова могла пойти кругом от обилия мудреных терминов и кратких, загадочных выражений, в которые для них обеих укладывалось все, решительно все, что совершалось перед их глазами.

– Что же, – говорила Валентина Трофимовна, – у него мягкий прыжок, хорошее жете́.

И, нервно покуривая, счастливая от этой похвалы, словно бы Асхат был ее родным сыном, Зинаида Петровна хрипловатым грудным голосом подтверждала добавляя:

– И вы заметили, конечно, какой у него мужской танец? Волевой! Правда?

– Да, да! – соглашалась Валентина Трофимовна и вдруг, казалось бы, в полном противоречии с мужественностью танца Асхата, о чем только что говорили, кратко изрекала:

– У него мягкие ноги!

И опять их беседа начинала щедро пересыпаться «кабриолями», «субресо», «жете» и «шене», «двойными и тройными турами» – короче говоря, всеми теми понятиями и обозначениями, которые за сотни лет создала наука классического танца для всевозможнейших вращений на земле и в воздухе, для прыжков и полетов.

Все пристальнее и зорче всматривалась московская гостья в движения Пылаева.

– Вы знаете, – говорила она вполушепот, чтоб слова ее не донеслись до слуха танцующих. – Я поражена: шене у него прямо-таки вихрь. Феноменальный прыжок и элевация.

– Ну что вы! – даже с некоторым испугом и покраснев от этой неожиданной похвалы ее ученику, сказала Зинаида Петровна.

– Сколько времени вы занимаетесь с ним и с ней?

– Почти год. Он страшно перегружен на работе. Он один из лучших производственников. Комсомолец, – добавила она.

– Почему он Асхат и в то же время Пылаев?

– А! Отец у него – русский, мать – аварка из аула Чох...

– Обидно, что он так поздно начал!

– Но он говорил, что у него с самого раннего детства, лет с семи, проявлялось неудержимое влечение к танцу... Рассказывал, что родным нравилось, они его поощряли. Рано начал выступать в народных танцах. Ни один праздник в школе не обходился без него.

Лицо гостьи повеселело.

– Природные данные у него прекрасные. Только внушите ему, что теперь уж ему нельзя терять ни одного дня, если он хочет стать профессиональным танцовщиком. И работать, работать без оглядки. Каждодневно. До семи потов!

– Я ему говорила это. Только я вас прошу очень, Валентина Трофимовна, скажите и вы ему об этом.

– Хорошо.

Зинаида Петровна промолчала. Взглянула на гостью каким-то мучительным взглядом: казалось, она хочет спросить ее о чем-то и не решается. И все же спросила:

– Ну, а девочка моя что?..

И почувствовала, как запрыгало ее больное, нервное сердце.

Валентина Трофимовна с чувством душевной боли, но твердо, ничего не желая смягчить, ответила ей все так же вполголоса:

– Ей уже поздно! Артисткой балета ей уже не стать. У нее плохие профессиональные данные. Тяжеловаты ноги. На самодеятельной сцене она может иметь успех. Чувствуется, что вы очень много с ней работали. Мне жаль ее: она такая милая... Но... Что же делать? Лучше не создавать у девушки иллюзий. А вот «испанский танец» – это у нее здорово отработано. Вся – как пламя. И здесь она не подведет его.

Лицо Зинаиды Петровны изобразило горестную растерянность.

– А как же с нашими фрагментами?.. Валентина Трофимовна, не смогли бы вы сами выручить нас?..

– Хорошо, – отвечала после некоторого колебания солистка балета. – Только все оставшееся время мы должны с ним работать, не щадя сил!

42

Билеты не продавались, а рассылались Объединенным постройкомом строительства по районам обоих берегов и там уже распределялись.

Зрительный зал дворца вмещал около двух тысяч человек. Оставалось еще около часа до начала торжественной части, а уж молодежь заполняла просторное фойе: хотелось потанцевать. Это стало за обычай, и уж никто этому не мешал.

И девушки и юноши пришли разодетые.

Танцевали под радиолу, сменяя одну долгоиграющую пластинку другой.

Одна из танцующих пар вызывала общее восхищение. Ею любовались.

– Чудесно танцуют! Вот это парочка! – сказал собкор средневолжской комсомольской газеты.

Глянул и Упоров.

– А! – сказал он с некоторым разочарованием в голосе. – Ну, это неудивительно: он – сынок главного нашего инженера, Андриевский Игорь. Лоботряс. И стиляга типичнейший! Ему только и дела, что танцевать. Окончил энергетический и вот уже полгода отлынивает, не поступает на работу: личным шофером у своего батьки!..

– А она?

– А она – ну, это девушка что надо! Хорошая комсомолка. И отличнейший шофер, Клава Хабарова.

43

Не только они одни залюбовались этой парой – смотрел весь народ. Очень скоро зазрила совесть и неуклюжих топтунов, и они, побуждаемые и своими девушками и зрителями, сошли с круга, чтобы очистить место двум-трем по-настоящему танцевавшим парам.

А все-таки лучше всех выходило у Игоря и Клавы. Они как-то странно и разнились и дополняли друг друга. Он томно-красивый, гибкий, как прут, с несколько небрежной манерой танца, и она яркая, сильная, радостная для глаза, изящно и верно идущая с ним.

Любовалась этой парой и сама Августа Петровна Андриевская и стоящий возле ее кресла Сатановский.

– А мальчик наш хорош, не правда ли? – на английском языке сказала Андриевская. – И она, эта девушка. Кстати, кто она такая, вы не знаете? Прелестна!

– Ну как же не знаю! – тоже по-английски (достоинство, которое едва ли не больше всего в нем ценила Андриевская) отвечал он. – Да, она хороша. Но вы знаете, кто она? – Тут он помолчал немного, чтобы разительнее для нее была справка. – Всего-навсего водитель самосвала!

– Боже мой!

И Августа Петровна еще долго покачивала головой. Затем вздохнула и, ценя справедливость, сказала:

– И все-таки прелестна!

Прозвучал первый звонок. Радиола смолкла. Хлынули усаживаться. Игорь Андриевский с ласковой улыбкой поклонился своей даме и сказал:

– Клава, ты подожди меня минутку. Я сейчас.

Мать и Сатановский дожидались его. Места им были оставлены, и потому они могли не спешить.

Андриевская с улыбкой смотрела на сына.

– Ты и твоя дама были достойны сегодня первого приза, – сказала она, слегка коснувшись выхоленной рукой головы сына. – Вот и Ананий Савелыч того же мнения.

– Безусловно, Игорь! – важно отвечал Сатановский.

Августа Петровна сказала, кинув взгляд на Клаву:

– Кто эта девушка – такой свежий, дикий цветок?

Игорь обрадовался.

– Она тебе понравилась? Это Клава Хабарова. Мой друг.

– Надеюсь, не подруга?

– Я тебя сейчас познакомлю с ней, – сказал он, не отвечая, обрадованный, что мать похвалила Клаву.

И скользящим быстрым шагом он подбежал к девушке.

– Пойдем, – сказал он ей тихо. – Мама просила меня познакомить тебя с нею.

Клава даже не успела и сообразить, как ей вести себя, а он уж подхватил ее под руку и повлек за собой.

Андриевская с нею обошлась ласково. Сказала ей, что они любовались ими в танце. Затем обратилась к сыну голосом, не допускающим противоречий:

– Игорек, ты сидишь с нами!

Он кинул жалкий мгновенный взгляд на Клаву.

Она поняла.

– Ну, мы встретимся в перерыве, – сказала она и, поклонившись матери Игоря, отошла.

– Мама, так она тебе нравится? Правда, чудесная девушка? – спросил Игорь, блестя глазами.

Андриевская захвачена была врасплох и не знала, как ей ответить сыну. Она раскрыла сумочку и взяла платок: у нее был сегодня сильный насморк, мясистый нос сильно припудрен, голос набух.

Настойчивость Игоря уже несколько раздражала ее, но у нее было чудесное настроение, и потому она ответила ему матерински-снисходительно:

– Я вижу только, что ты этой дикой розой увлечен... Но я уже сказала тебе: да, да, очаровательна.

И тогда уже совсем весело Игорь спросил:

– А что, если бы я женился на ней?..

Сумочка задрожала в руке Андриевской. Лицо ее побагровело даже сквозь пудру. Она пошатнулась. Сатановский поддержал ее за локоть.

– Что? Что ты сказал?! – по-русски, не по-английски воскликнула Андриевская. – Эта хабка (она так и произнесла из-за насморка), эта хабка хочет стать моей дочерью? Никогда! Только через мой труп!

И, отвернувшись от сына, гордо откинув гофрированную голову, она пошла в затихающий зал, сопровождаемая Сатановским.

44

Торжественное заседание открыл вступительным словом Марьин.

Речь его часто прерывалась – в тех местах, где оратор делал взволнованную паузу, – бурными аплодисментами.

Широко обозрел он в сжатом и остром анализе международное положение. Удачно высмеял «СЕАТО», с теплотой упомянул о Бандунгской конференции.

Через план ГОЭЛРО и через ленинское учение о мирном сосуществовании двух систем он естественно и закономерно перешел к строительству ГЭС.

– Товарищи! – сказал Марьин. – У нас в ходе строительства было и есть множество недостатков. Но в этот радостный и торжественный день, когда мы собрались здесь, чтобы одновременно отпраздновать и тридцать восьмую годовщину Великого Октября и нашу победу над Волгой, впервые в истории земного шара укрощенной волею и гением советского народа, – в этот день позвольте мне не говорить о недостатках. Мы зорко их отмечаем. Мы видим их. Мы напрягаем все наши силы, чтобы справиться с ними.

И мы одолеем их, если в сердце нашем будет вечным, неугасимым огнем пылать священный завет нашей партии: «Человек превыше всего!»

Закончив этим, Марьин предоставил слово для доклада главному инженеру строительства Николаю Карловичу Андриевскому. Рощин только что отбыл в краткий десятидневный отпуск. Его последним приказом, данным перед вылетом в отпуск, главный инженер официально назначался заместителем начальника стройки.

Андриевский не был оратором. Он сплошь читал свой доклад, лишь изредка возводя на слушателей выцветшие глаза и тотчас же опуская, так как через стекла, рассчитанные на чтение, он плохо различал лица, и ряды сливались перед ним в смутное белесое марево.

Его слабый, стариковский голос был слышен лишь благодаря усилителям, поставленным перед ним на трибуне.

Доклад Андриевского длился целый час. И при всем этом так разительны были, так способны были потрясти любое и каждое сознание те цифры, которые он приводил, что почти всякий раз очередная оглашенная им умонепостигаемая цифра вызывала долго не затихающие рукоплескания.

– В сроки, еще небывалые в мировой практике гидростроения, – говорил Андриевский, – героические строители нашего гидроузла выполнили следующие объемы строительно-монтажных работ. Назову только основное.

За четыре года вынуто и переработано сто двадцать миллионов кубометров грунта.

Забито сорок тысяч шпунтовых металлических свай. В основание гидротехнических сооружений уложено свыше пяти миллионов кубометров бетона и железобетона. Смонтировано триста семьдесят тысяч тонн металлических конструкций и арматуры.

Протяженность здания нашей ГЭС, как вы знаете, семьсот метров, – продолжал главный инженер. – И только в подводную часть здания мы уложили два миллиона триста тридцать тысяч кубометров армированного бетона.

На мгновение отрываясь от рукописи и глянув в зал, он произнес:

– На Волхове мы ногами бетон месили – уплотняли, так сказать, вместо вибраторов. А транспортом нашим были тачки да грабарки... А теперь, – тут он обрушил в зал цифры мощностей, запряженных на строительстве гидроузла. – Короче сказать, у нас на строительстве применяется более двух тысяч видов всевозможных машин и механизмов. Не штук, а видов! – подчеркнул он.

– Да что говорить! – воодушевляясь, сказал Андриевский. – Весь мир недаром дивится тому приросту выработки электроэнергии, который мы имеем в текущем тысяча девятьсот пятьдесят пятом году. Но в тысяча девятьсот шестидесятом году, в конце шестой пятилетки, в осуществление великих предначертаний Коммунистической партии, выработка электроэнергии возрастет против тысяча девятьсот пятьдесят пятого года примерно в два раза, а выработка гидроэлектрической энергии в два с половиной раза.

В заключение своего доклада он особо отметил целый ряд новаторских предложений, которые уже были внедрены на полный ход. Андриевский назвал в числе этих нововведений: безэстакадный намыв земляной плотины; облицовку плитами-оболочками; замену съемной деревянной опалубки бетонных блоков волнистой асбофанерой, которую не надо было снимать, которая намертво оставалась в бетоне; ванный способ электродуговой сварки и многое другое.

– Экономия от внедрения всех названных, а также и множества других более мелких рационализаторских изобретений и предложений дала уже нам сто двадцать миллионов рублей, – сказал он.

Закончил Андриевский такими словами:

– Товарищи, мы должны смотреть вперед! Наступает зима, сильно усложняющая нашу работу, но мы обещали партии и народу, что дадим промышленный ток столице нашей Родины Москве в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году!

Мы должны сдержать свое слово. Для этого у нас есть все возможности!

После доклада Андриевского был оглашен председателем объединенного постройкома огромный – до четырехсот человек – список отличившихся на перекрытии Волги и награжденных денежными премиями и почетными грамотами.

Особо был зачитан краткий список тех, чьи имена на совместном заседании парткома и объединенного постройкома постановлено было вписать на вечное хранение в Золотую книгу строительства гидроузла.

Сюда вошли главный инженер проекта Малков, двое инженеров управления, затем Кареев, Лавренков, Инна Кареева, Бедианов, Орлов, Упоров; оба брата Костиковы, Гришин, Петр Доценко и еще около двух десятков человек.

Заключая эту часть торжественного собрания, Марьин, взволнованный, радостно пошутил:

– Дорогие товарищи строители! В нашей Золотой книге листов хватит! Это ведь только первый отряд, имена тех, кого сама Волга отобрала. Зима надвигается. Суровые готовит нам испытания. Но они нам не страшны. Ибо много у нас доблестных, кто достоин войти в Золотую летопись великой стройки. Уже приблизился час – и скажут свое слово, сделают свою заявку на свободные листы Золотой книги не только строители, но и доблестные монтажники самих агрегатов ГЭС.

В декабре, я уверен, столица нашей великой Родины Москва получит от нас первый промышленный ток!