Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)
9
Зной долит, пригнетает к земле. Как будто незримые жаркие великаньи руки легли к тебе на плечо и гнут, гнут долу, так что уже и не выдерживает этого могучего давления позвоночник, и хочется опуститься в первой тени, на прохладную землю, или кинуться поскорее в реку.
На дымчато-голубом, словно выгоревшем небе разбросаны были кое-где раздерганные на пряди, медленно истаивающие облака. Солнце стояло над горою и нестерпимо сверкало, сияло, плавилось.
Было часов около трех пополудни. К Лебедеву в белый домик гостиницы на склоне горы, в самом конце лощины, пришли пятеро комсомольцев котлована, которых он поджидал, чтобы всем вместе отправиться на стройку.
Среди пришедших были три девушки: электрик котлована Нина Тайминская, а с нею, конечно, и Клава – сегодня она была свободна по гостинице – и третья – Лора Кныш, одна из учетчиц котлована.
С ними пришли Аркадий Синицын, молодой инженер, прораб из отдела жилищного строительства и Петр Доценко, экскаваторщик, помощник машиниста.
С горы, где рядом с буровой вышкой стоял белый домик гостиницы, просматривалась вдоль вся лощина, вплоть до самой Волги. Там она, сильно раздавшись, распахивалась к реке широким раструбом меж двух огромных каменных сопок, которые утесами обрывались к воде.
Та из них, что лежала слева, если смотреть от реки, именовалась Богатыревой горой. А названия правой горы так никто с достоверностью и не мог сообщить историку за все время его пребывания в Лощиногорске.
– Аркаша, – сказала Тайминская, – может быть, ты знаешь? Ведь ты у нас кладезь учености, все на свете знаешь!
В этих словах, сказанных с явным намерением уколоть, было, однако, немало и правды. Аркаша Синицын и в самом деле был энциклопедически начитан. Товарищи его, заспорившие о каком-либо слове, понятии, термине из любой области человеческой культуры – от железобетона до балета, – особенно побившиеся об заклад, обычно заявляли один другому: «Звони Аркашке!» И оба замирали, приникнув к телефонной трубке, чтобы обоим слышать, как напевный, с легким заиканием голос Аркадия дает решающую их спор справку.
Услыхав язвительное обращение Тайминской, юноша вздрогнул и насторожился. Чувствовалось, что он готовится дать ей отпор какой-нибудь дерзкой остротой. Он уже заранее втянул голову в плечи, как делают иные мальчишки, спасая свой чуб от протянувшейся «карающей десницы».
Впрочем, это и впрямь было у него привычным движением, когда он находился среди девушек. Ему-таки влетало от них! У него был злой язык и склонность к остротам. Его побаивались. Он слыл «язвою». Так попросту выражались о нем девчонки. Остроумие, остроумие во что бы то ни стало – это являлось второю славою Аркадия.
Однако на этот раз он предпочел промолчать: смущало присутствие академика, да и Тайминской он почему-то побаивался. Она, однако, не унималась: такой на нее стих нашел сегодня!
– Не знаешь? А еще хвалился, что можешь лекции читать по геологии Волги!
– Так это ж не геология, а... топонимика, – огрызнулся Аркадий.
Академик с любопытством поглядел на него.
Тайминская была немного смущена и рассержена.
– Типичная псевдоученость! – сказала она. – Его спрашивают, как эта гора называется, а он – это топонимика, а не геология!.. Так бы прямо и сказал, что не знаешь!..
– Нет, знаю! – возразил юноша и замолчал, выискивая ответ, потому что и впрямь не знал.
– Знаешь, так скажи.
– Безымянная, – пожав плечами, ответил Аркадий.
Все рассмеялись.
– Увертлив! – звучным голосом снисходительно произнесла Нина.
А неторопливый, мрачноватый увалень Доценко добавил:
– Увертлив – в ступе пестом не попадешь!
У Петра Доценко еще «не выветрился» на севере его украинский говор, и он мягко, придыхательно произносил слова: ховорят, хород, халька, так же, как Лора Кныш.
Синицын за это и ухватился.
– Ховорят! – передразнил он. – Шел, шел, да и надумал? Молчал бы уж, когда тебе в степу широком возом ногу отдавило!
Умные глаза Доценко сердито сверкнули. Несколько косо поставленный, большой рот его скривился, сверкнув на солнце золотом коронок. Но пока он соображал, что ответить, Лора Кныш и Клава опередили его.
Молча переглянувшись, они схватили Аркадия за прядки белых волос. Он притворно пискнул и втянул голову, покоряясь.
– Ты смотри, Аркадий, – смеясь, пригрозила Кныш, – весь пух обскубаю!
– Да уж отпустите его! – сказала Тайминская.
Аркадий опять запищал голосом Петрушки. Девушки отпустили его.
– В последний раз! – назидательно проворчала Лора, смуглая, плотная и кареокая украинка с томным лицом.
Сторонясь встречных могуче гудящих самосвалов с глинистою землею из котлована – с грунто́м, – они шли теперь рядом с мощеной дорогой, по кудрявой придорожной травке, серой от пыли.
На большом пригорке остановились.
Отсюда осязаемо близки стали обе горы – и справа и слева. Казалось, шепотом скажи, и там, на горе, услышат. А между тем овца на белесо-рубчатом склоне одной из гор казалась не больше жука.
Лиственный, светлый лес, далеко оттесненный от голого каменного лбища, был прорезан вдоль серых и мрачных оврагов черными гривами густой ели.
На правом увале гор, если смотреть от реки, высилась над лесом каменная голая вершинка, острая, как скуфья. К ней тянуло. И, должно быть, пробитая бесчисленными воскресными восхождениями на нее, резко белелась среди темных елей тропинка, ведущая обходом на эту острую вершину.
И у Тайминской вырвался возглас:
– Давайте подымемся на нее сейчас! А?
Лебедев нерешительно развел руками.
Аркадий, кивнув на острую вершинку, сказал:
– Вот ты, Нина, подвергаешь, так сказать, сомнению мои познания насчет истории Волги. А я скажу тебе, что под этой скалой есть пещера Степана Разина.
Тут вмешался историк.
– Ну, знаете ли, – рассмеявшись, возразил он, – я недавно здесь, но мне уже о каждой здешней горе приходилось слышать то же самое.
– Ей-богу, есть! – с ужимкой воскликнул Аркадий, ударяя себя в грудь. – Клянусь!
– А впрочем, – в раздумье продолжал Лебедев, – что каждая здешняя гора укрывала разинцев, это, пожалуй, так и есть. Ведь после катастрофы под Симбирском да и года два после казни Разина разинцы гнездились в этих горах. Об этом даже и в песнях осталось. По-видимому, в те времена выбить их отсюда было не так просто.
Петр Доценко сказал:
– Да-а... Горы эти прочесать не просто!
Он, как, впрочем, и многие, выросшие в войну, нередко применял слова и понятия военного обихода.
Академик с ним согласился:
– Особенно в семнадцатом-то веке! Сохранились жалобы писцов в приказы, что им, дескать, «немочно» продираться сквозь здешние дебри.
– Эх, бульдозеров у них не было! – весело вскричал Аркадий и даже руками и шипением изобразил, как бульдозер подминает под себя дерево.
Нина одернула его:
– Перестань, Аркадий! – И он перестал.
Лебедеву удивительным показалось, до чего быстро и, по-видимому, даже с каким-то удовольствием смирялся перед нею и повиновался ей этот язвительный, самоуверенный, мало кого уважающий и, несомненно, обширно образованный юноша.
И все внимательнее и внимательнее взглядывал Дмитрий Павлович на эту девушку.
А она, исполненная почтительного внимания к нему, вдруг сказала с нетерпением:
– Дмитрий Павлович! Ну, пожалуйста, расскажите нам, что его погубило, Разина, под Симбирском. И вот что: у нас сегодня выходной день. Так пойдемте лучше не на котлован, а вон на ту вершину и оттуда будем смотреть на Волгу, на Лощиногорск – ведь вам же это тоже нужно, – и вы нам будете рассказывать. Ну, пожалуйста!
К ней присоединились остальные.
И ученый почти уже согласился. Но вдруг пришла странная и уж совсем несерьезная мысль: уступи он желанию Нины, этим самым он тоже как бы вступит в число тех, кто ей повинуется. А она, по-видимому, и без того самовлюбленная, избалованная особа.
– Нет, друзья! – сказал он. – Моих лекций вы и так уже предостаточно наслушались. А теперь и мне от вас – от комсомольцев, от механизаторов, как вас здесь именуют, – не грех будет лекцию услышать, да и не одну: об экскаваторах, о котловане, наконец, о Гидрострое в целом... Пошли! – решительно заключил он.
И они двинулись дальше.
Теперь они снова вышли на булыжную мощенку, рассекающую вдоль дно лощины, и двинулись к Волге, огибая исполинскую выемку земли, именуемую котлованом.
Комсомольцы и академик сошли с бровки котлована на уклонную дорогу в забой и остановились в сторонке, залюбовавшись работой бульдозериста. Бульдозер, управляемый юношей в кожаном шлеме, сновал взад и вперед по желтой насыпи отвала, как рачительный хозяин. Это была, объяснил Доценко, так называемая «планировка» отвала, то есть разравнивание вывезенной на отвал земли согласно плану и отметке. И что особенно поразило историка, так это изумительная быстрота, расторопность, с которою бегал этот тяжелый неуклюжий землеворот по отвалу, и в то же время та упорядоченность, та живая обмысленность движения, которая чувствовалась и в разваливании земляных куч и в поворотах машины. Тут не было холостых пробегов и, пожалуй, ни один метр пространства не был пройден зря, без того, чтобы не совершить какую-то часть полезной работы.
– Да-а, уж этот парень ни грамма горючего зря не сожжет! – сказал, отвечая академику, Петр Доценко.
– О! – воскликнул Аркаша Синицын. – Это классный мастер работает – Иван Иванович!..
Лебедев был несколько удивлен, что так важно, почтительно называют этого мальчишку по внешности – Иван Иванович!
– А мы уж так привыкли его называть, – объяснил Аркадий. – Редко – Упоров.
– Да сколько же ему лет?
В это время из котлована к ним легкой походкой вышла тоненькая девушка в широкой соломенной шляпе, какую носят обычно на южных пляжах, и в синем рабочем халатике с крупными перламутровыми пуговицами. Из кармана халата выглядывала записная книжечка с карандашом.
Все ей обрадовались.
– Леночка бежит! – невольно радостно вырвалось восклицание у Аркадия. А Тайминская, оборотясь к Лебедеву, сказала негромко и сжато, чтобы успеть сказать до того, как та приблизится:
– Это наш поэт Леночка Шагина, учетчица котлована. Ее стихи даже «Гидростроитель» печатает. И в танцах она у нас лучше всех.
Когда девушка, смущенно посматривая из-под шляпы на незнакомого человека, подошла к ним Аркаша вдруг поднял руки, требуя внимания, и тонким, язвительным голосом вскричал:
– Эврика! Вот кто наверняка нам скажет, сколько Ване Упорову! Леночка! – обратился он к Шагиной.
– Да, Аркаша? – спросила доверчиво Леночка.
И тогда, пренебрегая даже тем, что Нина Тайминская, стоящая рядом с ним, резко дернула его за рукав, Аркадий пропел:
– Леночка, а какого года рождения Ваня Упоров?
Девушка зарделась. Растерянность, боль от грубого, чужого прикосновения к душе отразились на ее лице. Она тотчас же наклонила голову, и широкие поля соломенной шляпы заслонили ее глаза.
– Знаешь, Синицын, – произнесла Тайминская, обдавая парня гневным холодком, – я думаю, что тебе, как секретарю комитета комсомола, больше подобает знать, кто из твоих комсомольцев какого года рождения...
10
Ближе к Волге, на самой пойме, виднелась рощица дикого тополя. Она осеняла реденькой тенью плоское дно пересохшего небольшого водоема. Это вязкое, глинисто-илистое дно уже растрескалось от жары.
Повыше, по берегу, трактор-тягач волочет куда-то целый дощатый домик, поставленный на деревянные полозья.
Весь берег заставлен кладями белого и красного кирпича. Высились стальные суставы и сочленения машин и агрегатов; стальные решетчатые стрелы длиною во много метров; какие-то колеса-валы в полтора, в два человеческих роста; барабаны, лебедки, ковши и чуть не в человеческий рост деревянные катушки с намотанным на них стальным тросом толщиной в запястье.
Виднелись огромные навалы стальных труб и тоже стальных водокрепких свай, иначе шпунтин, многометровой длины, с пазами-замками вдоль обоих ребер.
Возносились над всем этим скопищем машин и металла две-три высокие буровые вышки.
Поодаль от бровки котлована, на еще не копанном месте, шла под открытым небом сборка шагающего экскаватора-великана. Люди на нем казались куклами. И Лебедеву невольно припомнилось, как однажды на глазах у него, еще когда он был студентом, собирали цельный костяк мамонта: служители и студенты карабкались по лестницам, едва поднимая втроем-вчетвером одну кость, один бивень.
Здесь же, в десятке шагов, хозяева древнего поселка, который помнил еще Пугачева, переселяемые на новые места, разбирают по бревнышку последние дома.
Бревна простенков избы разбираются со странной для глаза простотою и легкостью – словно бы полешки из поленницы выкладывают. И вот так же просто и споро, вывезенную на грузовике, соберут ее на новом месте из перемеченных бревен.
И уже рядом пофыркивает, ожидает грузовик, предоставляемый переселенцу строительством ГЭС.
Три города, около двух десятков селений – тысячи домов! – надлежит поднять на колеса и вывезти со дна грядущего моря.
Волга рядом. Цвета густой синьки...
Недалеко от берега, притянутая к нему стальными тросами, тяжко колышется плавучая землечерпалка с бесконечною чередою стальных ковшей-черпаков. Она то напирает на низкий песчано-глинистый берег, то отступает и ворочает грунт днем и ночью, воет, клацает, лязгает, и железный этот рев ее и стон далеко разносятся ночью над затихшими горами.
Днем его заглушают ревы и шумы самосвалов и экскаваторов.
Вот очередной самосвал с серебряным зубром на радиаторе, опорожненный, мчится, рыча и взвывая, обратно на котлован, под ковш экскаватора. За рулем самосвала – Костиков Илья. Их двое, Костиковых, на котловане: Илья и Игнат. Близнецы-великаны, похожие до неразличимости один на другого. «Да вас, поди, и жинки не различают!» – любимая шутка на котловане. Оба прославленные водители «МАЗов». Застрельщики соревнования, они и друг друга вызвали на соревнование. Оно идет с переменным успехом: то один, то другой брат опережает на два-три десятка кубов.
Кажется, что Илья, покуривая, дремлет и что руки его отдыхают, расслабленно покоятся на баранке. А меж тем эти сильные руки с отзывчивостью тончайших электроприборов отвечают на каждый изворот, на каждую выбоину пути.
На запятки ему наступает другой серебряный зубр, ведомый другим «стотысячником» – тихим, застенчивым Грушиным. Едва только вырвется из-под ковша самосвал Костикова, как тотчас же след в след, с поразительной точностью, так, что, наверно, у них и отпечаток «елочки» от покрышек совпадает на песке котлована, останавливается принять груз самосвал Грушина.
Вот Василий Орлов, машинист трехкубового «Уральца» и сам уралец, высовывает голову из кабины экскаватора и, смеясь, кричит:
– Старикам слава!.. Загоняли, черти! Перекурить не даете!
А сам доволен: «В темпе!»
Зато горе тихоходам и тем, кто вдруг выпадет из своего места в этой круговращающейся череде машин.
– Ты что? – крикнет ему экскаваторщик. – К теще чай пить заезжал? Круче надо поворачиваться: ты видишь, уральца моего дрожь колотит!..
И впрямь: его экскаватор в ожидании замешкавшегося самосвала стоит с полным желтой землею ковшом, словно стальной богатырь с поднятым кулаком, и кажется, что его бьет гневная дрожь.
Стремительно, с нарастающим грозным рокотом-воем опускается книзу, выдвигается несущая трехкубовой ковш рукоять экскаватора, состоящая из двух стальных балок, крупнозубчатых по краю. Вот эта стальная ручища всаживает снизу режущий край ковша в желтый откос забоя. Дерновина над бровкою котлована – крыша откоса – вдруг вспучивается, рушится, осыпается.
Ковш как бы проламывается снизу вверх, сквозь земляную толщу, с бугром сырого грунта́. И вот уже он плавным поворотом стрелы вознесен как раз над серединою кузова очередного «МАЗа», который как бы застыл в ожидании.
Отпахивается, отпадает книзу днище ковша – разверзлась страшная пасть, и вот ринулся оттуда в кузов самосвала тяжелый, комковой сыпень земли.
«МАЗ» вздрагивает и оседает. Лицо водителя, высунувшееся из кабинки, стремительно исчезает. Взревев, серебряный зубр выносится в гору, прочь из котлована.
На его место становится другой.
А ковш экскаватора уже снова врезался в забой. Опять поднял тяжкую свою ношу. И вот уже снова обрушивает ее в кузов очередной машины.
Самосвал отъезжает. С восхищением Доценко говорит:
– Это Орлов в забое! Одна ложечка – и до́сыть. Эх, когда бы так в нашей орсовской столовой расторопно обслуживали!..
За Волгой, над синим бором увала, закатывается багровое солнце...
Почти безлюден котлован. Здесь царство двигателей, моторов, электричества.
Человек здесь – только управитель, только водитель могучих и многообразных механизмов. Его самого не видно.
Он как мозг в стальном черепе.
11
Ученого поражала и радовала та дерзостная, деловая простота, с которой эти вот юноши и девушки говорили ему о ста пятидесяти миллионах кубов грунта, что будут вынуты и перемещены; о шести миллионах кубов железобетона, что будут уложены в тело плотины» и здания будущей ГЭС; о сотнях тысяч квадратных метров жилплощади; о будущем Волжском море; о том, что они перебросят на новое место города и села, – они именно так и сказали: «перебросим».
Наконец, запросто, будто о какой-нибудь батарейке лежащего у них в кармане фонарика, рассуждали они и о миллиардах киловатт-часов той электроэнергии, которую ежегодно будут посылать отсюда в промышленность, в транспорт, в земледелие.
По вопросам энергетики, конечно, больше всех знала Нина, электрик экскаваторного парка, и остальные не только уступали ей право решающего суждения в этой области, но и побуждали ее объяснять и рассказывать.
Некоторое время шли молча. Каждый думал о своем. Вдруг Тайминская приостановилась, свела брови и нежданно голосом бесповоротной решимости произнесла:
– И имей в виду: мы тебя не переизберем! Я первая тебе отвод дам. Вот погоди: услышишь на конференции.
Конечно, это относилось к Аркадию.
Он вспыхнул. Однако и на этот раз ему не изменило его пристрастие к балагурству. Очевидно, то было у него защитной реакцией во всех случаях жизни.
– Да что ты, Нинуся? – тонким, дурашливым голосом отвечал он, изображая испуг. – Да за что ж это?
– За многое. Да хотя бы вот и за это! – и Тайминская показала на завесу пыли, которая к середине дня уже огромным, вровень с горою облаком закрыла весь котлован.
–Вот те на! – воскликнул он. – Ниночка, ты меня принимаешь за кого-то другого. Жилстроительство! При чем же тут котлован?
– Ты секретарь комсомола.
– Час от часу не легче! Ну и что ж?
– Не притворяйся. – В голосе Тайминской прозвучало презрение. – Паясничаешь!
И тогда Аркадий и впрямь перестал притворяться непонимающим.
– Понять-то я понял, о чем ты говоришь! – с вызовом заговорил он. – Мораль азбучная, избитая: раз секретарь комсомольской организации – отвечай за все!.. Я-то понял. А вот ты, умница прописная, ты ничего понять не хочешь!.. Постой, постой! – закричал он, видя, что Нина собирается возразить. – Я тебя слушал, теперь послушай ты меня.
Нина пожала плечами.
– Слушаю...
– Так вот, – продолжал Синицын, – и чего-чего только не навалите вы на секретаря! И поливку дорог в котловане наладить, чтобы мазистам и экскаваторщикам не дышать, видите ли, пылью! И выезд ребят в лагеря. И помощь учителю. И бракоразводные дела комсомольцев. И стадион. И ларьки, и киоски с газетами, да и с прохладительными напитками тоже, да, да!.. Недавно меня ребята наши на котловане прямо-таки за шкирку взяли... – Тут Аркаша ухватил себя левой рукой за шиворот и наподобие того, как хозяйка потрясает нашкодившего котенка, потряс свой ворот. – Не смейтесь! Смешного здесь ничего нет. Пожалуйста, я за секретарство не держусь: хоть ты, хоть ты!.. Чью кандидатуру выдвинуть?
– Пошел, пошел! – искривя губы, произнесла Клава Хабарова. – Слушать противно!..
– Не слушай, – коротко ответил ей Аркадий и продолжал, обращаясь к Тайминской, перечень своих поручений: – К примеру, вот какой-нибудь Ляличкин, начальник здешнего орса, радиоприемники из-под прилавка стал продавать... Капусту проквасил – десять ли, двенадцать ли тонн, не знаю... Ну, и сажайте вашего Ляличкина!.. Так нет, секретарь райкома комсомола виноват!..
– И правильно! – прогудел Петр Доценко. – У вас орсовская комсомольская организация есть, чего плохо смотрит? А насчет переизбрания, сами грамотные: кого захочем, того и переизберем... Только не тебя! – добавил он, зло сверкнув на него глазами.
– Я с тобою не разговариваю, – отмахнулся от него Синицын. – Ты как залез в экскаваторный свой ковш, так из-за его краев и выглянуть не можешь.
– Нахал ты, Аркадий! – попросту сказала Тайминская. – Хоть бы ты посторонних постыдился!..
Лебедев, услышав ее слова, укоризненно покачал головой.
– Я обижусь! – сказал он.
Тайминская смутилась:
– Это у меня так вырвалось... Но ведь надо же чем-то унять его: невозможный он у нас товарищ...
– Ничего, – сказал Аркадий. – Меня ценят другие. Пацуковский не жалуется: Аркадий Синицын, прораб первого участка, строит толково!
У Тайминской дух захватило от такого бахвальства. Только что на бюро райкома ВЛКСМ обсуждалось одно неприятное происшествие, связанное с работой Аркадия. В предмайские дни в одном из номеров многотиражки «Гидростроитель» появилась заметка «К празднику – на новые квартиры». Заметка была хвалебная, это еще куда ни шло, ибо еще держалась слава правого берега после первой, зимней победы. Тогда, пройдя сквозь лютые стужи и бураны, Правобережный район доблестно и досрочно завершил в марте и отсыпку каменного банкета с поверхности льда – сорок тысяч кубов рваного камня – и опускание на дно Волги трех необхватных «нитей» так называемого «дюкера» – трубопровода километровой длины. По нему предстояло вскоре начать «перекачку» песков Телячьего острова на правый берег для возведения защитного пояса котлована, его двухкилометровой дамбы.
Гигантские плавучие земснаряды уже прибыли и устанавливались у песчаного острова.
За этот-то двойной подвиг правый берег и получил переходящее знамя строительства за первый квартал, но май стал месяцем неувязок и тяжелого прорыва у лощиногорцев. Назревала опасность, что знамя отнимет левый берег, строители Комсомольска. Особенно плохо обстояло с жилищным строительством в Лощиногорске. Хотя «задела» по жилплощади было много, но много было «незавершенки», сильно отставали с вводом в эксплуатацию. Усилилась текучесть рабочего состава. В жилищном отделе – ЖКО – каждый день можно было наблюдать душераздирающие сцены и грубые выходки. Начальник ЖКО жалел, что у него нет шапки-невидимки.
А жилстроительство было в глубоком прорыве.
И вполне понятно, с каким негодованием правый берег прочел в злополучной заметке следующие строки:
«Коллектив строительного участка, руководимый товарищем Пацуковским, с честью выполнил предмайские социалистические обязательства. Сдано в эксплуатацию девять восьмиквартирных домов, столовая, два общежития на сто пятьдесят мест и два двухквартирных дома. В предмайские дни особенно хорошо была организована работа на участке, которым руководил товарищ Синицын. Здесь в сжатые сроки закончена кладка печей, штукатурка и подкраска квартир».
Заметка слишком опережала события. В редакцию многотиражки посыпались письма, требующие опровержения. Пацуковский объяснялся в райкоме партии. Оказалось, что он был здесь ни при чем. Взялись за Аркадия. На бюро он клялся, что лишь сопровождал спецкора многотиражки по стройучастку и показал ему весь «задел» жилплощади. А когда, дескать, тот задал ему вопрос, когда же въедут сюда жильцы, он-де ответил, что хотелось бы сдать к Первому мая.
– «Хотелось бы», а корреспондент написал, что «уже», – объяснялся Аркадий.
Его оставили без взыскания, но через номер в «Гидростроителе» появилась суровая заметка насчет «очковтирателей», и было названо имя Синицына.
Этот прискорбный случай сильно уронил Аркадия в глазах комсомольцев. Ясно было, что вновь избранным ему не бывать. Да и секретарь правобережной партийной организации инженер Высоцкий, когда ребята пришли к нему посоветоваться по этому случаю, сказал, что, пожалуй, они правы: товарищ уронил себя.
И мнение комсомольцев и мнение Высоцкого сильно склонялось в сторону Ивана Упорова, одного из лучших бульдозеристов на всем строительстве и отличного комсомольца.
