Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 38 страниц)

51

Сегодня Клава была не в «клеточках». Игорь застал ее не врасплох, и она успела принарядиться: голубая вязаная кофточка; синяя плиссированная юбка; туго охватывающие полные, упругие икры капроны; лакированные «лодочки» на высоких каблуках.

Тронутые крупной завивкой, черные, здорового блеска волосы красиво ниспадали ей на плечи.

Было воскресенье.

Встретиться они условились накануне. Поэтому Клава заранее приготовила все к чаю, и ей не нужно было отвлекаться по хозяйству.

Игорь сразу начал с того, что попросил у нее прощения за обиду, которую он невольно нанес ей тогда, в Доме культуры.

Тонкая ее бровь наплыла болезненно-гневной морщинкой к переносью. Но, увидав жалкое выражение виновности на лице Игоря, Клава только тряхнула гордо головой и сказала:

– Ну, а что ты уж очень винишь себя? Матери все одинаковые. Не мог же ты ей при всех сказать: «Нет, мама, я не сяду с тобой, хочу сесть с Клавой Хабаровой!» Я не обиделась – поняла.

Игорь был растроган.

– Какая ты умница! А все-таки знаешь, что она сказала о тебе?

– Откуда же мне знать?

– «Какой прелестный дикий цветок!»

Клава улыбнулась сквозь строгость.

Игорь сказал: – В общем она, быть может, и неплохая старуха,

моя мама. Но у нее множество идиотских предрассудков.

– Игорь! Как тебе не совестно так о своей матери говорить?

– А чего я, собственно, сказал? Вот еще! Она

же ничуть не жалеет меня: «Только через мой труп». Это она мне сказала, когда я заикнулся, что хочу жениться на тебе.

Они стояли у окна лицом друг к другу и разговаривали.

Глядя на нее, он почувствовал, как безнадежная тоска-ревность, и не к какому-то одному, определенному мужчине, а к неизвестному, который, быть может, завтра же отнимет эту девушку у него, станет ей мужем, стиснула его сердце. Как понял он в этот миг выражение: «Свет не мил!»

– Клава! – тихим голосом сказал он. – Я что-то устал. Я присяду.

– Ты не заболел ли? – тревожно спросила она.

– Нет, я так просто. Вот посижу – пройдет.

Он опустился в изнеможении на диван и прикрыл ладонью глаза. Вдруг он услыхал ее сильный и легкий шаг и почувствовал, что она стоит перед ним. Он поднял лицо.

Она слегка откинула его голову ласковым и в то же время властным движением.

– Слушай, – сказала она, – ты любишь меня?

– Клава!

– А я давно знаю, что люблю тебя. И никогда никого я до тебя не любила. И не надо мне, чтобы обязательно выйти за тебя замуж. Пусть не боится твоя мама! Я люблю, и все!

Она властно поцеловала его...

Вскоре после этого дня мать Игоря суровым упреком встретила Сатановского:

– Я так вверилась вам, а вы знаете, что он на днях мне преподнес?

Тот понял, что речь идет об Игоре.

– Да?

– Он прямо заявил мне: «Мы с нею – муж и жена. В конце концов разве я не могу быть самостоятельным? Я инженер. Если ты не дашь согласия, мы уедем с нею, и все».

Августа Петровна заплакала.

Сатановский стал утешать и успокаивать ее.

– Да полноте вам! – говорил он. – Что особенного случилось? Ну, ваш беби сошелся с девушкой. Но, уверяю вас, отсюда еще далеко до официального брака. И я клянусь вам, что этого никогда не будет!

– Вся моя надежда на вас!

И друг семьи вскоре оправдал ее надежды.

Первая заметила это не мать, а Клава. Сначала она заметила, что Игорь стал тревожным, странно-пугливым, – вздрагивал от стука упавшей чайной ложечки. У него временами назойливо и неприятно подергивались ноздри и верхняя губа. Однажды, заметив это, Клава сказала ему:

– У тебя насморк! Забыл платок носовой? Возьми мой.

Он обругал ее дурой и зло оттолкнул. Она заплакала. Он хмуро и безучастно слушал ее плач. Потом порывисто встал, молча поцеловал ее руку и вышел.

После этого долго не приходил. Затем позвонил как-то ей на работу: «Приду. Останусь у тебя».

И действительно пришел и остался. И всю ночь боялась она, что услышат соседи: Игорь почти до утра громко, хвастливо говорил, говорил, говорил. То хвастался своей непомерной силой: кинулся ни с того ни с сего поднимать себе на спину, как грузчик, тяжелый платяной шкаф; утверждал, что ему ничего не стоит расшвырять хоть целую ватагу парней, что он в одиночку может своротить и сбросить в Волгу десятитонную пирамиду, и тащил Клаву сейчас же, немедленно, – а было уже около двух часов ночи! – пойти с ним на дамбу, где все еще под шубою снега, как белые палатки, стояли неизрасходованные на перекрытии пирамиды.

– Игорь, перестань. Ты что, пьян? Зачем мы пойдем туда? Вот, скажут, сумасшедшие, да и далеко: почти десять километров, – пыталась она его образумить. – Я устала, Игорек!

– Чепуха! Я донесу тебя на руках!

Он схватывал ее на руки, как ни сопротивлялась она, и, крепко стиснув, начинал почти бегать с нею взад и вперед по комнате. Напрасны были ее попытки успокоить его. И она впрямь изумлялась этому взрыву чудовищной силы у него, такого изнеженного и хрупкого.

А между тем пьян он не был. Дыхание было чистое.

Измучившись, опасаясь, что он душевно заболел, едва-едва уговорила она его под утро лечь в постель.

И тогда началось иное.

Заснуть Игорь не смог. Стонал и хныкал, ногтями раздирал себе грудь, извивался, как раздавленный червь, молил Клаву убить его.

– Я мерзок, о, ты не знаешь, как я мерзок, Клава! Мое дыхание заражает воздух! Убей меня!..

Только около десяти часов утра заснули они: он – вычерпав дотла все свои душевные и телесные силы в загадочном для нее приступе возбуждения, она – изнемогшая от слез, обессиленная от возни с ним.

На работу Клава не пошла: она боялась оставить его в таком состоянии.

Все такой же удрученный, расслабленный, Игорь попросил крепкого чаю и пил, пил его, пока не пришел в такой вид, что мог выйти на улицу, не возбуждая удивления прохожих.

– Что с тобой было, Игорь, родной мой? – спросила Клава.

– Не нужно, Клава, ни о чем не нужно расспрашивать меня, если ты любишь меня хоть сколько-нибудь! Больше этого не повторится! И никому ни слова. Иначе я погиб. Это вроде опьянения. Я ездил в город. И там один человек уговорил меня попробовать. Какая же это гнусность! Ты видела, каково мне было? Ну вот, клянусь, что никогда больше!..

– Ты попробовал дурман какой-нибудь?

– Да.

После этого происшествия он долго у нее не был. Она решилась позвонить сама. Он отвечал ей раздраженно. Однако пообещал скоро приехать. И не приехал – обманул.

Когда Клава вызывала его к телефону, между Игорем и Сатановским как раз происходило бурное объяснение.

– Ты суслик! – сверля его глазами, говорил пониженным голосом Сатановский. – Даже и в этом, в марафете, должна быть своя мера. Доза должна быть! А иначе, дружок, ты скоро попадешь в сумасшедший дом. Я теперь выяснил твою дозу, и больше ты от меня не допросишься ни одного порошка. Отстань!

Игорь упал перед Сатановским на колени, ловя его руку, чтобы поцеловать.

Дверь распахнулась. Вошла Андриевская и в ужасе отступила. Но Сатановский стоял лицом к двери.

Он рванул Игоря за рукав и одним рывком поднял его на ноги:

– Игорек! Я же тебе говорю, что у Хлестакова это вот так. Смотри: теперь я буду Хлестаков, а ты – Марья Антоновна.

Сказав это, он сам рухнул перед Игорем на колени.

– Марья Антоновна, не сердитесь! Я готов на коленях у вас просить прощения... Вы видите, я на коленях!

Затем, обратясь к Августе Петровне, он сказал, сделав пригласительный жест:

– Входите, входите! Как нельзя более кстати: вам выпадает роль супруги городничего. Ваша реплика: «Ах, какой пассаж!»

– Боже мой, как вы меня напугали! Опомниться не могу. Да что это такое у вас?

– Игоря драмкружок приглашает сыграть роль Хлестакова. А я, как ветеран самодеятельных подмостков, помогаю ему разучивать, – отвечал Сатановский.

52

Конец ноября. Там, где когда-то, в дни перекрытия, кипела яростная битва с бушующей рекой, где рычали моторы, орало радио и грозно шумел водосвал, там теперь по заснеженной плотине, соединившей навеки оба берега, спокойно идут и автобус, и самосвалы, и легковые, и пешеход.

Глянув из автобуса в сторону, человек не увидит Волги: огромный песчаный вал намытой земснарядами плотины закрывает и ее и горизонт.

Но если подняться на этот вал, то далеко к верховью откроется белая, блистающая под солнцем мертвизна ледяных торосов и заломов.

Но что это за скорлупки чернеются кое-где на этой заснеженной ледяной пустыне? Это остатки сцепов наплавного моста, которые так и не удалось «речному адмиралу» Кусищеву вывести своевременно с места перекрытия и перебазировать к защитным «бычкам» здания ГЭС.

Так и не удалось.

И, как всегда бывает в гидростроении на такого рода исполинских стройках, провал одного звена поставил все строительство перед лицом большого прорыва.

Пусть звучит парадоксально, но именно блистательное, совершенное менее чем в сутки перекрытие Волги и явилось одной из причин этого.

Фанфары, трубы, литавры! Ливень поощрений, премий, наград, отпусков. Сам начальник строительства Рощин, отдав на мосту свой знаменитый приказ Кусищеву: «Завтра в 10.00 первый сцеп должен быть выведен...», отбыл на самолете в свою десятидневку. Он был горд, и не было у него ни тени беспокойства: уж не впервой за эти пять с лишним лет заместителем его, полновластным, надежным, оставлялся на короткий срок главный инженер Андриевский. И никогда ничего непоправимого за этот срок не происходило.

И, наконец, Марьин. При всех своих недостатках человек он волевой, умеющий принять на себя ответственность за крутое решение, старый руководитель партийных организаций. Ведущий инженерный состав, в том числе и другие заместители Рощина, побаивались марьинских угрюмых и молчаливых взглядов, его загадочного черканья в записной книжечке. Марьин умел напустить холодок!

Что Андриевский тяжело заболеет, этого, конечно, никто не мог предвидеть.

И все же главнейшей ошибкой Рощина была переоценка деловых качеств и оперативности Кусищева. Этот грузный, хвастливый хрипун, в насмешку прозванный «речным адмиралом», упоенно верил в молниеносную силу своего односложного выкрика в телефон и привычного набора таких «командирских речений, как: «Обеспечьте!» «Возлагаю на вас!», «Несете персональную ответственность», «У прокурора будем отвечать!» и т. д. и т. д.

Если бы Кусищева врасплох, когда возле него не было кого-либо из подчиненных инженеров, спросили о состоянии и о составе вверенного ему флота или о том, сколько сотен тысяч тонн «нерудных» заготовлено и где они расположены, он бы грохнул что-нибудь наобум, «с потолка», ибо конфузиться не привык.

Вывод понтонного моста из прорана после перекрытия, перебазирование его к защитным «бычкам» здания ГЭС, окруженным теперь со всех сторон грозно текущей стихией, – эти срочные и сложные мероприятия оказались для Кусищева его Цусимой. Мощь и быстрота водосвала делали опасным, даже невозможным подвод и прислон сцепов к защитным «бычкам» здания ГЭС.

Второй ошибкой Рощина было то, что он, улетая, не возложил вывод наплавного моста и его новую установку поперек подводящего канала на тех, кто этот мост собрал и оснастил в бухте Тихой, кто вывел его оттуда и установил в проране. А это в первую очередь были: начальник земплотины Резцов, его два замечательных помощника – негромкие, но безотказные «тяжковозы» инженеры Васильков и Лепехин. Обоих этих, кстати сказать, главный инженер Андриевский назвал как-то «спинным мозгом» перекрытия, себе, очевидно, отводя роль головного мозга.

Затем, конечно, ударным отрядом перекрытия были: старший прораб Асхат Пылаев, обе комсомольско-молодежные бригады – монтажников Бурунова и плотников Ложкарева и, уж само собой разумеется, капитан Ставраки и возглавленные им капитаны, штурманы и матросы, кто безупречно, быстро, без единой аварии вывел вереницу понтонов из тесной горловины бухты, а затем установил мост.

Этому испытанному, сработавшемуся на перекрытии Волги народу и нужно было вверить новое, сверхсрочное и еще более трудное и опасное дело – перебазирование наплавного моста к защитным «бычкам» здания ГЭС.

Кусищев решил иначе.

Формально этот человек даже был прав: здание ГЭС, подводящий канал, защитные «бычки» – все это правый берег, а значит, и перевод наплавного моста надо подчинить правобережному СМУ. Резцов же с его земплотиной – это левый берег. А значит, решил Кусищев, пусть не суется в дела правобережные. Хватит с него, Резцова, и той славы, которую стяжал он, командуя перекрытием Волги! А подчиненные ему обе знаменитые комсомольско-молодежные бригады – монтажников и плотников – отобрать и подчинить правому берегу.

Тут возроптал Резцов и, поддерживая его, все левобережное СМУ.

Большие схватились силы с той и с другой сторон! Несколько дней главное управление потрясалось этой распрей. Решали и перерешали. И некому было прикрикнуть и разрубить этот проклятый узел: Рощина нет, Андриевский в тяжелом состоянии.

Снестись по телефону с Рощиным? Но, во-первых, жалко человека – улетел на каких-то десять дней, и вот, скажет, черти безголовые, не могли уж и такого пустяка решить без меня. А во-вторых, скоро и так вернется.

Борьба длилась с переменным успехом. Резцов и левобережное СМУ выставили большой резон: как-никак земляная плотина – это огромнейшая часть водонапорного фронта. Работ над ней уйма, прорывов, недоделок не перечесть. Еще и не намыта до надлежащей отметки, а впереди еще укрепление и облицовка откосов. Ведь земляная плотина весной должна выдержать напор всего водохранилища. А железобетонная водосливная плотина? Хочешь не хочешь, а изволь сбрасывать через нее паводок предстоящей весны, а иначе же катастрофа всему гидроузлу: не одним же только правым берегом решается все! Так можно ли в такое время отнять у левого берега две лучшие бригады?!

Победил Кусищев. И Бурунов и Ложкарев со своими ребятами были отобраны у Резцова и отданы в полное распоряжение Кусищева.

«Речной адмирал» со своим «штабом» на «флагмане» (так и называл Кусищев свой дизельный многосиловой катер с «адмиральской» каютой и роскошным буфетом) торжественно отправился вдоль правого берега – определить, где и какие придется возвести анкеры – «мертвяки» для удержания наплавного моста, и какая перестраховочная тяга – пароходами и катерами – понадобится, чтобы безопасно, бережно спустить сцепы по быстрине вплоть до прислона их к защитным «бычкам».

И дрогнуло от страха его сердце: уже за сотни метров до котлована «флагманский корабль» стало неудержимо тянуть в пучину. А тут, как нарочно, у всех на глазах разбило о железобетонную громадину «бычка» катер гидрологов, и один из них чуть не утонул. Тонущих спас, проявив беззаветную отвагу, хладнокровие и поразительное искусство вождения, моторист другого легкого катера.

В то же время стало ясно, что возведение удерживающих анкеров на скалистом правом берегу и прочие предварительные мероприятия потребуют двое, а то и трое суток. В «штабе» Кусищева стали раздаваться голоса, что вообще это предприятие отчаянное.

И «речной адмирал» принял решение: пока что вернуть наплавной мост туда, откуда он был в свое время выведен, то есть в бухту Тихую, иначе говоря – за три километра от здания ГЭС.

Но уже словно бы истощилось долготерпение теплой и солнечной, погожей осени! Лютая зима ударила враз. Морозы день ото дня крепчали. Река стала.

И эскадра сцепов оказалась запертой в бухте Тихой необозримым ледовым полем. А три или четыре сцепа были схвачены льдами вне бухты.

53

Взятые на выводку сцепов, обе комсомольско-молодежные бригады монтажников – верхолазов Бурунова и плотников Ложкарева – остались без работы. Однако Кусищев не отпускал их. «Вы у меня, ребятки, в резерве: чуть что, скомандую аврал, и вы тут как тут! А пока потерпите!» – утешал он их.

Вынужденное безделье и отсутствие нормального заработка привело к тому, что Гена Ложкарев от имени комсомольско-молодежной бригады пошел объясниться с Кусищевым.

«Речной адмирал» как будто этого только и ждал.

– Стыдитесь шкурничать! – заорал он. – Вы сюда не за длинным рублем, а по комсомольской путевке прибыли!

Слово за слово, и вожаку комсомольско-молодежной бригады был вручен «обходной лист», иными словами – расчет.

«Ключ» был подобран умело! На гидроузле уже начинались сокращения: люди, и одиночкою и бригадами, получив выходные и подъемные, готовились к переезду – кто на Ангару, кто на Днепр. Так что придраться к Кусищеву было трудновато: все как будто сделано по форме.

Пошумели ребята и ругнулись в сердцах. Приуныли.

– Вот! – сказал кто-то из ложкаревцев. – Асхата Пылаева лишились: он бы поговорил с ним!

– А скоро он выписывается?

И начался разговор об Асхате.

Месяца полтора тому назад с Пылаевым случилось несчастье: работая с верхолазами на арматуре, он упал, хотя и сневысока, и у него оказался перелом бедра. Лежал в больнице. Срослось отлично. Слегка прихрамывал. Ребята из обеих его бригад то один, то другой навещали своего прораба и любимца.

– Вот что, ребята, к Ивану пойдем, к Упорову! – выкрикнул Ложкарев.

– Правильно. Парторг. Пускай разберется!

– Иван Иванович постоит! Что, в самом деле, за безобразие? Уж если товарищ Кусищев сказал «увольняю», так и управы на него не найти!

Они двинулись искать Упорова.

Упоров только что вышел из постройкома и направился в управление, как раз к самому Кусищеву – ругаться по поводу увольнения ложкаревцев.

А ругаться-то и не пришлось!

Кусищев хорошо знал неотступность парторга правого берега Упорова, его напористость в делах, за которые он брался, да к тому же Кусищев понимал, что его поступок с молодежной бригадой отдает чуть ли не расправой, а у него, у Кусищева, был сейчас особый расчет опасаться малейшего отягощения своих служебных и партийных дел.

Поэтому, едва заговорил Упоров, что комсомольско-молодежные бригады – обе – не только не подлежат сокращению, но что и вплоть до монтажа последнего агрегата ГЭС без них не обойтись, как сейчас же «речной адмирал» изъявил согласие отменить свое распоряжение.

– Ну полно, полно, Иван Иванович, не агитируй, не теряй слов! – сказал он добродушным, приятельским басом, кладя свою пухлую руку поверх руки парторга. – Недоучли, недоучли. Признаю. Мы это поправим.

С этими словами он взял трубку телефона и позвонил в отдел кадров.

– Ну, вот и все в порядке, – сказал он. – Скажи ребяткам, что могут возвратить свои обходные листы. Приказ отменяю. За вынужденный прогул будет оплачено... Ну? Все?.. – спросил он торжественно и лукаво.

Иван Упоров не выразил ни радости, ни признательности, и это несколько обидело Кусищева.

– Нет, – отвечал Упоров. – Не все. Я хотел с вами поговорить еще об одном деле.

– Давай... – уже слегка поморщившись, сказал Кусищев и, отдуваясь, опять опустился в кресло.

– Я – об Асхате Пылаеве...

– А... – вырвался у Кусищева невольный возглас неприязненного припоминания. – Помню, помню!.. – И Кусищев в этот миг в самом деле явственно вспомнил гневно-насмешливое лицо Асхата во время их столкновения на бухте Тихой. – Это тот, что ногу сломал? Ихний прораб.

– Да, Асхат Пылаев. Пока он еще в больнице. Но скоро выписывается и должен приступить к работе...

– Что же, хорошо! Что там ему, пособие требуется или комнату? – сделал попытку угадать Кусищев. Он явно торопился закончить этот разговор.

– Нет, ни того и ни другого, – отвечал Упоров. – Тут дело особое... Нога у него срослась хорошо. Но... с небольшим укорочением. Так врачи мне объяснили. Будет немножечко прихрамывать...

– В прорабстве не помеха, – буркнул Кусищев. – Переквалификации не потребуется. Специальности его это не повредит!

– В том-то и дело, что повредит. Да еще и как!

– Не понимаю.

– Не та его истинная специальность, по которой он сейчас работает. Не это его призвание!

И Упоров, сбивчиво и волнуясь, то и дело меняя слова, чтобы дошло до Кусищева, рассказал ему все: и о выступлении Асхата, и о высокой оценке, которую высказала о его способностях знаменитая московская балерина, и о том, что она обещала ему всяческое содействие в Москве, если он приедет поступать в балетное училище.

– И вот теперь это несчастье: нога срослась, но небольшое укорочение, хромота. Парень в отчаянии. Мечта его жизни – и вот все кончено.

– Что ж тут сделаешь! Тут уж никто не поможет. Приходится смириться.

– Можно помочь! – возразил ему Упоров. – И надо это сделать. Это же исключительный случай... Врачи сказали ему, что если отправить его в Москву, в институт ортопедии, то исправят полностью, так что и хромоты никакой не будет. Но для этого еще два месяца потребуется...

– Ну, вот закончим работу по зданию ГЭС, пускай поедет.

– Товарищ Кусищев, здесь медлить нельзя. Я, конечно, не понимаю всех этих медицинских подробностей, но врачи сказали, что каждый день промедления уменьшает шансы: неправильная тяга мышц закрепляется, что ли... Словом, если сейчас мы отправим его в Москву, то будет спасен парень. Будет спасен!

Кусищев щурился на Ивана сквозь дымок папиросы, выпуская через отставленную губу дымок. Усмехался и ничего не говорил.

Упоров не выдержал.

– Что вы смотрите на меня, товарищ Кусищев? – спросил он.

Этот вопрос как бы подхлестнул Кусищева. Он отложил папиросу, подтянулся и голосом жестким и неприязненным сказал:

– А то смотрю, что удивляешь ты меня, товарищ парторг правого берега, удивляешь! Только что гром и молнии метал: зачем сокращаем комсомольско-молодежные бригады в этакий-то, дескать, ответственный час!.. И вот нате вам: отпусти их бригадира-прораба в Москву на целых два месяца! Отпусти, не знаю зачем!.. Лучшего прораба, такого организатора!..

Этого Упоров не ожидал. Он даже повысил голос:

– Товарищ Кусищев!.. Это не серьезно. Геннадий Ложкарев, бригадир, вполне справится. Он может заменить Асхата. Испытан. И вы его знаете!

Кусищев вскипел:

– Вот что, товарищ Упоров, не учите меня! Я согласия не даю. И буду решительно возражать. А вздумает ваш Пылаев самовольно уехать, накажем как дезертира производства... И русский балет уж как-нибудь без прораба Пылаева просуществует!..

Он встал.

Встал и Упоров.

– Я считаю ваше решение... бесчеловечным и неоправданным! Речь о жизни человека идет, а вы...

– Можете жаловаться.

– И пожалуюсь!

– Кому хотите!

Наутро Упоров поехал в партком строительства, к Марьину. Он чуть было не упустил его: Марьин стоял на крылечке, поджидая свою машину.

– Вот хорошо, что я вас застал, товарищ Марьин! – начал Упоров, приветствовав его.

Марьин взглянул на ручные часики, затем – на площадь, на которую в это время выезжала из-за угла его «Победа», и прогудел покровительственно:

– Давай, давай, Иван Иванович, только покороче. Еду на правый берег. Если по пути – могу подбросить, садись.

– Спасибо. Сейчас мне туда путь не лежит, – ответил Упоров. – А дело у меня вот какое...

Он начал было рассказывать Марьину о несчастье Асхата и о своем столкновении с Кусищевым.

Марьин остановил его.

– А, ты вот о чем! – произнес он с досадой. И затем, повышая голос, сказал, рубя воздух большим, в кожаной перчатке кулаком:

– Мне Кусищев все рассказал. Знаю. Считаю, что он полностью прав. И твое и тем более свое вмешательство нахожу здесь совершенно неуместным. Все.

С этими словами он стал спускаться к машине.

– Товарищ Марьин! – сказал Упоров. – Кусищев вам, быть может, невесть что наговорил!.. А ведь если мы Асхата Пылаева...

Марьин приостановился.

– Товарищ Упоров! – произнес он раздельно, веско, угрюмо. – Мне все ясно. И давай будем этот разговор кончать...

И, уже не оборачиваясь, пошел к машине.

Упоров стоял на ступеньке крыльца. Гнев закипал у него на сердце. Сперва не мог доискаться слова. Наконец:

– Нет, не кончен наш разговор, а мы его продолжим в другом месте! – вырвалось у него.