Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 38 страниц)
6
Над полями, над лесами летит самолет. Он забирает все выше и выше. И вот уже в ушах началось это тугое, чуточку неприятное похрустывание и распирание. Журков по себе знает, что так у всех, и ему жаль становится, что не успел, забыл научить девушку приему «мнимого глотания», которым он уже с давних пор привык избавляться от этого неприятного ощущения, вызываемого высотою. Он оглянулся на свою спутницу-незнакомку: она раздвинула оконные занавесочки и, не отрываясь, глядит в окно. «А девочка бодро держится для первого полета! Молодец!»
Под крылом самолета идут и идут поля и леса, деревни и села. Вокруг сверкающий воздух. Должно быть, жарынь нестерпимая там, внизу!..
Реки и речушки отсюда, с этакой выси, кажутся не толще, чем бич пастуха, длинный-длинный и весь испетлявшийся зигзагами по зеленому полю.
Купы деревьев – словно кочки зеленого мха. Боры – словно заросли хвоща. Вот белая, как бы туго натянутая бечевка шоссе. Все внизу в неизъяснимо торжественном и необозримом развороте.
Вдруг Артемий Федорович почти страдальчески сморщился: внизу уже открывается пустынная, безлесная степь, и только необычайные тени – не от предметов, а от редких плотных облаков, резко очерченные, с лопастными краями – разбросаны там и сям по этой унылой степи.
И ни деревца.
И, словно на рельефной карте, явственно, четко виднеются рогастые овраги. Недобрый же у них вид! «Вот она, злая эрозия, рваные раны, губительный рак степей!»
Как на заклятого врага, привык смотреть этот старый политработник еще перекопских времен не только на овраги, разъедающие из века в век тучный чернозем России, но и на черные бури Поволжья, сдирающие в засуху этот черноземный пласт так, что помрачается солнце.
Старый трибун-массовик и опытный лектор, Артемий Федорович Журков привык говорить и мыслить о великих народных стройках, о Волге, переводя тонны и метры, миллионы и миллиарды в зримое, в такое, что само ломилось бы в сознание.
Скоро блистающий под солнцем глыбастый сплошняк белых, как сугроб, облаков под самолетом стал вовсе сплошным, без единого оконца.
И трудно было избавиться от иллюзии, что самолет летит над снежной бесконечной равниной, где-нибудь над арктическими снегами, один-одинешенек, и никого вокруг на тысячи верст...
Наконец Нине надоело смотреть на это нескончаемое шествие облаков. К счастью, все чаще и чаще стали встречаться «окна». И как раз в это время голос Журкова произнес над ее ухом слово «Волга!». Он перешел на другую сторону самолета – отсюда было виднее – и стоял, пригнувшись, придерживаясь за спинку ее кресла.
Нина глянула вниз: и в самом деле, сквозь проредевшие облака виднелась Волга. Даже дух захватило: настолько неожиданным был сверху, с воздуха, вид великой реки. «Неужели Волга?! Да ведь ее перепрыгнуть можно. Не шире Сетуни под Москвой – чистенький, прибранный ручеек с отвесно срезанными, низенькими берегами. Река-макет!..»
Пароходы тоже игрушечные и почти совсем лишенные высоты, плоские, как бывают детские самодельные кораблики, вырезанные перочинным ножичком из сосновой коры.
И как спички, высыпанные во множестве в миску с водой и подплывшие к одному ее краю, показались отсюда, из этой выси, огромные скопления сплавляемого леса в затонах.
Нина Тайминская обратила внимание, что с обоих берегов Волги огромные белые языки песков, прорвавшись еще далеко от нее сквозь зеленый покров почвы, подступают к самой реке и словно берут ее за горло.
И почти это же самое произносит над нею хрипловато-угрюмый голос Журкова:
– Видите, видите, как пески душат Волгу!
Артемий Федорович сердито повел своими седыми раздвоенными бровями.
* * *
Аэродром. Посадка. Снизу подступающий к сердцу холодок планирующего спуска. В сверкающем и прозрачном круге пропеллера стали различимы отдельные махи лопастей. Стоп!..
На большом летном поле аэродрома пассажиров ожидал автобус. Он-то и должен был доставить их в город.
Однако, оторопев, Нина вдруг увидела, что веселый спутник ее с помощью носильщика укладывает в «Победу», присланную за ним, не только свои, но и ее чемоданы.
Она только намеревалась запротестовать, как странный спутник ее рывком отпахнул дверцу своей машины и нарочно, с некоторой старомодностью слов и жестов, слегка склонившись, пригласил ее занять место.
– Прошу! – сказал он, ожидая. – Что? После, после объяснимся, на месте! – благодушно, однако голосом, не признающим противоречий, пресек он ее попытку возражать.
Нина села в машину. Звонко щелкнула дверца. «Победа» тронулась.
Через полчаса быстрой езды они вновь оказались на каком-то летном поле, очень маленьком.
– Наш, так сказать, домашний аэродром, – пояснил, подмигнув, Журков. – Отсюда полетим на обыкновенной «уточке». Но здесь ведь по прямой пустяки: километров пятьдесят.
– Так ведь мне же на пароходе! – воскликнула Нина.
Журков прищурился.
– Ах, вот как! – сказал он шутливо-язвительным, тонким голосом. – Стало быть, знаете, куда плыть?
Тайминская смутилась.
Но он тотчас же успокоил ее и похвалил:
– Я шучу, конечно. Молодец! Так всегда и поступайте. Мало ли кто пожелает узнать, где то у вас, где это!
Тут он душевно-отеческим голосом попросил у нее извинения и объяснил ей, что он, Артемий Федорович Журков, начальник политотдела Гидростроя.
Она сказала ему свое имя и кем она едет на Гидрострой.
– Прекрасно! Энергетики, электрики нам до зарезу нужны... Да. А теперь, – промолвил он, – садимся в нашу гэсовскую «уточку». Пролетим над нашими Гималаями – и через полчасика мы в Староскольске!..
7
Синяя, почти кубового издали цвета, затихшая под знойным солнцем Волга. Многоверстый, необозримый, плоскопесчаный остров, густо и почти сплошь поросший дикими тополями и тальником и только у самой воды как бы отороченный каймою ослепительно белых, жестко плоёных песков. От сияния этих песков словно бы светлее и на том, на правом берегу, сурово-грозном, угрюмо высящемся своими скалистыми сопками, поросшими бором и чернолесьем.
Этот остров издревле прозван Телячьим.
От левого берега, отвесного и осыпистого, песчаный остров распростерся совсем близко: между ним и левым берегом пролегла лишь неширокая протока, отбившаяся от коренного русла «воложка» – тихий, мутный затон.
А на правом, горном, берегу Волги раскинулся Лощиногорск – город, еще не отмеченный на картах. Вот он отсвечивает на солнце шиферными и черепичными кровлями считанных своих домов. Раскинут он на взъемах очень просторной, многоотрогой и очень длинной котловины-лощины. Широким своим раструбом она распахнута к самым заплескам Волги меж двумя высоченными лбищами оголенных от леса каменных сопок. Они как циклопические ворота в лощину, в город.
Если взглянуть на Лощиногорск с одной из этих гор, то сразу увидишь, что он сложился из нескольких городков: они еще размежеваны меж собой незастроенным пространством. Вот нефтяников городок, а вот гэсовский, больничный, школьный, а вот там, в отдалении, даже и железнодорожный, хотя еще никакой железной дороги не видать.
И уже тесно становится в этой крутобокой и развалистой котловине. И вот уже на откосы, на изволоки окрестных гор взбегают отряды свежих домов и заполняют и заполняют отрог за отрогом эту многоверстую котловину-лощину.
На облысевшем отлоге обширной каменной сопки виднеются белоснежные, с черными черточками окон длинные домики. Издали они очень похожи на кости домино, поставленные ребром.
По ступенькам деревянного крылечка одного из таких белых домиков быстро взбегают две девушки.
Обе они крепкие, пышущие девической свежестью и здоровьем. Обе с большими глазами и той мягкой очерченностью носа, без которой уже как-то и трудно представить себе красивую русскую девушку.
А дальше начинается несхожесть: одна из них – та, что распоряжается, командует, – светло-русая и пышноволосая, повыше ростом и как будто постарше. Она в белом распахнутом пыльнике, из-под которого виднеются белая кофточка с черной бабочкой галстука и синяя, цвета электрик, короткая юбка, открывшая почти до колен ее ноги в красных босоножках, обтянутые капроном. Ее непокрытая голова слегка откинута назад, словно бы отягощенная тугим и большим узлом светлых волос.
Другая – смуглая, черноволосая. Одета в яркий, цветочками, сарафан. И это очень идет к ней. Глаза у нее карие, строгие. Тонкая бровь, чуть что, сейчас же наплывает капризно-гневной морщинкой к самому переносью, щеки вспыхивают, большие глаза сердито мерцают и щурятся...
Голова ее повязана алой шелковой косыночкой. А из-под нее ниспадают на плечи и черными трубами лежат упругие, крупные витки ее густых волос, отсвечивающих на солнце каким-то особым, здоровым блеском.
Вот они обе перед дверью.
– Клава, дай сюда кнопки! – приказывает старшая. Она оборачивается к подруге, прижимая к двери большой лист ватмана – нечто вроде плаката, исполненного от руки.
Это Нина Тайминская.
Вместе с Клавой Хабаровой, что работает дежурной в гостинице нефтяников, она пришла сюда в обеденный перерыв, чтобы вывесить на двери управления Правобережного стройрайона телеграмму-«молнию» комсомольского контрольного поста начальнику района инженеру Степанову:
«Товарищ Степанов! На вас в первую очередь падает ответственность за то, что у Правобережного района отнято переходящее Красное знамя, которое так доблестно было завоевано в первом квартале.
Тревожно на котловане!
Тревожно с жильем!
Плохо на строительстве высоковольтной линии электропередачи!
Майский план недовыполнен на 14%!
Примите меры!..»
Под телеграммой-«молнией» стояла подпись комсомольского поста. Через весь лист, сверху донизу, прочерчен был красный зигзаг молнии, словно бы на огромном телеграфном бланке.
– Вот. Пускай призадумается Степанов! – по-удалому стукнув кулаком о дверь и тряхнув головой, произнесла Тайминская. – Клава, пошли!
Они спустились с крылечка и направились было к двухэтажному белому домику, где одну из комнат внизу занимал райком ВЛКСМ.
Но в это время, медленно пересекая дорогу, из-под горы выехала черная «Победа» и остановилась на изволоке, преграждая им путь.
Первым из машины вылез тот самый человек, в сердце которого должен был ударить зигзаг комсомольской «молнии». Это был Ираклий Семенович Степанов, начальник правого берега, седенький, сухонький, с острым выбритым лицом, в коричневом костюме, в коричневой шляпе.
Вторым ловко и упруго, как мяч, выпрыгнул Артемий Федорович Журков.
А третьим неторопливо вынес ногу высокий, се проседью светловолосый человек, по-видимому гость, и особо чтимый, судя по тому, как Степанов и начальник политотдела с подчеркнутой и дружественной почтительностью дожидались, повернувшись к нему лицом, когда он выйдет из машины.
Девушки хотели обогнуть «Победу». Но в это время Журков окликнул Тайминскую.
– Погоди, погоди, летчица! – с веселой напускной строгостью обратился он к ней. – Мы ведь видели, как ты с подругой прибивала грозные свои тезисы, подобно Лютеру у дверей собора. А ну, огласи нам... Впрочем, – добавил он, указывая коротким, пухлым перстом на «молнию» контрольно-комсомольского поста, – по этому разящему огненному знаку могу заранее сказать, что кому-то из начальников не поздоровилось.
Ответ был неожиданным.
– В первую очередь вам, товарищ Журков! – отвечала Тайминская.
Слегка оторопевший Журков развел руками, выпятил нижнюю губу, обвел всех взглядом, как бы призывая в свидетели, что он терпит напраслину, а затем рассмеялся.
– Вот как? – спросил он Тайминскую, впиваясь в нее взглядом. – А не в чужом ли пиру похмелье выпало на мою долю?..
– Нет, не в чужом, – все с той же прямизной, не улыбнувшись и не отведя спокойного взора от лица Журкова, ответила девушка. – Вы, как начальник политотдела всей стройки, нам кажется, в первую очередь отвечаете за то, что коллектив правого берега утратил переходящее знамя!
– Кому это вам? – все еще не решив, как отвечать ей на эту атаку, слегка петушась, спросил Журков. – Вы сказали: «нам кажется».
И снова спокойный, простой ответ:
– Нам, Правобережному райкому комсомола.
Лицо начальника политотдела сразу стало ответно строгим.
– Ого! Это дело серьезное!.. И, по-видимому, по-видимому, – пробормотал он с расстановкой, – по-видимому, обвинения ваши в мой адрес более чем справедливы... Что ж! По-большевистски отнесемся ко всякой деловой критике. Однако ж пойдемте посмотрим, чго мы там нагрешили... Пойдем, пойдем! – снова впадая в полушутливый тон, обратился он к Степанову и даже слегка потянул его за рукав. – А то, я вижу, ты склонен спрятаться от огня критики за мою широкую спину!..
Затем он, спохватившись, заговорил с приезжим:
– Вы уж, Дмитрий Павлович, нас простите: на фронте – по-фронтовому!..
– Ничего, ничего, – промолвил тот мягким, негромким баритоном, – иначе я буду чувствовать себя в тягость.
Журков взял его слегка за локоть и как бы доверительно проговорил:
– Вот видите эту девицу, то есть, виноват, этого юного товарища? Вот, познакомьтесь...
При этих словах Нина слегка наклонила голову и назвала свое имя. Она представила и подругу:
– Клава.
– Лебедев, – тихо и несколько смущенно назвал себя спутник Журкова.
А тот, идя к злополучной «молнии», продолжал:
– Так вот: эту молодую особу я совсем-совсем недавно доставил сюда на нашей гэсовской «уточке». И даже там, над облаками, я отечески опекал ее. – Журков возвел руки к небу. – Правда, лишь до тех пор, пока она решительно не заявила мне, что небо – ее родная стихия. – Он покосился на Нину. Она улыбнулась. И Журков закончил так: – Тогда я в этом несколько усомнился, а теперь, признаюсь, верю в это, убеждаюсь воочию и, к несчастью, даже на бедной своей седой голове.
Он широким движением руки повел в сторону красной стрелы, изображающей «молнию».
Они, трое мужчин, уже стояли на крылечке перед сигналом комсомольского поста и читали его.
Девушки остались внизу, стояли сбоку крыльца – так, что могли наблюдать за впечатлением, какое произвела их «молния».
Степанов был явно расстроен. Видно было, что заостренный кончик стрелы попал-таки в самое сердце этого старого инженера, лауреата, начальника огромного Правобережного района строительства ГЭС, пожалуй ответственнейшего из всех, ибо здесь, именно у правого берега, предстояло быть самому́ зданию электростанции с ее сверхмощными агрегатами.
Нахмурясь, Ираклий Семенович читал вполголоса «молнию» комсомольского поста, и время от времени с его уст срывалось то самое, баском и многократно произносимое «да... да... да...», которое обычно означало у него и раздумье и тревогу.
Он снял шляпу, и седой хохолок его над большим взлысым лбом клонился с каждым веянием ветерка то на одну, то на другую сторону, словно метелочка ковыля. Наконец строгое и омраченное лицо его обратилось к гостю. Разводя слегка руками и сам на себя негодуя, он сказал:
– Правильно!.. Здесь все правильно!.. Да... да... да... Мы, Дмитрий Павлович, считаем вас уже своим и говорим, не стесняясь... Надо признать... Этот авантюрист Шестеркин много бесценнейшего времени у нас загубил. И ведь какое время! Лето, навигация, когда Волга-матушка все вам на своем могучем хребте доставит вот сюда, к самому котловану!.. Да... да.. район в тяжелом положении...
Шестеркин был предшественник Степанова по управлению Правобережного стройрайона, человек низких деловых качеств, беспечный, кичливый и взбалмошный, «заполошный», как вскоре же стали называть его в Лощиногорске. Он был враль, очковтиратель и большой искусник укрываться за «объективные причины» и раскладывать вину на всех.
Пока начальник строительства Рощин и политотдел распознали этого гуся и прогнали его, прошло около трех месяцев, и впрямь бесценных для разворота работ правого берега.
Журков хмурился и вздыхал.
– Нет! – угрюмо проговорил он, вслушиваясь в слова Степанова. – Шестеркин, Шестеркин, а, однако, надо нам и на себя оглянуться!.. Этот «Шестеркин» и у многих из нас, к сожалению, еще крепко сидит в натуре... Правильно сделали комсомольцы. И, как видите, Ираклий Семенович, о покойнике Шестеркине и помина здесь нет!.. А вот комсомол открыто мне в глаза, начальнику политотдела, говорит, что в первую очередь я виноват! Почему? Да потому, что ты, дескать, начальник политотдела. И правильно! И весь резон!
Он круто оборвал, чувствуя, что гнев, начавший закипать в нем, может завести его далеко в разговоре со Степановым.
– Да, Дмитрий Павлович, полюбуйтесь! – он указал на девушек, вновь пытаясь придать своим словам характер отцовской шутки. – Тут пощады не жди! Скидок никаких!.. А что, – обратился он вдруг с неожиданным вопросом к Лебедеву, – у вас, в вашей науке, молодежь такая же? Или потише?..
Лебедев рассмеялся.
– Куда там! – отвечал он, махнув рукой. – Еще и почище! Иной – я об аспирантах говорю, – иной у тебя на ладони вот только что вылупился из скорлупы – и, глядишь, раз, раз! – уже и клюв свой об твою же ладонь пробует!..
Журков захохотал. Улыбнулись и девушки.
8
В сущности, это было лицо совсем постороннее для стройки – историк, а в прошлом археолог, Дмитрий Павлович Лебедев, известный ученый, автор трудов по истории Киевской Руси, академик.
Работники Гидростроя, когда узнавали, кто этот высокий седеющий блондин, большеголовый и синеглазый, остриженный под бобрик, с крупными чертами, всегда тщательно выбритый и изящно одетый, то сперва удивлялись: к разным академикам уже успели привыкнуть на этих берегах —и к академикам-гидростроителям, и к академикам медицины, и даже к художникам-академикам, – но зачем здесь оказался исследователь Киевской Руси, это казалось им непонятным.
– Да я потому здесь, что вы здесь, дорогие товарищи гидростроевцы! – смеясь, говаривал Дмитрий Павлович Лебедев.
Дело в том, что в областях предстоящего затопления на дне будущего Волжского моря стремительно развертывались в этот год еще неслыханные по охвату археологические раскопки.
Предстояло в небывало короткий срок обследовать Поволжье от Великих Булгар до Сущевки. Мало обследовать – надо было вычерпать все наиболее ценное. Пускай зиждется великая ГЭС, пускай Волжское море покроет через какие-нибудь три года тысячи квадратных верст на этих берегах, но прямым долгом отечественной археологии являлось принять все меры, чтобы как можно меньше ценных древних черепков, каменных и бронзовых топоров, пряслиц и височных колец, клочков пергамента или бересты с древними письменами кануло бесследно в пучину, ушло навеки от пытливого ока ученых.
И вот брошены были и на разведку и на раскопки большие средства; несколько археологических отрядов, возглавленных известными исследователями, уже кочевало и трудилось на берегах, подлежащих затоплению. И археологическая добыча превзошла самые смелые ожидания. В музеях не хватало рук обрабатывать ее. Заговорили о «сущевской культуре». Академик Лебедев взволнованно следил из Москвы за ходом работ, но обработка находок явно затягивалась из-за их обилия. У историка Киевской Руси были свои особые причины следить за раскопками на Волге. Заветным, но далеко еще не завершенным трудом всей жизни Лебедева была книга о Святославе. Первый том посвящен был волжскому походу Святослава. Так и задумано было назвать: «Волжский поход Святослава».
Ради этого Лебедев и приехал в Староскольск. Отсюда ему надлежало отправиться в сторону от Волги, на Сущевские раскопки. Но разве не ясно, что и ему, как каждому, тяжело было уехать отсюда, не обозрев хотя бы самым беглым образом первый разворот великой стройки?
Судьба пошла ему навстречу.
На другое утро по приезде в этот захолустный, тихий городок на Воложке Лебедев только что собирался пойти в политотдел строительства за разрешением на осмотр, как вдруг за ним в Дом учителя, служивший летом гостиницей левого берега, заехал начальник политотдела: познакомиться и пригласить его с собою для объезда стройки.
Оказалось, что Артемий Федорович Журков хорошо был знаком и с раскопками в близлежащей Сущевке и с целым рядом трудов по древней Руси, в том числе и с работами самого Лебедева. «Болельщик истории!» – смеясь, отозвался он о себе, беседуя с академиком.
В первую их встречу начальник политотдела сказал: «Конечно, мы не ждем от вас подвигов на трехкубовом «Уральце» или на бульдозере! Но вы поистине посланец счастливой судьбы, как... лектор, черт возьми!.. Народ ваше имя слышал, не сомневайтесь. И историю своего Отечества он любит».
Короче говоря, начальник политотдела Гидростроя залучил академика Лебедева в число своих лекторов. И уже две лекции – одну на левом, другую на правом берегу, в Лощиногорске, – успел прочитать он строителям. Это были «Волжский поход Святослава» и «Степан Разин на Волге». Народ был очень доволен. Историка засыпа́ли вопросами. Ответы его на записки как бы превращались в новую лекцию. Он стал в Лощиногорске своим. Ребятишки-школьники натаскали к нему в гостиницу «Нефтяник» груду глиняных черепков и потемневших в земле коровьих и бараньих костей, собранных на отвалах котлована, «Дмитрий Павлович, а можно определить, какой это эпохи?..»
Три года назад Лебедев овдовел. Единственная дочь, Вера, была уже замужем, отрезанный ломоть, – жила с мужем в Ленинграде, в Москву наведывалась раз в год. И вот этот выезд на волжские раскопки, помимо прямой ученой надобности, был для Дмитрия Павловича избавлением от тоски одиночества.
Этим летом академику исполнилось пятьдесят лет. И хотя с некоторых пор у него появились присловья: «если жив буду», «нам, старикам», «у нас, у стариков» и тому подобное, – но все это было не более как присловье. А на самом деле стариком он себя не чувствовал, сознавал себя в самом зените своего творчества и еще далекой видел от себя ту ступень старости, когда ссыхаются плечи и укорачивается, мельчает шаг.
Здоровье у него было крепкое.
