Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)
32
Леонид Иванович Рощин захлопал в ладоши. Все обратились к нему.
– Внимание, товарищи! – сказал он. – Бала без танцев не бывает!
– Правильно! – подхватили весело и гости и хозяева.
– Это моя претензия к дорогой хозяйке, – продолжал он, обратясь к Светланке. – Я прошу ее честью первого танца удостоить меня... Надеюсь, желание завтрашнего начальства будет уважено.
– Ишь ты! – рассмеялся Бороздин. – Уже спешит использовать служебное положение!
Включили приемник, послышалось: «...что недавно Трумэн потребовал от западных стран, угрожая...»
Светлана, обозлясь, выдернула вилку:
– Ох, уж мне этот Трумэн! Давайте лучше под патефон!
И вдруг вспомнила, что у патефона ослабела пружина. Светланка стояла в растерянности, не зная, что делать.
И в это время раздались уверенные, ясные звуки вальса. Это играл севший украдкой от Светланы за пианино Сатановский. Довольная, что ее выручили, она вслушивалась. Это был старинный, плавный вальс.
К Светлане подошел Рощин. Щелкнул каблуками.
– Жалко, Светланочка, что шпор на мне нет с малиновым звоном! – сказал он, улыбаясь.
Но едва только девушка встала и легким движением опустила на его плечо еще отрочески худую руку, высоко обнаженную бальным платьем, как сразу же улыбка сбежала с его лица. Оно стало строгим.
Выждав такт, он властно и в то же время бережно, мягко ввел ее в широкое, плавное кружение вальса.
Когда она шепнула Рощину: «Хватит!» – и он подвел ее к стулу, она остановила на нем лучащийся взгляд своих больших глаз и признательным шепотом сказала:
– Как хорошо вы танцуете! – И, помолчав, добавила вдруг в порыве искренности: – Целый год не буду ни с кем больше танцевать вальс. Пускай это будет память мне о моем вечере!
Мгновение Рощин не мог найти ответа. Он молча склонил голову.
Вскоре он решительно засобирался уходить, взял фуражку и стал прощаться.
– Я ведь на минутку к вам шел, поздравить Светланку, а вот разнежился, размяк. Черт знает что! А у меня на котловане худо! Сейчас же еду на правый. Прощай.
– Ну, так я тебя провожу, – сказал Бороздин, и они вышли.
Глухая, душная тьма. Пески улицы еще не остыли. Бороздин посмотрел на звезды.
– Эх! – сказал он. – Хоть бы дождичек! А то парит, и нет ничего. Колоса не будет. Вот беда-то!
Рощин ворчливо рассмеялся.
– Ну, нет, Максим. Ты земледелец, а я гидростроитель: у нас к Илье-пророку претензии совсем разные. Мне если один хороший дождичек, то хоть в петлю лезь. Глины поползут: у меня в котловане весь транспорт забуксует. Экскаваторы станут. Меня одни грунтовые воды так подперли, что просто беда!..
Когда Бороздин вернулся в комнаты, там царило веселье. Поймали танцевальную музыку. Хохотали немало, когда Сатановский, показывая, как танцуют румбу, принялся вывихивать голени то вправо, то влево, сопровождая это лихим и четким притопыванием синкопы.
Тут послышались звуки медленного вальса, Сатановский прервал свои объяснения и подошел к Светлане, приглашая ее.
Она отказалась наотрез.
Огорченный, он отошел и сумрачно закурил, прислонясь к косяку окна. Наталья Васильевна вполголоса сказала Светлане:
– Ну, что уж ты не протанцуешь с ним хоть один танец? Даже жалко человека. Ты посмотри, какое он участие принял...
– Нет и нет! – отвечала Светлана.
– Но почему?
Та сдвинула брови, колеблясь, отвечать или нет. Наконец решилась.
– Ну, ты посмотри, – сказала она, глядя в сторону от Сатановского, чтоб скрыть, что разговор идет о нём, – ты посмотри, какая у него противная привычка.
Мать в недоумении на нее посмотрела.
– Какая привычка? Курит человек. Ну, так ведь и папка твой курит, и все...
– Да нет. А почему он затушит спичку и потом аккуратно засовывает ее в тот же самый коробок, только с донышка? У него их целый ряд натыкан, одна к другой.
– Просто ты дуреха! – сказала тихонько Наталья Васильевна. – Ведь надо же придумать! А я только похвалю его за это: привычка убирать за собою. К пепельнице через всю комнату надо шагать. На пол бросить – неприятно...
– Ну, а мне противно.
В это время Сатановский подошел к Агне Тимофеевне.
И здесь ему повезло.
Агна посмотрела на мужа. Он кивнул ей головой, и она, втайне обрадованная, что в кои-то веки потанцует, соизволила опустить свою полную руку на плечо Сатановскому.
Танцор он был безупречный.
И все-таки Агна вскоре почему-то засмущалась, и Сатановскому пришлось отвести ее на место.
Дело в том, что это было танго, которое, по странному обычаю тех дней, было переименовано в «медленный вальс». Будь это в самом деле вальс, Агна прошлась бы в нем чинно, чопорно, и все было бы хорошо. Но это было танго, с его слитным шагом двоих, с движениями, то вкрадчивыми и плавными, то внезапно отрывистыми.
И вот во время этого тесного, ритмического хождения с ним, с чужим мужчиной, Агна почувствовала, как несколько раз Сатановский резкой переменой шага явно, рассчитанно, беззастенчиво прикоснулся к ней. И Сатановский прекрасно понял, почему Агна прекратила танец, и нахмурился, досадуя на себя.
После этого Агна с супругом засобирались домой.
– Агна, да ты что? Почему?.. – удивленно, обеспокоенно спросила ее Наталья Васильевна.
– После. Сейчас не спрашивай, – отвечала ей Агна Тимофеевна. Но уже в прихожей, прощаясь с хозяйкой, тихонько сказала ей: – Наташа, не принимайте в своем доме этого человека... Недостойный этот человек...
Наталья Васильевна некоторое время стояла в недоумении.
– Ну, а вам-то куда торопиться? – сказал Бороздин Кулагину, который тоже заговорил об уходе.
В это время донеслось погромыхивание отдаленного грома, а затем за окном послышался шум как будто от хлынувшего внезапного ливня.
Кулагин повел рукой на вздувшиеся от ветра занавески.
– Ну и что? – возразил Бороздин. – Хоть бы и ливень, что тебе? Жену в охапку, да и перешагнешь через забор, – вот вы и дома. Да нет, не дождь это – ветер! Да! – угрюмо добавил он. – Посохнет все. Не соберем ни черта!
– Что за пессимизм! – сказал Сатановский.
– Ну, как так не соберем? – прогудел Кулагин. – Уж раз вождю слово дали...
– Полно тебе! – с горечью и раздражением вырвалось у Бороздина. Он махнул рукой. – Вождь-то вождь, а не худо бы и дождь!
И тотчас же почувствовал, как сидевшая за столом рядом с ним Наталья Васильевна предостерегающе наступила ему на ногу.
Он сердито посмотрел на нее, но сдержался и ничего не сказал.
Наталья Васильевна не смотрела на него, но брови у нее сдвинулись. На щеках появились белые пятна. Губы ее были сжаты. И Максим Петрович понял, что как только разойдутся гости, достанется ему.
Он подготовился.
Едва только они остались вдвоем, Наталья Васильевна, покачивая головой, сказала:
– Максим, ты что, с ума сошел?
Бороздин притворился, что не понимает, о чем она.
– Да нет, как будто мозги у меня в порядке, – отвечал он с напускной веселостью. – А что выпил рюмочку, так ведь уж если ради такого случая не выпить...
– Брось! – перебила его Наталья Васильевна. – Не идет тебе притворяться. При чужом человеке ляпнуть этакое!
– А-а! – будто только сейчас догадался Максим Петрович. – Ты вон о чем. А чего я такого сказал? Ничего. Погодой и он не может распорядиться! И при каком это чужом человеке? Что, Кулагин побежит доносить на меня?
Наталья Васильевна только рукой махнула:
– Полно уж тебе! Да разве я о Кулагине говорю?
33
Бульдозериста Ивана Упорова вызвал ко себе Борис Пантелеевич Высоцкий, парторг котлована, инженер.
У Вани екнуло сердце, он знал, зачем его вызывает парторг.
Недавно он был избран секретарем Лощиногорского райкома комсомола вместо Аркадия Синицына.
Сейчас Иван Упоров услыхал от парторга, что ЦК ВЛКСМ утверждает его освобожденным секретарем: только что звонил из политотдела Журков.
– Значит, мне с бульдозера долой? – вырвалось у нового секретаря.
Высоцкий рассмеялся.
«Пантелеич», как попросту называли его между собой люди котлована, был искренне чтимый и любимый партийный руководитель третьего участка, основного в тот год так называемого «большого котлована». Здесь со временем должно было воздвигнуться здание ГЭС. Третьему же участку задана была сборка гигантских стальных копров, а потом и забивка с них так называемого «шпунта», то есть стальных, водокрепких пазовых свай, в двадцать метров длиною. Забитые плотно ребром к ребру, наподобие досок заплота, и так забитые, чтобы гребень одной шпунтины по всей своей двадцатиметровой длине входил в паз другой, эти стальные плахи и должны были двухкилометровым заплотом отхватить у Волги, замкнуть в стальную подкову огромное пространство воды.
И не один десяток тысяч шпунтин предстояло забить третьему участку. А паровые копры были еще не собраны.
Но никакому стальному заплоту не выдержать навал Волги – повалит, как игральные карты, если только шпунтовый заплот не подпереть вовремя намывом толщ песка, насыпом камня.
Гидромеханизаторы еще не пришли, еще не стали в забой земснаряды, но уже метровые жерла дю́кера зияют на правом берегу, поднятые на помосты.
А каменный правобережный банкет уже отсыпан; на триста метров, до самого стрежня, он вдвинулся в Волгу, пожрав сорок тысяч кубов рваного камня.
Он принял на себя напор Волги. Он замедлил здесь, у правого берега, ее течение, под его прикрытием образовалась тихая заводь, тихоход.
Здесь, в спокойной воде, народ большого котлована станет бить шпунт. Сюда, в тиховодье, станут хлестать земснаряды свою пульпу, то есть насыщенную водную взвесь песков. Воздвигнется защитная дамба. Из замкнутого в ее подкове пространства выкачают воду. И тогда сюда придут экскаваторы...
Памятен этот банкет людям котлована. Памятен он и парторгу.
То были деньки!..
Банкет отсыпали со льда. Надо было использовать могучий ледяной покров Волги. Стужа стояла лютая. Хорошо сказал тогда один из поэтов многотиражки: «От лютой стужи смерзались ноздри...» Поистине смерзались. А лоб разламывало!.. Одежда лубенела, когда, бывало, обдаст тебя на морозе брызгами от бултыхнувшихся в прорубь камней.
Круглосуточно шла отсыпка.
Вот вдоль прорубленной во льду длинной «майны» движется череда самосвалов, груженных глыбами рваного камня, движется по графику день и ночь, невзирая ни на вьюгу, ни на стужу.
Движутся они от затылка Богатыревой горы, где рвут камень.
Вот, подпятясь к самому краю проруби, повинуясь расчету водителя, движению рычагов, могучая машина вздыбливает свой кузов, и сразу, подобно осыпи, подобно обвалу в горах, гулко грохоча по железному днищу, угластые глыбы горной породы низвергаются в студеную, клокочущую подо льдами пучину Волги...
Отъезжает. А вслед за нею уже и другая – у края майны, словно поданная на конвейере...
И взрывники, и проходчики, и экскаваторщики, и водители, и гидрологи, и геодезисты покрыли себя в те дни трудовой славой.
Но и эти дела померкли перед подвигами в конце марта, в апреле, когда уже стал подплывать водой, трещать и гнуться под тяжелыми «зубрами» ледяной покров Волги.
Банкет надо было отсыпать во что бы то ни стало: потеряй день – отзовется месяцами, и не только третьему участку, а всему строительству.
Строители котлована сознательно шли на риск, продолжая отсыпку банкета в майны.
Днем таяло. Лед набух. Стал хрупок. А за ночь буграми настывала рыхлая наледь. Днем же все сызнова бралось водой. Местами водителю без опознавательных знаков и днем не видать было, куда направлять самосвал: лед прогнулся, он подобен был пологу, наполненному водой. Кое-где наледная вода достигала осей самосвала.
Руководящая тройка участка: начальник Бедианов, главный инженер Черняев и парторг участка Высоцкий – создала на льду «службу безопасности». Управляла этой службой Любовь Кирюшина, учетчица котлована, строгая и взыскательная в работе.
Было законом: приближаясь к зыбкой полосе льда, водитель непременно распахивал настежь дверцу кабины. Рядом идут – для обережения – люди в резиновых сапогах, с тросом, изготовясь для быстрой помощи.
У одного из них милицейский свисток.
И ни одной аварии, ни одного несчастного случая.
Подлинным вожаком рабочих, десятников и прорабов участка стал в те дни Пантелеич. «За досрочную, безаварийную отсыпку банкета в тягчайших зимних условиях», – так было сказано в решении объединенного постройкома, когда Правобережный район завоевал переходящее Красное знамя.
С тех пор и повелось водителей «МАЗов» именовать «гвардейцами стройки». С тех пор за Высоцким и закрепилось прозвание Пантелеич.
Всякий раз, когда высокий, сутулый, с большой седой головой, замаячит он на бровке котлована, близ утренней пересменки, на лицах экскаваторщиков, монтажников, водителей и учетчиц вспыхивает дружеская улыбка.
– Отмеривает наш Пантелеич! – скажет кто-либо, и уже наверняка приготовлена парторгу какая-нибудь добрая новостинка.
– Ну, товарищ Высоцкий, – скажут ему, к примеру, – мы свою смену сдали: до девяти тысяч кубов довели!.. И опять комсомольско-молодежный – Орлов, Титов – впереди.
Но все реже и реже после апрельского взлета выпадала парторгу Высоцкому такая радость. Проклятое бездорожье, тяжелые мокрые глины, грунтовые воды, откачку которых никак не могли наладить, тянули книзу большой котлован.
– Так ты, Иван Иванович, значит, в отчаянии, что с бульдозера долой? – спросил Упорова парторг. Он причудливыми складками собрал кожу на большом лбу.
Это была одна из его забавных привычек, знаменующая, что парторг готовится к задушевному разговору.
– Да ведь, товарищ Высоцкий, – сказал Ваня Упоров, моргая большими ресницами и стараясь говорить как можно убедительнее, – вы же сами сколько раз говорили, что как бульдозерист я на хорошем счету. Сами же говорите: нам прежде всего нужны хорошие кадры механизаторов на котловане... А теперь забираете меня с бульдозера! А бульдозеристы у нас – очень узкое место!..
– Во-первых, не я тебя забираю, а твоя комсомольская организация. Утвердил тебя ваш ЦК. Но и с нашим мнением тоже, конечно, посчитались. А мы находим, что будет правильнее, если Иван Упоров пересядет с бульдозера на рабочее место освобожденного секретаря райкома... Погоди возражать... Именно потому, что нам как можно больше и в кратчайший срок нужно механизаторов, мы и снимаем опытного механизатора и хорошего комсомольца Ивана Упорова с одного бульдозера, чтобы у нас на всех бульдозерах, на всех экскаваторах, на всех «МАЗах» появились новые Упоровы, Орловы, Доценки, Костиковы, Старостины. И я тебе прямо скажу: не за то ценят кавалериста-командира, что он сам лихой конник и рубака. Это важно, конечно. Но главное в том, сколько взрастил он конников-бойцов. У тебя и моральный авторитет среди ребят, и производственник ты крепкий. Понял?
Парторг встал и в несколько больших шагов пересек кабинет от стены до стены. Возвращаясь к столу, он жесткой ладонью ласково взъерошил волосы Упорова.
– Ну, Иван Иванович, договорились? Чудесно!.. Кстати, какая у нас норма на один бульдозер?
– Тысяча двести кубометров, – несколько удивленный этой неосведомленностью парторга, отвечал Упоров.
– А у тебя?
– А у меня две тысячи пятьсот.
– Больше можешь?
– Почему не могу? – В голосе Упорова послышалось задетое самолюбие.
– А что же мешало тебе?
Юноша сдвинул брови. Казалось, он развернет сейчас целый перечень своих требований и претензий.
И вдруг:
– Самоуспокоенность! – убежденно произнес Ваня Упоров и резко взмахнул кулаком.
34
Шесть часов тридцать минут утра. Воздух ясен. На горах видна каждая морщинка. Узкая серповина месяца, белая, словно выточенная из облака, еще стоит над горою.
Еще голосит петух, а уж грузовик со скамейками в кузове, точно подаваемый к этому времени к жилому городку, пронесся по трехкилометровой лощине к Волге, ссаживая одних там, других здесь, и вот уже остановился на краю котлована возле дощатой будки прораба.
Люди первой смены.
Парторг Высоцкий, главный инженер участка Черняев, собкор Зверев, Ваня Упоров и несколько человек из числа вступающих в первую смену начали выпрыгивать из машины.
У Черняева лицо смуглое, с желтизной. Ярко белеют плотные зубы. Он в блузе-ковбойке с застежкой «молнией». Недлинные, но волнистые седые волосы как шапка мыльной пены. «Седой мальчуган!» – подумалось Звереву. Лучики белых морщинок к вискам выделяются на загорелом лице. Глухой голос. И несколько напряженная, сквозь зубы, как бы «тугая» речь, иногда с закрыванием глаз, когда уж очень вымотается...
На дощатой стене прорабки, позади стола, красуется большой, расписанный красками деревянный щит: «Показатели выполнения социалистических обязательств бригадами экскаваторов «УЗТМ».
Внизу, под бровкою котлована, в глубоких забоях лязгают и рокочут экскаваторы. Видно, как вздымаются, описывают поворотную дугу и вновь опускаются стрелы с могучим кулаком ковша на конце.
Здесь, на плоской крыше забоя, солнце начинает уже припекать, а там, внизу, в самом забое, еще прохладно и сыро. Длинные лежат тени...
Из-под самой бровки реет на ветру укрепленный на вершине стрелы алый вымпел комсомольско-молодежного экскаватора. С каждым поворотом стрелы он вычерчивает красные полукружия на синем небе, на зелени Богатыревой горы.
В ночной смене на комсомольско-молодежном работал бригадир «УЗТМ» № 3, машинист экскаватора Василий Орлов. Он еще не сдал смену. Но его сменщик, земляк и друг Семен Титов, уже здесь.
У знаменитого экскаваторщика свободно-небрежная манера управлять рычагами и педалями. Есть, пожалуй, доля лихачества в его приемах, в той щегольской непринужденности, с которой сидит он на своем вращающемся кожаном кресле за пультом управления.
На Орлове синий комбинезон, самопишущее перо торчит из кармашка. На руке часы в широком кожаном браслете. Впрочем, такое снаряжение – дело обычное у механизаторов котлована. Ребята все молодые. А кругом много девушек.
Орлов всегда был хорошо одет. Однако это не было щегольством. Какое-то природное понимание того, что шло и что не шло к нему, было у молодого экскаваторщика. Он любил одежду из дорогих, добротных тканей, сшитую несколько просторнее, чем шьют обычно, любил, чтобы пальто давало этакую гранитную складку, чтобы на брюках была «стрелочка» и чтобы губа толстых подошв всегда сохранялась белой. Его синяя спецовка на работе казалась образцом опрятности. И в обычную котлованскую одежду он тоже любил внести что-либо свое, отличительное. Ну, например, если обычную кепку повернуть козырьком назад, козырек этот скрыть под напуском, мягкий верх подать назад – так, чтобы чуть прикрывались надо лбом волосы, то заурядная кепка обернется заправским беретом, и вид будет и удалой и красивый.
Глядишь, через день-другой у всех парней на котловане кепки козырьком назад.
Однако не все так просто перенять у вожака. Этим летом в петлице синего орловского комбинезона изо дня в день стал появляться живой цветок. Каждый день свежий. Его так и прозвали «неувядаемый». И все знали, что это рукой Нины Тайминской ежеутренне вдевается цветок. Подшучивали.
И вдруг за последние дни цветок в петлице орловского комбинезона стал совсем сухой, плоский, бледный – совсем как те полевые цветочки, что иной раз вкладывают меж листов книги.
И все же почему-то Василий не расставался с ним.
Подшутить подмывало, конечно, но что-то первого охотника долго не находилось.
А об этом засохшем цветке и о той, чья белая рука вдела его в петлицу, и думал сейчас за рычагами Орлов.
«Да! Гнусно я вел себя, чего же правды бояться! – думал Орлов. – Отомстил! – с чувством презрения к самому себе вслух проговорил он. – Если только узнает она, что я был у Тамарки, – всему конец!.. Да откуда она узнает?» – тут же и успокоил он себя.
С большей, чем нужно, силой двинул левый рычаг. Взревев и зарокотав, корона ковша всадила свои острые зубья в сырой откос забоя...
На откосе он увидал Леночку Шагину, учетчицу, с ее блокнотиком и карандашиком: отмечала отходившие с землей «МАЗы». Весело крикнул ей, помахал рукой.
Кичась своим мастерством, любит Василий Орлов в наиболее ответственный миг, в миг врезания ковша и затем поворота стрелы с доверху полным ковшом, высунуться из окошечка и перекликнуться с девушками.
За пультом управления Орлову часто мнилось, что он не машинист экскаватора, а летчик, пилот, водитель воздушного корабля. На это его наводили литые надписи возле рычажков сбоку, а также и по обе стороны машиниста, обозначавшие, что производит тот или иной рычажок: «Включение двигателя напора», «Включение двигателя хода», «Возбуждение поворота», «Отключение», «Включение» и так далее и так далее. Левый рычаг – врезание. Правый – опускание. Правая педаль – поворот стрелы вправо. Левая – влево.
Он чувствовал себя мозгом этой махины.
Однажды, когда он летел на самолете, командир-летчик разрешил ему войти в свою кабину и посмотреть, как водят самолет слепым полетом: шли в сплошной облачности.
Этот полет оставил в его душе впечатление неизгладимое.
Словно подслушав эти его тайные мечтания, журналист Кысин – тот самый, с зубами из «нержавейки» – назвал Орлова асом.
– Вы, дорогуша, настоящий экскаваторный ас!– сказал он ему и потрепал по плечу.
– А что это такое – ас? – напуская на себя простоватость и даже слегка приоткрыв рот, спросил Орлов.
– Как?.. Вы не знаете? – удивился тот. – Ну, это пилот высшего класса. Так зовут за рубежом мастеров высшего пилотажа. В переводе на русский язык это означает «туз».
– Ага! – мрачно сказал на это Орлов. – Значит, я экскаваторный туз? Та-ак!.. Ну, а у нас, на Урале, в старое время тузами только купцов называли, богачей, паразитов... Вот что, – вдруг закричал он, ожесточась, – давайте-ка вышагивайте отсюда, а то я такого вам туза отпущу!..
Орлова вызвал Журков. Выговаривал за грубость с представителем прессы.
– Да какой он представитель прессы – попросту арап! – защищался Орлов.
– Это не твое дело – судить! Его послала редакция, газета. Во всяком случае, он должен быть у нас огражден от оскорблений. Политотдел требует, чтобы ты извинился.
– Ну что ж, я извинюсь... – с тяжелым вздохом согласился Орлов.
Но извиняться не пришлось, потому что Кысина отозвали. Причиной тому было не столкновение с Орловым, а новый, поистине анекдотический случай из корреспондентской деятельности Кысина.
Любимым рассказом Кысина был бродячий анекдот о каком-то заграничном корреспонденте, который, захватив место у аппарата и ожидая событий, чуть не целые сутки подряд передавал по телеграфу главы из библии, лишь бы не допустить к аппарату других.
Товарищи не любили Кысина. Ему ничего не стоило пустить ложный слух, что, скажем, открытие данной электростанции решено в центральной прессе вовсе не освещать: зря, мол, ребята, трудитесь, сушите перья! И это в то время, когда сам он уже настрочил целую полосу. Легковерные попадались. Халтурщик и дармоед, он уже давно ничему не учился и жил неплохо. «Главное – поспеть, – говаривал он. – У меня строгий расчет времени, хронометраж! И везде иметь информатора! Я не писатель. Я кор!»
Приехав на стройку, он больше околачивался в Староскольске. Сведения брал из управления или списывал без зазрения совести из многотиражки «Гидростроитель». Пока что обходилось. Но вот, разговаривая с ним по телефону, редактор потребовал к следующему номеру дать страничку из жизни котлована, все как есть: и достижения, и провалы, и трудовые подвиги, и примеры неразворотливости, головотяпства, расточительства. И чтобы события были свежие, не замусоленные в ряде очерков и сообщений.
Кысину срочно пришлось «перебазироваться» на правый берег.
Котлован оглушил его. Оглядевшись, «кор» избрал своим «капе» прорабку третьего участка. За телефоном в это время сидел-надрывался начальник участка Бедианов.
Кысин стал слушать.
Это были тяжелые дни котлована. Забои все углублялись, пошли мокрые грунта́ – тяжелая черная глина. Экскаваторы стали вязнуть, крениться, садились «на брюхо». Бревенчатые щиты, что подбрасывали под гусеницы, ломало как спички, и обломки вминало в землю.
– Тонут экскаваторы! – кричал в телефон Бедианов, худой, небритый, со злыми черными глазами мужчина. В нетерпении и гневе он постукивал кулаком по столу, отчего иссиня-черные и жестко упругие волосы его с развалом на два крыла раскачивались надо лбом, как пружины.
– Вчера номер шестой утонул!.. – кричал начальник участка.
И вот это «утонул» и попало в настороженное ко всякой сенсации ухо Кысина. Он подошел к одному из десятников.
– Кто там у вас утонул? – спросил он. – Я корреспондент. – Он стал доставать свое ко́ровское удостоверение.
Десятник махнул рукой.
– Верю, – сказал он мрачно. – Доценко вчера свой экскаватор утопил.
– Как? – вскинулся Кысин. – Так это же сотни тысяч рублей, а то и весь миллион!
– Да, конечно... – согласился десятник. В глазах у него затаился огонек насмешки. Он понял, кто перед ним, и решил подшутить.
– Доценко? – спросил нетерпеливо Кысин, записывая.
– Точно.
Короче говоря, итогом этого стремительного интервью была заметка, переданная Кысиным в ту же ночь по телефону. В ней говорилось в гневных тонах, что неразбериха и безответственность на котловане столь вопиющие, что на днях утоплен был экскаватор, электроагрегат огромной мощности. Государство понесло колоссальные убытки по вине экскаваторщика Доценко и руководителей третьего участка.
В редакции усомнились. Запросили Лощиногорск. Все объяснилось. И ловец сенсаций срочно отбыл в Москву, к великому удовольствию остальных представителей печати.
– Меня отзывает Москва, – с каким-то таинственным и горделивым намеком говорил он, прощаясь. – Не печальтесь, милуша: мы еще закрутим с вами первую турбину, дадим стране ток!..
