Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 33 (всего у книги 38 страниц)
54
Вернувшийся из своей десятидневки Рощин рычал и неистовствовал.
«Речной адмирал» после первого же свидания с начальством укрылся за больничный листок. Жена Кусищева при встречах со знакомыми всем и каждому сообщала, что у ее мужа «прединфарктное состояние».
С Марьиным у начальника строительства впервые произошел тяжкий разговор.
Но больше всего Рощин негодовал на самого себя.
– Заблагодушествовал! – зло издеваясь над собой, рычал он на совещании. – Ну как же, меньше чем за сутки перекрыта величайшая река Европы – герои, победители стихий! Отпуска, награды: отдохните, мол, перед новым броском. А уж товарищу ли Рощину не передохнуть – предводителю героев!.. Никогда я себе этого не прощу. В этакое время вздумал «отбыть» на отдых!..
И всей своей волей, недюжинной энергией, всем своим огромным опытом да и не малыми познаниями инженера-строителя Рощин налег, что называется, на все рычаги.
Теперь он почти безвыездно жил на своем правобережном КП, выезжая на левый берег лишь для срочных переговоров по прямому проводу с Москвой.
Но как не хватало ему в эти дни советов и решений Андриевского! Несколько раз пытался он, явочным порядком, дорваться до старика, но всякий раз вынужден был отступать перед решительным заявлением врачей, что для больного любые производственные беседы вредны.
Андриевскому даже и не докладывали, что начальник строительства заезжал к нему в больницу. Передавали только, что звонит каждый день – передает приветы от всех инженеров и желает ему скорейшего выздоровления.
Лучшие инженеры управления были переброшены Рощиным на объекты.
Снова, как в первые годы, на инженерные, ответственнейшие совещания у начальника гидроузла стали звать не только инженеров, но и десятников, и бригадиров, да и рядовых бетонщиков, арматурщиков, экскаваторщиков, бульдозеристов, водителей самосвалов.
Народ был доволен, но и подшучивали.
– Заметно наш товарищ Рощин опять приблизился к массам! Дело хорошее. Да и давно бы так!.. А зимушка люта хочет быть!
Она и впрямь была лютой. Палящие морозы с резким ветром, с метелями громоздили торосы препятствий буквально на каждом шагу. Потянулась беспросветно мучительная, истязующая полоса укладки «большого бетона» в условиях зимней стужи. По себе знает каждый гидростроитель, что сие значит! Казалось, уж такая тщательная была сделана подготовка к зиме, но вот пришла она – и отовсюду понеслись в управление крики и жалобы: одеял не хватает для утепления бетона, а их было заготовлено свыше десяти тысяч! Что – одеял! Скоро простые опилки, простые камышовые маты стали цениться на вес золота. Все это и можно было заготовить, да вот беда: зима не хотела ждать! А попробуй в лютую стужу класть бетон и блоки без прогрева, без утепления! И вот задача прогрева бетонируемых блоков всеми возможными способами – и электричеством, и острым паром, и горячей водой, и газовыми горелками, и просто, наконец, «мангалками» с раскаленным углем – эта задача заняла сейчас лучшие умы инженеров и рядовых бетонщиков.
Навсегда в сознании каждого, кто был в эту зиму на бетоне, врезались те грозные дни и ночи. И через много лет будет просыпаться иной из прорабов или начальников участков в холодном поту от кошмарного сна, с застывшим на устах криком: «Пару нет в блоке! Стынет бетон! Вызывайте комиссию! Придется заштрабить блок!»
Да разве забыть когда-либо им Лощиногорскую котловину той лютой зимы! В безветрии белыми кулаками встает скованный морозом дым. Пар над стройкой: ибо не только с предельной нагрузкой выдают его на обогрев бетона всевозможные котельные, но и в разных местах стоят обездвиженные, изменившие своему прямому назначению, словно танки, вкопанные намертво, паровозы: теперь их главное дело – давать «острый», то есть перегретый до крайнего предела, пар.
Особо четкие, черные против снега и зимнего белого неба, перекрещивают всю котловину геометрические чертежи стальных конструкций, сплетения проводов, рельсов, подвесных дорог и эстакад.
Похожие на целую батарею силосных башен, высятся необъятные стальные емкости бетонного завода.
Возле здания ГЭС, у «командного пункта» Рощина и Андриевского, у так называемого КП, возле управлений участков – всюду слышится над сугробами рев и свист пара, гул паровозных топок.
Вот высоко по рельсам эстакады мотовоз протащил белую – в снежной шубе – и из белых, некрашеных досок теплушку с бадьями бетона: пар подымается от них, словно горячий обед привезли в бадьях.
Да и самые бадьи одеты в своеобразные шубы – из войлока, обшитого тесом. И до чего ж сразу неуклюжи стали они!
Дик и необычен кажется весь вид здания ГЭС: прямоугольные гигантские бастионы арматуры сверху донизу одеты, обвешаны одеялами, матрасами, брезентами, а поверх них на вершок – белая шуба инея. Местами из-под этих многометровых чехлов валит пар: прогревают «молодой», еще не схватившийся бетон.
А на еще оголенных клетях арматуры всюду и всюду сыплются огненные хвосты электросварки, словно бесчисленные жар-птицы уселись передохнуть, и вспыхивают голубые сполохи, нестерпимо ослепительные даже в солнечный день.
Едва ли не в каждом утепленном бараке, на КП участков, в кабинетах руководителей слышится примерно такой же разговор по телефону, какой ведет сейчас секретарь партбюро одного из районов строительства здания ГЭС. Это переброшенный на правый берег ввиду грозной обстановки Бороздин.
– Але, але!.. – кричит он. – Почему нет в вашем блоке пару? Знаю. Забегал я сейчас к вам – тебя не застал. Еле сипит. Себя и других обманываете: какой же это прогрев! Лучше совсем остановить. Сколько у вас давление на манометре – нуль, наверное? Как можно бетонить с такой подачей пара? Что? Опять, говоришь, закозлило виброхобот?.. Что-то частенько у тебя! Бетонишь чуть ли не месяц и все время козлишь. Смотри, дорогой товарищ, я поставлю вопрос о недопуске вас к бетону! – Бороздин кладет трубку. Он мысленно все еще там, в блоке, доругивает инженера-прораба. Но уж спокойнее: брошена та угроза, от которой бледнеют лица у самых обтерпевшихся, – отстранение от бетона.
Это как в свое время черная «галочка» против имени тех, кто признан был недостойным участвовать в перекрытии Волги.
Постановлением партбюро строительства Максим Петрович недели две как переброшен на строительство здания ГЭС, вместе с коммунистами-инженерами Лепехиным и Васильковым – теми самыми, которых Андриевский назвал «спинным мозгом перекрытия».
Не на таком ли вот «спинном мозге», на скромных людях, не лезущих на глаза, зиждутся многие и многие исполинские стройки!
Когда враз ударили морозы, и началась настолько же немилостивая зима, насколько милостива была осень, и обозначился резкий спад бетона, партком строительства собрал ударный кулак лучших коммунистов и комсомольцев левого берега и перебросил их на арматурно-сварочный район, на правобережную эстакаду и на возведение ГЭС.
В числе их оказались и Бороздин, и Лепехин, и Васильков.
У последних двоих было среди гэсовцев и еще одно прозвание – шуточное: «летуны». Это за то, что их в срочном порядке перебрасывали уже на пятый объект – всюду, где надо было поднять, зажечь и личным примером повести за собой народ.
Лепехин был начальником района, Васильков – главным инженером у него, Бороздин – секретарем партбюро.
Сейчас вот оба они вошли в комнату, где сидел Бороздин: предстояла планерка.
Приземистый, плотно сколоченный Лепехин, отогреваясь, поколачивал сапог о сапог и рукой без перчатки прижимал прихваченное морозом ухо.
В брезентовом плаще коробом поверх теплой куртки, высокий, вечно сутулящийся, как бывают подростки, часто получающие толчки в спину, Васильков прихлопывал рукавицами и топтался.
– Ну, Максим, кого ты там грозил отставить от бетона? – спросил Лепехин секретаря партбюро, блаженно закуривая в тепле.
– Все того же! – отвечал Бороздин.
Лепехин, очевидно, понял, о ком речь.
– Я отойду малость с морозу, – говорит он, – а ты обзвони народ.
Бороздин снова берет трубку телефона.
– Паша, бетончик у тебя как? – ласково, почти умильно спрашивает он. – Так, так... Худо! Что ж я тебе могу сказать? Этак мы с тобой и на хлеб не заработаем... Верю, верю! Срочно посылаем два калорифера... Мангалочки, мангалочки не забывайте! Главное, от народа не скрывай: правительственные сроки под угрозой. А клялись – досрочно. Так прямо и говори народу. Поймут. В этом все спасение! Зима говоришь? – язвительно тонким голосом переспрашивает он. – Ишь ты, африканец выискался! Не знали мы, оказывается, что у нас зимы бывают!..
Кончив один, принимается за другой разговор:
– Партгрупорга дайте мне! Здравствуй! Как бетонишь? Худо, значит, объясняешь народу! Пускай каждый поймет: за три месяца мы должны еще на десять метров поднять здание станции. Это значит уложить еще сто тысяч кубометров бетона. Нету нам отступления! Ни шагу. Как панфиловцы: «Некуда отступать – за нами Москва!» С собой всех погубим, если не выстоим. И судоходства через шлюзы не будет никакого, если мы здесь, со зданием ГЭС, не выйдем до отметки «46-48» минимум. А как же! Еще семь метров надо поднять от воды и еще три метра – от волны! Конкретней объясняй. Народ наш конкретное любит! Вот так!..
И странно может показаться со стороны: о какой такой волне беспокоится товарищ Бороздин в эти лютые для строительства дни, когда вся Волга лежит под толщей льда, когда стужа с пургой забивает дыхание людям, когда бывает так, что и среди белого дня самосвалы идут со включенными фарами, – о какой там волне?
Нет, он уже воочию видит эту еще не существующую волну будущего моря: в штормы она будет высотою до трех метров, а значит, уходить, уходить вверх надо с бетоном, и не просто от воды, но и от волны.
А море будет, коли велено ему быть!
Один за другим в жарко натопленную комнату входят вызванные на планерку прорабы. Это все возмужалая, крепкая молодежь, люди старших комсомольских возрастов. Лица у них суровые, деловые; кожа на носу и на щеках шелушится, лупится от ожогов мороза. У того-другого, глядишь, щеки обложила бородка; бриться некогда, да и старые верхолазы арматурщики высот учат молодых инженеров, что зимою этак, с бородкою, теплее. А выстой-ка полную смену там, на «верхотуре», в тридцатиградусный мороз! Бетон же сейчас укладывается на высоких отметках, и это особо трудный бетон – «штрабной», различнейших и сложнейших очертаний, долженствующий дать пазы и вместилища для закладных металлических частей.
Сразу видно, каков работник вошел! Хороший – тот одет тепло, плотно, он ловко подпоясан и застегнут. У хорошего прораба обычно поверх теплой куртки непромокаемый брезентовый плащ, который осенью – защита от дождя, зимой – от стужи и ветра. И от жидкого бетона защита.
Никудышный работничек – тот и идет как-то нараспашку, сутулится, жмется.
И по ответу узнается прораб. У которого бетон идет хорошо – «мазать» ему не приходится, ответы четкие, ясные, с цифрой. Но если он случайный человек на бетоне, то «экает» и «мекает». Недаром же говорит народ: видать сокола по полету!
Угрожающий спад в укладке бетона обозначился сразу же, как только разобрали ограждающую котлован перемычку и затопили котлован. Оно и понятно: с разрушением этого вала враз прекратилось кольцевое, самое выгодное движение самосвалов и электровозов, совершавшееся вкруг котлована по гребню перемычки. Вода более чем четырехсотметровой полосой вдруг легла между правым и левым сопряжением. Челночное движение самосвалов по мостовой железобетонной пристройке сзади здания ГЭС не могло идти ни в какое сравнение с прежним – круговым.
То бесчисленные грузовые машины с бетоном, арматурой и прочей кладью беспрепятственно двигались дном и верхней и нижней части котлована, подходили к подножию любого из защитных «бычков» здания ГЭС – теперь же все залила вода.
Каждый «бычок» высился теперь, как башня среди моря, – пойди подступи к нему!
Если бы Кусищев подвел вовремя наплавной мост, по нему тотчас проложили бы надежный путь, затем подняли бы на верхние ярусы в разобранном виде подъемные краны, собрали бы их там – и победа: бетонируй вовсю, перекрывай пролетными строениями, устанавливай заграждающие решетки!
А теперь вода в накопляемом водохранилище все прибывала и прибывала, до полуметра в день, и грозила вот-вот затопить незаконченную бетонированием голую арматуру «бычков».
И все знали – нельзя открыть затворы и сбросить угрожающий избыток воды: это было бы государственным преступлением!
Ибо незадолго перед тем, когда выяснилось, что водохранилище наполняется крайне медленно и что в декабре не накопить такого напора, чтобы завращались турбины двух агрегатов, Рощин и Андриевский обратились к двум верхним гидростанциям с просьбой о необычной и, по существу, безвозвратной «ссуде»: спустите, дескать, нам, дорогие товарищи, из своих водохранилищ миллиард кубометров воды!
«Верхние» вняли просьбе.
И вот теперь эта долгожданная водяная «ссуда» стала докатываться до здешних водонапорных сооружений, а тут и рады-то были ей и в то же время не знали, куда от нее деться.
«Уходить от воды, уходить от воды! – только и слышалось на всех совещаниях, во всех КП и прорабках. – Усильте укладку бетона! Иначе вода зальет незабетонированную арматуру!..»
55
В это морозное воскресное утро Иван Упоров проспал обычный час своего вставания: было уже светло. «Да что же будильник-то? – подумалось ему. – Я же сам, своей рукой поставил его на семь часов!»
– Тамара, Тамара! – позвал он с постели: вставать было почему-то тяжеловато, словно бы не выспался. И голова была тяжела: не хотелось отрывать ее от подушки.
В соседней комнате смолк шепот. «И чего это они шепчутся с мамой?»
И он еще раз позвал жену.
Она вошла легкой, бесшумной поступью. Присела к нему поверх одеяла и, забавляясь его рассерженным видом; туго укутала одеялом его сильные смуглые плечи, будто спеленала.
– Ну, ну... агу!.. Не плачь, не плачь... миленький мой, хорошенький!.. А-а-а!.. – приговаривала она, причмокивая, словно над младенцем, губами и раскачивая его за плечи и целуя.
– Что, будильник испортился, что ли? – напуская на себя ворчливость, спросил он.
– Нет. Звенел вовсю. А ты даже и не пошевельнулся. Я и не стала тебя будить... Надо же тебе хоть в воскресенье выспаться. А у тебя жар. Ну, конечно, жар, – сказала она убежденно, после того как слегка прикоснулась к его лбу своими упругими, яркими губами.
– Выдумываешь... – снисходительно проворчал он.
– А вот увидишь.
И Тамара встала и пошла к угловой тумбочке, где были у них лекарства и термометр.
Иван, приподнявшись на локте, смотрел ей вслед.
Сегодня она была какая-то особенно домашняя, вся исполненная светлого уюта и женственной прелести, – в сером пуховом платке на плечах, в теплом вишневого цвета платьице, коротком и тесном, и в светлых фетровых валеночках, слегка надрезанных сзади на ее полных икрах.
Третий день бушевала вьюга. Окна их домика запушило снегом. Стены порою струнно гудели от напора ветра. И этот зимний сквозь заснеженные стекла свет солнца, и удары вьюги, и сухая жара в светелке, и то, что воскресенье, – все это как-то сливалось в одно праздничное, домашне-уютное с домашним видом Тамары, и Упоров невольно поддался на миг этому блаженному размору, этой изнеге заслуженного отдохновения и подумал о том, как бы в самом деле хорошо было, если бы можно было сегодня никуда не выходить, устроить хотя бы один-единственный выходной день за всю эту зиму.
Но он тотчас же и отмахнулся от этих мыслей: сегодня он намеревался побывать на дальнем земснаряде, комсомольско-молодежном. А если не сегодня, то, пожалуй, и не вырваться скоро. А ребят вот как надо поддержать. Почин ихний далеко отдастся: шуточное ли обязательство – миллион кубометров песка намыть за месяц, и это – зимою!..
«А все-таки до чего тяжела голова! И синяк над бровью все еще болит...»
И Упоров нахмурился, ощупывая синяк над глазницей.
Это была «памятка» о недавнем ночном рейде комсомольской бригады содействия милиции. «Бригадмильцы», как их сокращенно звали, ревностно принялись эту зиму содействовать милиции в искоренении хулиганства. К этому призывало их письмо ЦК ВЛКСМ о борьбе комсомольцев с пьяницами, хулиганами и дебоширами. И надо сказать, куда спокойнее стало и на самых глухих остановках ночного автобуса, даже в дни праздничного разгула в старом городке.
Как во всех начинаниях, где застрельщиком предстояло быть комсомолу, Иван Упоров стремился и здесь личным примером увлечь за собою молодежь.
Он обязал руководителей спортивных обществ на строительстве, комсомольцев создать кружки изучения «самбо» – самозащиты без оружия. И сам стал одним из первых самбистов.
Вместе с первым секретарем горкома комсомола Мишей Векшинским – светловолосым, длиннолицым, угрюмо-застенчивым юношей с девичьим румянцем во всю щеку, с челкой, падающей на очки в толстой оправе, и с густым и слегка окающим голосом – они возглавили первые ночные дозоры комсомольцев, вступивших в бригады содействия милиции – «БСМ», как сокращенно они именовались.
И все шло отлично. И не одного-таки детину вразумили эти ночные комсомольские дозоры!
И вот два дня тому назад вышла осечка: здоровенный парнюга, которого они с Векшинским выставили из ночного автобуса, успел-таки нанести удар и тому и другому.
Ивану пришлось по надбровью. А Векшинскому – по стеклу очков.
И когда Иван, захватив рукою лоб, отдувался от боли, товарищ утешал его:
– Тебе хорошо: синячком отделался. Тамара компрессик сделает, все и прошло. А в моих очках стекла с какой-то особой кривизной: здесь, пожалуй, и не найдешь, в Москве придется заказывать.
И оба расхохотались.
А вот, однако же, другой день голова побаливает от этого «синячка»; еще хорошо, что сгоряча не пожаловался Тамаре: засадила бы на больничный лист на неделю!
Да и сейчас хотела: температура оказалась тридцать семь и две десятых.
Упоров попробовал отшутиться:
– Тамарочка, да это обычная моя температура. Есть такие люди, с повышенной температурой.
Но ей было не до шуток.
– Вот именно! – и сердито, и жалобно, и в то же время с горькой усмешкой отвечала она. – Не худо бы и охладить немного. Никуда я не отпущу тебя сегодня. И выдумал – на дальний земснаряд! Десять километров, да еще в такую погоду. Посмотри, какая вьюга!
– Тамарочка! – взмолился Иван. – Но я же не пешком, а остановлю попутную – и на ней. Женушка моя милая! Да если я чуть с температурой в постель буду забираться, не выйду, а там другой, третий, на своего парторга глядя, – тогда что ж это получится? Если я сегодня отменю поездку на дальний земснаряд, то когда же, ты сама рассуди, выберусь я к ребятам? Ты посмотри расписание мое на целую декаду, ну, посмотри!
Так восклицал он, а она все молчала и молчала, облокотясь о стол и глядя в заснеженное окно.
И вдруг, смолкнув, чтобы услыхать, что скажет в ответ Тамара, он расслышал в тишине четкий тихий стук как бы капель воды с подоконника. Он так и подумал сначала.
А когда понял, что это от ее слез, кинулся в испуге к ней, и обнял ее, и стал просить прощения, целовать и утирать ее слезы.
Когда они помирились, она укоризненно сказала ему:
– Я понимаю, Ваня, что дел у тебя необъятное количество. Но неужели на сегодня не найдется у тебя такого, чтобы не выезжать никуда, а позаниматься дома? Почему я плачу? У тебя, наверно, грипп начинается. А ты еще переохладишься, ну и свалишься. Им же будет хуже, всем ребятам твоим!
Упоров рассмеялся:
– Да нет никакого у меня гриппа. Это у меня от этой вот шишки на лбу.
И, забыв, что он скрыл от нее в тот раз свое столкновение с хулиганом, он рассказал ей все. Этим он думал успокоить ее. И только испугал.
– Так что же ты молчал до сих пор? – вырвался у нее возглас. – Если от ушиба головы жар, так это еще хуже: может быть, началось воспаление мозга!.. Ложись в постель, и я сейчас же вызову врача.
Он долго не мог успокоить ее: пока не рассердился, не накричал.
Пришлось еще раз мириться.
Потом она поила его чаем, и все ж таки с малиновым вареньем, а он понимал ее хитрый расчет, ничего не говорил и только скрыто усмехался.
За окном послышался настойчиво повторенный гудок легковой машины, остановившейся возле их домика. Кто-то постучался в наружную дверь.
– Это к нам, – сказала Тамара и пошла открыть.
Вошел громоздко, по-зимнему одетый шофер Андриевского. Поздоровались. Присесть отказался. Протянул Ивану письмо.
– Николай Карлович за вами прислал. Из больницы. Приказал дожидаться. И назад вас доставить, – проговорил он.
Молча прочитав записку главного инженера, Иван передал ее жене. Молча прочла и она. Переглянулись.
– Ну? – спросил он. – Отпустишь? Что-то, видно, чрезвычайное. К нему никого не допускают в больницу, а тут – сам...
– Что ж я могу сделать! Поезжай, – сказала Тамара. – Но только побереги себя.
Шофер пошутил:
– Не беспокойтесь, Тамара Ивановна, супруга вашего я же и обратно доставлю в полной сохранности!
