Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 38 страниц)

45

После короткого перерыва Волжский хор открыл концерт песней гэсовского поэта Мишукова – прораба бетонных работ. Эта песня уже давно стала чем-то вроде гимна гидростроевцев. Ею, как правило, начинались вечера самодеятельности.

Потом двое поэтов из литкружка: Лёткин, десятник-арматурщик, и Климушкин, десятник земплотины, прочли свои стихи, посвященные Волге. Инженер Краснопрудский выступил с маленьким рассказом «Совесть» – о том, как трудовой пример и прямое суровое слово старого бульдозериста отрезвили и пристыдили лодыря, пробудили в нем совесть.

Затем, придерживая одной рукой, заведенной за спину, складки бархатного занавеса, элегантный конферансье, один из инженеров управления, объявил, что сейчас участница гэсовского хореографического кружка Елена Шагина и артист балета (было названо одно из столичных имен) исполнят – «Испанский танец».

И едва успел тяжелый занавес открыть сцену, как змеящимся огненно-разноцветным вихрем, с четким и зазывающим пристукиванием кастаньет, вынеслась Леночка Шагина, и сразу вслед за нею – ее партнер, высокий, гибкий, знойно-черноволосый, с белым от пудры лицом, одетый тореадором.

И началась бешеная, страстная и древняя, как само человечество, пантомима заманивания, убегания и неотступной мужской погони.

«Испанский танец» встретили горячо. Леночке и ее партнеру пришлось несколько раз выходить и раскланиваться.

Многие и многие задавали себе вопрос: а как же все-таки случилось, что ее партнером – этой девушки из самодеятельности, техника Леночки Шагиной, – стал известный московский танцовщик? А случилось это очень просто.

Вернувшись после просмотра к себе в гостиницу, артистка сказала, что она будет исполнять фрагменты из «Лебединого озера» с Асхатом Пылаевым: во-первых, это доставит чувство гордого удовлетворения всем кружковцам. А во-вторых, и это самое главное, укрепит веру в свои способности к танцу в этом замечательном парне.

– А иначе его талант пропадет здесь. Он и так уже «переросток».

– Понимаю. Но не ошибаешься ли ты? Как бы он не подвел тебя, – усомнился артист.

– Не беспокойся.

И когда она рассказала ему в своих общепринятых у артистов балета кратких и точных терминах, что такое Асхат Пылаев как танцовщик, то ее партнер даже сам загорелся поскорее увидеть его в классическом танце с нею.

– А тебя я прошу: выступи с этой девушкой. Испанский у нее получается, – сказала артистка.

«ЗИМ» Рощина был в полном ее распоряжении. Она созвонилась с Зинаидой Петровной, и они успели-таки изрядно поработать. Состоялись две репетиции, уже с оркестром.

Валентину Трофимовну умиляло то, что Асхат прибегал на репетицию прямо с работы, в синей спецовке, со слесарным ключом в кармане.

Они репетировали с ним «в полную ногу». Но дивили его эти репетиции!

Совсем не то требовала от него Зинаида Петровна. «Мягче! Острее! – бывало, кричала она ему. – Держи спину во время туров! Выше ногу!..» А здесь – все, все иное!

Конечно, и приезжая балерина показывала ему основные положения корпуса, головы, рук и ног, отдельные движения их будущего танца такими, какими она хотела их видеть. Но не это волновало ее. Как раз в силе его ног, в способности его верно «исполнять» музыку, в том, что не подведет ее его «поддержка», в его «техничности» – во всем этом она была уверена. Но не о том настойчиво, как бы навечно внушая, говорила она ему напоследок:

– Асхат! Дыханию мне тебя не учить: ты легкоатлет, пловец. Но ты слышишь? Музыка легкая, нежная, а танец у тебя все еще чуточку грубоват... Здесь... тревожность, нежность.

Он понимал ее с полуслова и, повторяя, исправлял свой танец.

Непривычно звучали для Асхата эти требования артистки к его танцу, но он понимал, что они – истина, и всем чутьем и умом, каждым нервом и мускулом своего могучего и пластичного тела пытался осуществить их. Ему стало ясно, что и большой шаг, и высокий прыжок, и гибкость корпуса, и виртуозность вращений – это еще не все.

«Помни! – звучал в его душе голос артистки. – И всему своему телу прикажи помнить, что мы танцуем с тобой чувства человеческие и мысли: мы танцуем и радость, и страдания, и робость, и упоение!»

И как сейчас вот, когда прошел в нем мгновенный испуг перед черной бездной затаившегося зрительного зала, благодарен он был ей за все ее слова!

Миг – и не стало ни черной бездны, ни его самого, Асхата Пылаева, ни знаменитой приезжей балерины в сверкающей, как лебединое крыло, короткой и чуть зыблющейся пачке. Нет, были только одни, неодолимо влекомые друг к другу стихийно вспыхнувшим чувством, – одни в целом мире! – Принц и его Одетта, сказочная, околдованная злым чародеем девушка-лебедь.

Он призывно простирает к ней руки.

И своим божественно-трепетным шагом, то замирающим, то вновь убыстренным, и тяготея к нему и отталкиваясь от него, Одетта близится к Принцу.

И он видит и понимает всю ее мучительную изнегу, ее чистую веру в него, робость, смятение первой полуотроческой любви, а вовсе не какие-то там «атитюды», блистательные «арабески» и «кабриоли»!

Вот Одетта – вся трепет и восхищенное любопытство – скользит, близится к нему, к Принцу, в котором уже ни искорки, ни кровинки нет какого-то там Асхата Пылаева. Она идет, тесно переступая на кончиках пальцев вытянутых обнаженных ног.

Она как бы хочет дотронуться с затаенным дыханием до чего-то неведомого, впервые увиденного, могущего опалить, сжечь, как сжигает пламя.

Но разве могли быть в этот миг у Одетты какие-либо иные движения?

Вдруг какой-то испуганный вскрик в музыке: это порыв Одетты к уже запоздалому бегству. Что в нем, в этом порыве? Стыдливое ли смятение, борьба против охватившего ее чувства, или – о, ужас, ужас! – она услыхала безжалостный, отдаленный зов злого, занесшего над нею свои когти чародея? Одетта знает: уже и секунды ее человеческого, девического существования сочтены – сейчас ей вновь быть лебедем!

И тщетно пытается Принц удержать, спасти... Близится, близится миг колдовского обращения девушки в птицу. И вот все видят: о, как страшно истязуется в этой пытке перевоплощения девушки в лебедя плоть человеческая!

Но вот последний фрагмент. Принц прощен. Могучая радость любви вздымает его. Оторвавшись от пола обеими затянутыми в трико могучими и прекрасными, словно ожившая античная скульптура, ногами, он весь в воздухе. И в этот миг он знает, что даже и слова не существует, равного этому вот слившемуся с музыкой прыжку, – такого слова, которое с подобной же бесспорностью и полнотой могло бы выразить и любовь, и радость, и гневную тревогу Принца. Это полет!..

...Долго-долго после молчания ошеломленности не затихали в зрительном зале восторженные рукоплескания.

За кулисами артистка, еще не отдышавшись, первым делом отыскала Леночку Шагину.

– Ну что же, Леночка, поздравляю с успехом! В «Испанском танце» ты была бесподобна!

Вся вспыхнув от этой похвалы, девушка, однако, грустно посмотрела на знаменитую балерину.

– Это правда? – недоверчиво спросила она.

– Я никогда не говорю комплиментов.

– Ну что ж!– сказала, нерадостно усмехнувшись, Лена. – Уж я решила в последний раз так станцевать, чтобы...

Голос у нее дрогнул, она отвернулась не договорив. Валентина Трофимовна ласково прикоснулась к ее плечу.

– Почему же, Леночка, в последний? – спросила она.

– Почему? Но вы же сами сказали, что о профессиональном театре мне уже думать поздно. А так... я не хочу!

Зато другое пришлось услыхать сегодня Асхату Пылаеву. Правда, это совсем не ему было сказано, а Зинаиде Петровне; Асхат, проходя мимо артистической комнаты, где беседовали его учительница и Валентина Трофимовна, нечаянно услыхал сказанное о нем:

– Вы не давайте ему покоя, Зинаида Петровна. Приедет в Москву, и я уверена, что для него будет сделано исключение: его примут в хореографическое училище. Это будет второй Чабукиани!

46

Сегодняшний вечер многих и многих из молодых дипломантов примирил с Николаем Карловичем Андриевским.

Только что окончившаяся трехчасовая его консультация по проектированию гидротехнических сооружений, исполненная той пленительной и смелой простоты изложения, которая в любой области свойственна лишь людям верховных познаний, овеяла жадно внимавшую его словам молодежь, завтрашних полноправных инженеров, особым, неизъяснимым обаянием интеллекта – сосредоточенного и в то же время дерзновенно-свободного, достигающего степени ясновидения.

И, странное дело, самые сложные формулы высшей математики и гидравлики, обозначающие всевозможнейшие силы и величины, сопротивления и напряжения, во всей их невообразимой подвижности и взаимосцепленности, – формулы эти впервые для них перестали быть предметом необходимого запоминания, аппаратом расчетов, а раскрылись до самого дна, в самом их происхождении и показались не более страшными, чем простое логическое суждение, тот радостный, хотя и неизбежный вывод, до которого способен дойти любой человек в итоге неотступной, последовательной мысли.

И каждому из слушателей казалось, что приди такая надобность, так он и сам сможет вывести все эти формулы и законы.

Андриевский был подлинно красив в эти минуты перед черной лекторской доской, на которой он уверенно и четко, с каким-то даже особым щегольством пристукивая крошащимся четырехгранным мелком, ставил математические знаки и время от времени чертил.

Он пылал. Глаза его светились. Это было лицо ума и воли. И даже не портили ничего тонкие бескровные губы, резкий рот и нависающий каплею, с горбинкой крупный нос и седая оторочка большой лысой головы.

Казалось, что никакая иная внешность и не слилась бы столь гармонично с тем, что он говорил. Вероятно, многие из пифагорейцев-учителей древней античной мудрости под старость были вот такими.

Об этом подумалось невольно Аркаше Синицыну. И тотчас же он услыхал тихий возле самого уха шепот Леночки Шагиной:

– Всегда бы вот он такой был!..

Аркадий, усмехнувшись, молча кивнул головой.

Да! Это был совсем другой Андриевский, а не тот, которого большинство из этих юных инженеров гидростроения недолюбливали, чуждались, а иные и побаивались.

За эти часы забылись и его высокомерная обособленность, и жесткость в деловых разговорах, и строгий спрос за каждое упущение, и манера обрывать на производственных совещаниях: «Покороче!» – и душок старого аристократства в домашнем быту, и огромный синий берет в сочетании с сапогами, и английские перемолвки на людях то со своим сыночком, то с геодезистом, очевидно задушевным другом семьи, этим Сатановским, и многое другое забылось и простилось в этот вечер теми, кто все эти годы работал на гидроузле под его началом и руководством и привык знать его не как профессора, а как главного инженера строительства – Андриевского Николая Карловича.

Свою лекцию-беседу он закончил такими словами:

– Вы – инженеры гидростроения и гидроэнергетики. Это одно из высочайших призваний на земле. И одно из труднейших. Я нередко напоминаю молодежи изречение одного из великих математиков о том, что легче объять формулою движение отдаленных светил, чем движение воды в ничтожном ручейке.

А наши с вами «ручейки» – это Днепр, Волга, Ангара, Енисей.

Будьте горды своим призванием. И не щадите ваших сил для него!

Эти его слова были покрыты долгими и единодушными рукоплесканиями. Хлопали все, весело взглядывая друг на друга, как бы спрашивая глазами: «Что? Силен старик?» – и, убедясь, что и товарищ того же мнения, принимались еще сильнее хлопать.

А старик был явно растроган. Он не ожидал этого. Для него, конечно, не было тайной, что его недолюбливают.

После лекции его окружили. Он еще и еще давал советы и пояснения то по одному, то по другому дипломному проекту и отвечал на вопросы.

Даже Светлана Бороздина – энергетик, а не строитель – получила от него исчерпывающий ответ, хотя Андриевский и оговорился, что это, собственно, не его специальность.

– Мое, – заметил он, усмехнувшись, – это вода, земля и бетон! Здесь я могу быть вам полезен.

Кто-то из девушек воскликнул жалостно и с детской простотою:

– Николай Карлович! И почему вы у нас не читали?

Главный инженер рассмеялся. Глаза его сверкнули из-под седых бровей.

– Как то есть не читал? – ответил он. – Целых четыре года читал я вам курс гидростроения, и обширнейший! Только кафедрой, дорогие друзья, были эти берега да матушка Волга!

Долго не расходились. Аркадий напомнил, что скоро уйдет последний ночной автобус.

Андриевский попросил остаться Упорова: Иван возглавлял старостат институтского филиала, и надо было договориться им о порядке защиты дипломных работ.

К машине Андриевского сопровождал Упоров. Заканчивали разговор о предстоящих защитах.

Порывистый, но мягкий, насыщенный осенней изморосью ветер раскачивал черные полотна теней на асфальтированной обширной площади перед ярко освещенным зданием, из которого они только что вышли.

Оба остановились. Упоров ждал, не смея попрощаться первым. Андриевский не торопился протянуть ему руку. Чувствовалось, что ему, в его взволнованном, размягченном состоянии души, все еще не хочется, несмотря на усталость, расстаться с одним из тех, кого он с давних пор, внешне как бы и не выделяя, давно уже отличал среди множества подчиненной ему инженерно-технической молодежи. Он привык знать, что этот юноша, скромный, немногоречивый, безотказный в работе, не только сам не дрогнет, не растеряется на любом прорыве, но и что есть у него некое особое слово, которое способно враз собрать вкруг него людей, как стальная магнитная подковка враз обрастает частицами железа.

И Андриевский испытывал сейчас к этому юноше чувство старого педагога, который видит, что не зря, а впрок пошли для его возмужавших питомцев и выучка у него, и пример, и что добром обернулось им и суровое подчас слово.

– Да-а! – медленно произнес Андриевский. – Как отрадно видеть мне, старому гидростроителю, что многие, многие из вас, молодых, будут признанными в гидростроении. Признанными! – повторил он, возвышая голос. – И мне, старику, то радостно, что и я не без заслуг в этом деле!

– Ну что вы, Николай Карлович! – отозвался всем сердцем Упоров. – Не все понимают вас, это верно. Многим вы кажетесь излишне суровым, начальственным... Но что воспитали вы многих и многих и что многие благодаря вам будут отличными гидростроителями, это, кажется, каждый из нас понимает.

– Что ж, спасибо! – растроганно сказал главный инженер. – В этом моя жизнь!

И тогда Упоров решил про себя, что сейчас он должен, он обязан откровенно сказать Андриевскому все о его сыне.

– Николай Карлович! – начал он. – Вы простите меня, но я должен вам сказать правду... Это горькая правда. Но я должен...

Андриевский насторожился.

– Прошу вас, – глухо произнес он, – всегда следует говорить правду.

– Мне давно хотелось спросить вас: вот вы радуетесь, что многих из нашей молодежи уже и теперь видите отличными инженерами гидростроения. И в этом – огромная ваша заслуга. А почему же собственного сына вашего Игоря губите?!

– Позвольте, как это гублю? – растерянно и сердито отозвался Андриевский. Он вскинул голову, нахмурил брови, чуть отшатнулся.

Но Упоров не дал ему прервать себя:

– Подождите, Николай Карлович! – сказал он. – Вы согласились выслушать меня. Я хочу только добра для Игоря... Он, к сожалению, некомсомолец. Но если бы он был на производстве, мы нашли бы к нему ключ, нашли бы! А теперь – что же? – он прячется за спину отца. Он и разговаривать с нами не хочет! А для чего же ему служит эта синекура? Для праздности. Для разгула. Для пьяных похождений...

И горячо Упоров стал рассказывать Андриевскому, как неладно, беспутно ведет себя Игорь, как бесславит имя отца.

– Впервые слышу. Я ни разу не видал его пьяным. Да и никто из моих друзей и знакомых.

– От некоторых друзей пора бы уже давно вам защитить вашего сына! – почти запальчиво возразил Упоров.

– От кого же это?! Вы уж договаривайте, коли начали! – гневно сказал Андриевский.

– Это задушевный приятель вашего сына – Сатановский Ананий Савелович.

– Боже мой! – проговорил Николай Карлович. – И этого душевного, достойнейшего человека... и работника не пощадили!.. Да где ж доказательства?

Он протянул раскрытую руку, словно ожидая, что эти «доказательства» положат ему на ладонь.

Тогда Упоров рассказал ему, что в дорожном отделе лежит акт, составленный на Игоря, который, будучи пьян, вел «мерседес» по улицам Средневолжска. Они ехали вдвоем с Сатановским.

– Игоря пьяным никто из домашних не видел! – упрямо возразил Андриевский. – Жена не стала бы скрывать это от меня... – Помолчав немного, спросил деловито и сухо: – Вам куда?

– Мне – Портгородок.

– По пути. Садитесь. Дорогой договорим... Или вы уже все сказали? – спросил Андриевский.

– Нет, не все! – сказал Упоров.

Они молча прошли несколько шагов.

Вдруг Николай Карлович резко остановился.

– Ах, я совершенно забыл! – вырвалось у него. – С нами ведь будет третий. И я не хотел бы, чтобы мои семейные дела стали достоянием моего шофера. Да! – с оттенком иронии добавил он. – Теперь это принято осуждать, но, когда Вронские и Левины переходили в присутствии... м-м... лиц другого круга на французский язык, это, пожалуй, было уж не столь глупо...

– As an engineer I prefer to speak English[3]3
  Как инженер я предпочитаю английский.


[Закрыть], – по-английски отвечал ему Упоров.

– Что?.. Что-о? – вырвался у Андриевского невольный возглас: ему показалось, что он ослышался.

Однако нет, прозвучавшая только что из уст Ивана Упорова английская фраза была вновь им повторена. И то, что услышал дальше Николай Карлович Андриевский, было поистине отповедью, и самое неприятное в этой отповеди было именно то, что она была сказана безупречной холодноватой английской речью – неторопливо и вразумительно.

– Видите ли, – сказал Упоров, – мне, работнику гидростроения, всегда казалось, что английский язык мне, по моей специальности, гораздо нужнее, чем французский... Что касается вашего шофера, то английского языка он не знает. Это мне совершенно точно известно. Так что мы спокойно могли бы говорить с вами о чем угодно в его присутствии. Но я... я не хочу этого! Зачем я стану его обижать – этим разговором за его спиною на чужом языке? Тем более, что это наш, гидростроевский комсомолец, отличный парень. А мы с вами не Левины и не Вронские!.. Еще раз извините меня за непрошеное вмешательство, Николай Карлович! Спокойной ночи! Я сказал все!..

И Упоров, почтительно попрощавшись, ушел.

47

«Позор пьянице и нарушителю трудовой дисциплины!» – под таким заголовком напечатана была в многотиражке ГЭС заметка о стороже левобережной подстанции, некоем Махоткине. Это был «наружный» сторож, его обязанностью было обходить дозором двор электростанции левого берега. Озяб или заскучал старик зимней ночью, сидя на лавочке у глухого заплота, а только не смог он отвергнуть искушенье и отхлебнул из горлышка радушно предоставленной ему бутылки. «Да и человек-то будто бы свой, здешний подсел ко мне, – рассказывал после сторож. – Но лицо я его не запомнил. Сам же я его подсадил: вижу, навеселе идет гражданин, будто даже и пошатывается этак... Прямо сказать, пожалел я его: думаю, а не ровен час, ногу отморозит!» А вышло так, что участь, от которой хотел сердобольный сторож избавить подвыпившего прохожего, постигла его самого: опьянев, заснул и отморозил пальцы на правой руке. Отвезли в больницу.

Августа Петровна Андриевская с шутливо-рассерженной гримасой вырвала из рук своего обожаемого друга листок многотиражки и отшвырнула на стол:

– Боже мой! – воскликнула она. – Ананий Савелович, как все-таки измельчали здесь, в глуши, ваши интеллектуальные интересы!.. Неужели вы всерьез можете интересоваться этой чепухой о каком-то пьяном стороже!.. И это вы, наш великий эстет!

– Я не только эстет, я – человек! – склонив голову, отвечал Сатановский, и в голосе его чуть ли не скорбь затаенная прозвучала. – И поэтому именно данная заметка меня очень взволновала.

Это вызвало любопытство у Андриевской.

– Я вас не понимаю, – сказала она. – Вам, что же, жаль этого сторожа?

– Нет, мне жаль другого человека.

– Вы говорите загадками! Объяснитесь, пожалуйста!

Августа Петровна уселась поудобнее в своей «маленький гостиной» – так любила называть она «в память о Петербурге» расставленные полукругом на ковре мягкие пуфы-кресла, – приказала сесть Сатановскому. – Рассказывайте! – бросила она властно.

– Повинуюсь... – с подчеркнуто смиренным видом отвечал он. – Но только, умоляю вас, Августа Петровна, сохраните в полной тайне то, что именно я обращался к вам с этой просьбой.

– Ах, так это просьба? – вырвалось у Андриевской.

– Да!.. И только к вам я могу обратить ее, так как я знаю, что для вас нет ничего более радостного, как сделать добро несчастному человеку, выручить кого-либо из беды.

– Продолжайте.

И Ананий Савелович повел свой рассказ.

– Но это же сущие пустяки! – рассмеявшись, воскликнула она. – А я-то думала! Однако почему такая таинственность?

– А видите ли, дорогая Августа Петровна, супруг ваш, как вы знаете, очень доброго мнения обо мне. Все ваше семейство почтило меня своим доверием и дружбой. Но Николай Карлович человек строгих служебных принципов. Боюсь, что я потеряю в его глазах, если обращусь к нему с просьбой о принятии на работу этого человека: протекция... я как бы прибегаю к личному знакомству.

– Боже, какие пустяки! – И Андриевская усмехнулась. – Но ведь меня-то вы не боитесь просить за этого вашего инвалида?

– Вы смотрите на все очами сердца!..

– Льстец.

Помолчали. Сатановский поднялся с пуфа и, поцеловав благоговейно кончики пальцев Августы Петровны, произнес проникновенно:

– Вы спасаете старого, больного человека! Я случайно вмешался в его судьбу. Да попросту говоря, вынул его из петли. Он одинок. Конечно, я помогаю ему и материально. Но это интеллигентный человек, тихий гордец. Пособие он воспринимает как подачку. Он хочет трудиться. Стоять на своих собственных ногах. Зарабатывать свой кусок хлеба!

Андриевская ладошкой закрыла ему рот, приказывая замолчать.

– Довольно, довольно! Поговорим о чем-либо другом. Мне все ясно. Сегодня же я буду говорить с Nicolа́. Можете быть уверены. Было бы странно, если бы он отказал мне в таком пустяке.

Сатановский поцеловал ее в ладонь.

– Кстати, – заключила беседу Августа Петровна, – этот ваш старик вовсе не показался мне инвалидом. Да, как будто прихрамывает немного. Я его помню: я как-то даже приказала Марфуше напоить его чаем, когда приходил он с запиской от вас... Итак, довольно! Сегодня же Николаю Карловичу будет сказано.

И она свое обещание выполнила в тот же вечер.

Марфуша заканчивала наложение парафиновой маски на измученное косметикой суровое лицо своей хозяйки, как вдруг она отстранила ее руку.

– Подождите! – произнесла Августа Петровна, еле разжимая губы, чтобы не потрескался на лице застывший парафин. – Кажется, приехал Николай Карлович. Пригласите его ко мне.

– Сейчас?

– Да. И можете уходить.

Августа Петровна беглым, привычным прикосновением длинных выхоленных перстов – предмет ее особой гордости! – прошлась по гофрированным волосам и поправила чепчик.

Античная голова ее в ночном чепце покоилась на тугой белоснежной подушке. Кора застывающего парафина, маслянисто лоснящаяся и в то же время какого-то зловеще-синеватого отлива, грубо повторяла очертания скрытого под нею лица, только глаза да рот зияли сквозь эту жуткую маску.

И Николай Карлович, целуя руку своей супруги, внутренне содрогнулся.

Однако, всегда корректный и с женою, он только сказал, усмехнувшись:

– Красота требует жертв?..

Августа Петровна, оберегая целость маски, только издала горловой нечленораздельный звук, не решаясь даже улыбнуться.

Все так же едва шевеля устами и не поворачивая головы, она сказала:

– Nicolа́, у меня к тебе большая просьба... Я знаю, ты устал, бедный... Но выслушай свою женушку, и она тебя отпустит.

Андриевский придвинул кресло к постели жены.

– Слушаю, ма, – сказал он, усаживаясь.

Супруга изъявила ему свое желание, чтобы «несчастный одинокий старик» получил должность сторожа.

Наступило молчание.

– Ты что же, лично знаешь этого человека? – спросил Андриевский.

– Конечно. Я давно его знаю. Повторяю тебе: это бедный, жалкий старик. Инвалид, – произнесла все тем же горловым, низким голосом Августа Петровна, уже начиная раздражаться. – Иначе я не стала бы и просить тебя.

Ответ она услыхала вовсе неожиданный:

– Тогда надо похлопотать о помещении его в дом инвалидов. При чем здесь строительство? – спокойно и сухо отвечал Андриевский.

В наступившей тишине слышалось гневное дыхание супруги. Высоко вздымалось кружево пододеяльника. Но античная голова на подушке оставалась все так же неподвижной.

– Надеюсь, ты пошутил? – вымолвила, наконец, Августа Петровна. Этот вопрос не предвещал ничего хорошего.

– Нет, я такими вещами, матушка, шутить не привык! – резко сказал Андриевский и встал. – У нас для таких дел есть отдел кадров. И вообще нужно оставить эти привычки прошлого – устраивать на работу через жен. Хотя бы и на должность сторожа... Да, да! – повысил он голос. – И это вовсе не ничтожная должность. И здесь не дряхлые инвалиды и старики требуются, а люди сильные, находчивые, люди бдительные наконец!..

– Почему ты кричишь? – вырвалось у Августы Петровны. По парафиновой маске пошли трещинки. – Почему ты кричишь?

– Я не кричу. А только прошу тебя запомнить: ты хозяйка только здесь, в доме. И этого с тебя вполне достаточно. Да-с! А в служебные мои дела я раз и навсегда прошу тебя не вмешиваться... Спокойной ночи!

Он повернулся – уходить.

Супруга, вне себя от гнева и уже не сберегая маску, привстала с постели.

– Николай Карлович! – угрожающе прошипела она. – Опомнитесь!

Андриевский не обернулся. Двери за ним захлопнулись. И как раз вовремя, потому что изрядный кусок смятой в горсти парафиновой маски шлепнулся об дверь, ему вдогонку.