Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 38 страниц)
И она манерно присела перед Ниной, как приседали в былое время институтки.
Поезд Верочки уходил в 12.30. Прощаясь с Ниной и отцом, она вынула из сумочки дверной ключ и, протягивая его Нине, сказала, посмотрев на запертую дверь своей комнаты:
– Я не сомневаюсь, дорогие мои родители, что вы будете примерными супругами. А поэтому считаю прямым своим долгом позаботиться о некотором приращении вашей жилплощади. Ниночка, отныне это твоя комната.
И затем, уже без всякой шутки, добавила, взяв Нину за руку и глядя ей в глаза:
– Еще раз прости меня за все. Я уезжаю счастливая. Я все время жила лишь половиной души. Совесть меня мучила. А теперь... я за него спокойна!
И она еще раз поцеловала Нину.
23
Дементий Зверев, будучи приглашен в редакцию многотиражки, вышел оттуда, сам тому дивясь, обладателем громкого звания «редактор выездной газеты ГЭС». Он знал, едучи туда, зачем его вызывают, но заведомо решил отказаться: у него сейчас был самый разгар работы над романом, и конца-краю ей не виделось. А уж отдельные главы читаны были в одном московском издательстве, и как только закончена будет первая часть, сказали ему, так немедленно будет заключен договор. Его рабочий день начинался с пяти утра. И все-таки работа шла трудно. И, уходя из дому, Дементий Зверев успокоил жену:
– Нет, нет, Любаша, ты не беспокойся: не такой уж я слабовольный, уговорить себя не дам. Найдут человека и без меня. Хватит: пять лет спецкорствовал!
И вот он – редактор боевого, ежедневного, аврального листка с несколько громоздким названием: «Гидростроитель» на сооружении ГЭС и перекрытии Волги»!
«Влетит мне от Любаши!» – рассуждал он сам с собой, сидя в жестко-тряском «козлике» многотиражки и заранее готовя «защитительную речь». «Что я ей скажу? Ну, во-первых, она сама коммунистка. И обязана понимать, какой напряженный момент сейчас переживает строительство. Значит, можно и поступиться своим, личным... Затем, она же и техник-десятник на котловане, – видит, стало быть, сама, какая угроза нависла. Ну, а потом...» – да так и не успел до дому придумать ничего больше. У него сердце сжалось, когда Любаша, пока он разматывал шарф, молча и неподвижно смотрела на него, сдвинув брови. «Ну, пропал...» – подумал он, готовясь к длительным объяснениям с женой. Знал он, что ей и во сне снится его первая книга.
И вдруг...
– Ну, товарищ редактор, проголодался, поди? – произнесла она лукаво.
Он растерялся и обрадовался.
– Люба, – смущенно сказал он, – да откуда ты знаешь? Я ведь только что, вот-вот... И прямо к тебе...
Она подошла, положила ему руки на плечи и, глядя в глаза, покачала головой. У нее выступили слезы, но он уж знал, что это слезы растроганности и любви, а не укоризны.
– Мальчишка ты мой! – произнесла она, как-то по-матерински любуясь мужем. – Да неужели же я не знаю тебя!.. Да разве ты мог поступить иначе!..
Он крепко встряхнул ее, слегка отшатнул, как бы давая ей упасть, держа ее за плечи, а потом вновь притянул к себе и поцеловал.
За обедом Дементий Зверев говорил возбужденно:
– Ничего, Любань, ничего! Роман будет. Годом раньше, годом позже – не так уже существенно. Меня только одно сомнение иной раз грызет: вот уже год, как я ушел из областной газеты, не служу, не зарабатываю, послушался тебя: «Все силы соберем на одном!» – а роман...
Любаша не дала ему договорить и, явно подражая голосу мужа, сказала:
– Романы, дорогой товарищ, не пишутся – романы выращиваются.
Зверев оглянулся на нее и рассмеялся. Любаша, передразнив его, напомнила ему, что именно этими словами он дал отпор Купчикову, когда тот как-то спросил глумливо: «А скоро ли, товарищ писатель, мы будем иметь удовольствие читать ваш роман?»
– Ну? Забыл? Демушка мой, зверь ты мой чудесный! – проговорила она, охватывая сзади голову мужа.
– Так-то оно так, Любаша: романы выращиваются. Я и сейчас того же мнения, – сказал он и поцеловал ей руку. – Но ты представь себе: а если я еще три-четыре года буду писать роман? Заработка я ведь теперь не приношу в дом ни копейки. Вот уж больше года, как живем только на твои.
– Да пиши хоть еще десять лет! – перебила его Любаша. – Вот еще! Сама я тебе велела: бросай все – сосредоточься. И правильно: газетная работа совершенно тебя выматывала... Разве я не видела, как ты страдал: тебе для книги надо целый день пробыть вот с этим крановщиком, а газета срочно требует другого. Хотя бы, говорю, еще десять лет, лишь бы только настоящая книга была! Я понимаю: на мою тысячу да на твои три мы, конечно, куда роскошнее жили! Но теперь братаны мои подросли: сами зарабатывают немножко... А я тоже сейчас не учетчица котлована! – бодро сказала она. – Как-никак – техник-десятник! Проживем!.. Ну, фруктов не будет, а щи да каша будут!
24
В короткий срок Зверев сумел сделать листок любимцем большого котлована. Вновь и вновь пригождался его спецкоровский опыт. Листок расхватывали. Он был и трубою трудовой славы достойнейших, и зовом тревоги, и бичом нерадивых и лодырей. Одна из главных причин успеха зверевского листка была в том, что заметки в листке, едва не сплошь, писались самими экскаваторщиками, бульдозеристами, водителями самосвалов, бетоноукладчиками, арматурщиками, электромонтажниками, прорабами, бригадирами, десятниками.
Дементий же Зверев старался придать им предельно оттиснутую форму, заострял.
Теперь он, как в былые годы своего спецкорства, зачастую и заночевывал где-либо на котловане, на правом берегу.
Главный редактор многотиражки, внешне медлительный, чуточку одутловатый и как будто сердито-сонный, а на самом деле – буря и натиск, признанный мастер своего дела, Флеров был довольнехонек, что опять удалось залучить Зверева. Он выражал это шутливой ворчбой:
– Ты что ж, удалец, тираж моей газеты своим листком подрываешь, а? Ты смотри!.. Привозят на арматурный кипу нашей газеты, – тут же рассказывал он сотрудникам, – вот один сварщик подошел, а ни одного номерка не взял, другой... И вдруг спрашивает: «А зверевский листок что, сегодня не вышел?» Ишь ты, вырастил скорпиона за пазухой! – ворчал он, посмеиваясь.
Только что Зверев получил от него срочное задание по правому берегу: дать очерк «на подвал» – о людях «базы гидросилового оборудования». Если же сказать попросту, речь шла о грандиозных складах, где хранились в разобранном виде турбины и генераторы почти уже всех исполинских агрегатов созидаемой ГЭС.
По всему строительству прошел добрый слух, что начальник гидросиловой базы Лавренков и его помощница, комсомолка Инна Кареева не только добились подлинно научного «складирования» уникального оборудования, но и каким-то чудом увеличили вдвое складскую емкость. А это одно сберегло двадцать миллионов рублей, которые неминуемо и срочно намечалось затратить на постройку новых складов. Постройка же новых складов упиралась в ту почти непреодолимую трудность, что негде, буквально негде было изыскать в сплошь застроенной котловине Лощиногорска новую огромную площадь. Мало этого! И новую складскую площадь тоже пришлось бы рельсовыми путями и эстакадами связывать с внешней сборочной площадкой, где шла укрупненная сборка турбин и генераторов. И вот уж это-то необходимое требование никак было не выполнимо. Такой площадки в Лощиногорске не было. Все было застроено. Не на Богатыревой же горе вытесывать ее?
– Необходимо рассказать народу об Инне Кареевой, – сказал Звереву редактор. – Это ее заветная мечта была – научное складирование. Я, как сейчас, ее слышу. Это еще на дне будущего моря, в старом городе, на первой комсомольской конференции она выступала. Помню: хрупкая такая... в розовой кофточке, Да-а! Время, время! – проговорил он и, откинувшись в кресле, закрыл глаза.
25
Утро. Радио разносит над Волгой звон кремлевских курантов. Хрусталеют и гаснут далекие цепи и гроздья огней. На востоке рдеет небо. Солнце всплывает над косматой сопкой нагорного берега.
Волга величественна, светла и тиха.
Возле округлой бетонной башни-опоры, которая невольно приводит на память Замок святого Ангела в Риме, останавливается редакционный «козлик». Из него выходят Флеров и Зверев.
– Алеша! – говорит редактор юноше – редакционному шоферу. —Ты переедешь на тот берег, подымешься на дамбу и поставишь машину возле рощинского КП. Там не заскучаешь! И есть где подкрепиться: у них на «антресолях» отличный буфет. Ну, бывай! – напутствовал он его. – А мы с Дементием Васильевичем закатимся надолго. Встреча у КП.
Машина вступает на наплавной мост.
Зверев и Флеров поднимаются на выступ башни: им хочется отсюда обозреть мост на Волгу. Долго стоят, не в силах ни тот, ни другой найти достойное слово.
– Счастлив Днепр! У него был Гоголь! – произносит с какой-то горестной усмешкой Зверев. Он прыгает с уступа. Редактор хочет последовать за ним, но вдруг тревожно приставляет щиток ладони к глазам.
– Постой, постой, Дементий Васильевич, машину нашу хотят на мосту задержать!
– У него пропуск.
Однако они оба поспешно подходят к машине, остановленной против выкрашенной в красное дощатой каюты, над которой полощется огромный красный флаг: это КП начальника моста и его сменных помощников. Один из них – Асхат Пылаев. Это он и остановил машину. Но, увидав за ветровым стеклом бумажку с крупной отпечатанной надписью «Гидростроитель», он щеголевато отдал честь шоферу Алеше и предложил ему следовать дальше.
В это время к Асхату приблизились редактор и Зверев. Они, озорничая, перемигнулись, подняли его на воздух и понесли к перилам:
– И за борт его бросают в надлежащую волну! – низким голосом запел Зверев.
Но Асхат, как туго скрученная и вдруг прянувшая пружина, одним рывком, одним могучим изгибом тела вырвался у них. Затем, на оторопелых, он кинулся прыжком барса – сперва на одного, потом на другого, подхватил их под коленки, поднял и, в свою очередь, с торжествующим кличем потащил к перилам. Отпустил, поставил на мост.
Зверев ахнул.
– Ну, и силен, черт!
– Еще бы ему не быть сильным! – отозвался редактор. – Первенство области по легкой атлетике, второе по плаванию!
Только теперь, отдышавшись, поздоровались.
Зверев спросил:
– Ты чего же это, как Соловей-разбойник: ни пешему, ни конному нет проходу!
Асхат даже и не улыбнулся на его слова.
– А как же? – возразил он. – Разве это шутка? Мы дрожим над ним и день и ночь. Ты посмотри.
С этими словами он указал на белый песок, насыпанный толстым кругом в одном месте на проезжей части моста.
– Что это такое? – спросил Зверев и уже вынул блокнот.
– А вот сейчас увидите, – Асхат Пылаев присел на корточки, ладонью разгреб песок до самой доски, и только тогда, пригнувшись, они увидали малюсенькое, не больше пятака, жировое пятно. – Какой-то неряха-шофер соляркой, что ли, капнул или бензином, – пояснил он. – А мы строго следим за этим.
Не отрываясь от записи, Зверев все же не приминул поддразнить Асхата:
– Тут наперсток песку хватило бы, а вы никак целую тонну на это пятнышко высыпали!
Асхат сверкнул на него глазами.
– Песку много. Мост один!
Зверев рассмеялся.
– Ну, порох! – сказал он. – Не пылай – я пошутил. Молодцы. Вот уж видишь: строчу. Если бы все объекты, все ценности у нас так охранялись!
Асхат расцвел от его похвалы.
– А это посмотри! – он повел рукою в даль голубых перил: красные огнетушители, укрепленные на столбах, уходили в бесконечную перспективу.
– Здорово! – вырвалось у Зверева. – Молодцы!
– Я только выполняю, – сказал Асхат. – А вот кто у нас и творец моста, так он же и днюет и ночует на нем.
К ним приближались двое.
Один из них был начальник земляной плотины, ответственный за всю подготовку к перекрытию, Резцов, этакий с виду мешковатый, с развальцем, рыжеватенький мужичок, в брезентовых сапогах, в черной кепке.
Другой – Кареев, главный конструктор наплавного моста, рослый, грубовато-красивый, с простодушным лицом, муж той самой Инны Кареевой, очерк о которой требовал от Дементия Зверева редактор многотиражки.
Утренним обходом оба они – и начальник района земплотины и главный конструктор моста – проверяли все службы, или, как здесь принято было говорить, «обслугу моста».
Многосложной же была эта «обслуга»! Двадцать пять человек одних только электриков-механиков. Это одна служба.
Двадцать человек монтажников. И это другая служба.
Затем служба технического наблюдения и оперативного учета. Ее возглавляли опытнейшие инженеры-гидростроители.
Четвертой службой – диспетчерской – заправлял Асхат Пылаев. Была, наконец, и пятая служба – столовые и буфеты – «точки ОРСа», то есть отдел рабочего снабжения. Эту службу возглавляла Тамара. Впрочем, произнесите вы сейчас это имя, и вас никто на большом котловане не поймет: «Тамара? – скажут. – Какая Тамара?..» А ведь три года тому назад было как раз наоборот. Сказали бы вы: «Тамара Ивановна» или «товарищ Панина», лощиногорцы руками бы развели: не знаем, дескать, такой. Зато едва ли не каждый из гэсовцев правого берега знал тогда «буфетчицу Тамару».
Не числятся в «обслуге» моста ни геодезисты, ни водолазы, ни гидрологи, хотя они трудятся здесь самоотверженно и неустанно. Не только же от огня, но и от воды надо охранять – бдительно, ежечасно, и день и ночь – это огромнопротяженное инженерное сооружение, пролегшее прямо по воде бушующего прорана меж двумя берегами Волги и называемое так буднично, деловито – наплавной мост!
Вода в пролетах между стальными боками барж несется с быстротою горной реки. Уж образовался, пока еще невысокий, перепад.
С нижней стороны моста, захлестываемый валами и толкуном воды, чуть не зачерпывая бортами, борется с течением скорлупка-катерок. В нем гидрологи. Посредине – таинственный стальной сундучок. Крышка отпахнута. Стрекочет прибор. Бежит синяя бумага-лента. Автоматический писчик-игла, рождая бледную искру, как бы вычерчивает, выжигает ею теневой силуэт, похожий на горную цепь.
Это «подводные очи» строителей плотины– эхолот: ультразвук, отражаясь от дна, сразу вычерчивает «профиль» донного банкета. Дважды в день жадно выхватывает из рук посланного эти данные подводной разведки главный инженер перекрытия.
И так странно, что за этим таинственным, магическим сундучком, в который такая вера у многоопытных, ученых людей, сидит худенькая, хрупкая девчушка с белыми, как лен, волосами.
А вот другая девушка – высокая, в синей спецовке – сосредоточенно следит за опусканием с моста в быстрину, наподобие заметывания жерлицы, какого-то странного прибора, похожего на маленькую авиабомбу.
Это измеритель скоростей – тахометр.
До миллиметра точны эти водомерные наблюдения! Не самое ли неуловимое даже и для высшей математики – вода, струя? И вот целая Волга расчислена до самого дна, целая Волга легла на карты, схемы и диаграммы!
А вот подымают водолаза. Бугром вспучилась вода; ярко сверкая, из-под воды показался медный шар водолазного шлема с двумя круглыми стеклами, огромными, словно пароходные иллюминаторы.
Головастым, неуклюжим истуканом он стоит обтекая. Водолаза заботливо усаживают. Начинают свинчивать шлем.
И вдруг в воздухе, откуда-то из-за Богатыревой горы, бурей взревел, загрохотал вертолет. Он идет низко над мостом, над Волгой. И люди на мосту, сами того не замечая, невольно втягивают голову.
Аэрофотосъемка.
Волга, Волга!..
Резцов, Кареев, Асхат, редактор многотиражки и Зверев долго смотрят в небо,
Вертолет ушел.
А вон там вдали, на голубом пустынном небе, в стороне от Средневолжска, оставил свой белый росчерк незримый реактивный самолет. Росчерк этот долго-долго не расплывается. И почему-то радостно смотреть на него.
Наплавной мост огромен, широк и чист, как деревянный проспект. Иголку оброни на нем – и то заметишь.
Сейчас маленькой кучкой идти по его могучему полотну не то чтобы страшновато, а вот как все равно по огромной, чисто выметенной, пустынной площади.
И с какой гордостью пристукивают все они каблуками!
Лицо начальника земляной плотины Резцова расплывается в довольной улыбке.
– Ну, – говорит он Карееву и почти восхищенным взглядом сбоку смотрит на него. – Посрамил ты предсказателей. «Мост не впишется, мост не впишется: крайний сцеп посадите, дескать, брюхом на берег!» А гляди, как вписался!
Кареев застенчиво, но и гордо улыбается.
Резцов обращается к Звереву:
– Пиши, пиши, сынок! Внуки наши, правнуки, придет время, как про Сталинград, будут читать. Бухты ты хорошо описал. Народ похваливает. Газетку хранят. И как мост выводили и как ставили. Все правильно. Хранят газетку! – повторил он.
Гордый и смущенный этой неожиданной похвалой, Зверев отвечает несколько несвязно:
– Ну что ж! Это вот: если хранят – высшая награда газетчику!
С горы, где было стойбище бетонных пирамид и стояли наготове гусеничные краны, какой-то мужчина взбежал на мост.
Они радостно приветствовали его.
За эти три года Ваня Упоров сильно возмужал, вычеканилось лицо.
Резцов сейчас же спросил его, кого из молодежи, инженеров и техников, Упоров отобрал на диспетчерскую службу моста, когда начнется перекрытие Волги.
Иван Упоров был теперь парторгом земляной плотины. А перекрытие Волги возлагалось на этот именно район, возглавляемый Резцовым. Как многие из его старых товарищей – Василий Орлов, Леночка Шагина, Светлана, – Упоров был тоже на последнем курсе вечернего филиала гидростроительного института.
Беседуя, то шли, то останавливались у самых перил и смотрели, как, надламываясь перед самым мостом, отлогой, могучей гладью валилась вниз Волга.
– Да-а, – сказал Зверев печально. —Жаль, Пантелеич наш не дождался такого события!
Речь шла о бывшем парторге Высоцком. Тяжело больной, он еще год назад принужден был оставить строительство и теперь лечился. Его и заменил Иван Упоров.
– А как здоровье его? – спросил Зверев.
– Плохо, – отвечал Упоров. – Мы с Васей Орловым, с Доценко, Светланой, ну и с другими ребятами писали ему – звали хоть на перекрытие приехать. Нет, не может.
С правобережной дамбы на мост спускалась новенькая «вахтовка». Когда машина остановилась, из нее выпрыгнули двое орсовских молодцов в белых фартуках, затем – Тамара Панина, которая тотчас же и помогла спуститься Федосье Анисимовне Упоровой.
Тамара была все такая же, только моложе и светлее стала лицом.
Увидав ее, Резцов быстрым шагом отделился от остальных и, держа кепку на отлете, еще издали приветствовал.
– Тамаре Ивановне! – весело крикнул он, заглушая шум воды. – Ну, теперь и служба питания с нами. Живы будем!
Он подошел и за руку поздоровался с вновь прибывшими.
Федосья Упорова улыбнулась своей тонкой, застенчивой улыбкой и сказала ему в ответ:
– Да уж будьте спокойны: Тамарочка об народе позаботится. А я в помощницах.
– Ну, лучшего и желать нельзя!
И они по-деловому принялись обсуждать, где разместить «точки ОРСа».
Выслушав Резцова, Тамара сказала:
– Я считаю, Федор Петрович, одной столовой и двух буфетов мало. Еще надо прибавить столовую и один буфет.
– Я согласен. Командуйте, Тамара Ивановна. Утверждаю! – властно-бодрым, командирским голосом сказал Резцов.
Тем временем Асхат Пылаев, явно преодолев какое-то мучительное свое колебание, решился, наконец, обратиться к Резцову с просьбой, которая и впрямь звучала странно в этот час на мосту над бушующей Волгой.
– Федор Петрович! – сказал он, смущаясь. – Разрешите мне отлучиться на репетицию.
И замер.
Однако вопреки его ожиданию начальник «штаба перекрытия» ответил даже с благодушной готовностью:
– Ступай. Я, признаться, и сам подумывал, как бы это хоть ненадолго спровадить тебя отсюда: нельзя же так! Еще впереди много у нас будет всего, а ты у меня на подготовке измотаешься!
– Что за репетиция? – полюбопытствовал Зверев.
– О! – И черные глаза Асхата радостно сверкнули. – Генеральная! Одну провели генеральную. – Он показал рукою на Волгу, на мост. – А другая у меня сегодня во Дворце культуры: фрагменты из «Лебединого озера» готовим. Я – Принца... – Тут он слегка запнулся. Искоса взглянул на Упорова, но, очевидно, вспомнил, что теперь уже можно, теперь не страшно назвать перед ним это имя. – А Одетта – Леночка Шагина.
Упоров спокойно промолчал. А давно ли... Впрочем, не было между Леной и Ваней Упоровым никакого разрыва: любовь не порвалась, она истаяла. И началось это с приступов ослушания: и раз, и другой, и третий Леночка Шагина поступила по своей воле, а не так, как советовал ей Упоров. Ему это был нож острый. Он и сам не подозревал, до какой степени в его душе любовь к ней слиты были воедино с привычкой к ее послушанию в большом и малом. Он даже обиделся, когда во время одной из первых размолвок между ними ему пришлось услышать от нее, что он деспот. Кстати сказать, причиной их первых ссор было именно непомерное увлечение Леночки Шагиной «кружком балета». Так называли на гидроузле танцевальный кружок «повышенного типа», руководимый одной из танцовщиц областного театра. «Захваливает она тебя, вскружила тебе голову! Ах, Елена Шагина, известная исполнительница народных танцев!» – сквозь раздражение смеялся он над нею. Леночка сердилась, и они расставались надолго. Охлаждение нарастало. В одну из таких полос в жизнь Ивана Упорова вошло новое чувство, перед которым его любовь к Леночке стала казаться ему каким-то сентиментальным ребячеством.
Но осталась дружба, осталась заботливость старшего.
Услыхав сообщение Асхата, Дементий Зверев в сомнении хмыкнул.
– Однако вы предерзкие ребятки! – сказал он. – «Лебединое озеро»! Заноситесь!
– Полгода готовим, – возразил Асхат. – Да и только фрагменты. Зинаида Петровна сама вначале боялась. А теперь говорит, что получится.
В это время заговорил Упоров:
– Слушай, Асхат, танцы танцами, дело неплохое. Но только Синицын Аркаша жалуется на Шагину: консультаций по его предметам совсем не посещает. По начертательной у нее двойка. И вообще... А ведь скоро сессия. Танцы ей тут не помогут. Ты бы воздействовал, если имеешь на нее влияние.
Асхат снисходительно усмехнулся.
– Я думаю, у нее другой будет путь. Не понадобится ей начертательная геометрия! Другая ей «геометрия» понадобится – та, что в балете! – шуткой закончил он.
Упоров нахмурился, помолчал.
– Ну, смотрите! – предостерегающе произнес он. – Вам виднее. Но я бы так не рассуждал. Конечно, я не специалист в этом, не знаю.
Асхат Пылаев коснулся его руки:
– Зато я знаю, Иван! Зинаида Петровна очень хвалит ее. Говорит, что у нее огромные данные.
В это время зарокотал и захлопал запущенный мотор. Это Тамара приказала развернуть машину.
– Подкиньте и меня, мне в райком, – сказал Упоров.
– Ясно!
Машина рванулась.
