Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)

21

Во втором этаже большого полукаменного дома на берегу Воложки обширная чайная-столовая. Два фикуса и иссыхающая пальма. В распахнутые окна в ясный день, как придвинутые биноклем, видны горы за Волгой.

Дмитрий Павлович Лебедев сидел за столиком возле распахнутого на Волгу окна. Изредка врывавшийся ветерок с тихим шорохом-звоном шевелил над его головою сохлые листы пальмы, осенявшей столик.

Странное состояние переживал сейчас этот человек. Пустынным, беспредметным и тоскливым раздумьем одиночества, пожалуй, лучше всего определить такие минуты.

– Дмитрий Павлович! – прозвучал вдруг девический голос. – Так вы еще не уехали? Вот чудесно!..

Это был голос Нины Тайминской.

Радость захватила его врасплох.

Вся его воля, вся его гордость, его боязнь показаться смешным, его суровая сдержанность, ставшая для него привычкой, – все было смыто, захлестнуто волной ее голоса.

Так было с ним однажды в юности. Он купался в большой реке в самое половодье. И вот, чтобы показать, какой он сильный и умелый пловец, он прыгнул, как с вышки, с высокого моста прямо в бушующую водоверть настежь раскрытых вешняков, через которые сверкающей, тяжелой гладью валила вода, клубясь и бушуя дальше, у подножия водосброса. Оглушенного, его вынесло на отмель. У него навсегда остался в памяти тот миг, когда его подхватило, неодолимо повлекло и когда проворные и сильные его движения, приемы опытного пловца оказались среди бушующих бурунов столь же напрасны, как если бы он вздумал грести соломинкой...

Девушка подошла к его столику. Протянула руку.

Орлов поклонился ему молча.

И так же молча, потому что боялся, что голос выдаст его волнение, Дмитрий Павлович придвинул к ней стул и движением руки пригласил садиться.

Заговорила Нина:

– Как хорошо, что мы вас нашли: опять поплывем вместе!

Было около восьми вечера, когда они вышли на обрыв Воложки. Стоял ясный, теплый вечер. Трещали отходившие одна за другой моторки. По всему осыпистому берегу и на плотах шумели купальщики. Мальчишки, кидаясь в воду, с криками старались догнать волну от моторок.

Лебедеву пришло в голову позвать лодочника Степу. Приставя рупором ладонь, он громко окликнул его. И, сверх ожидания, тот сейчас же отозвался. Подойдя поближе к обрыву, лодочник узнал ученого.

– На правый? – спросил он.

– Да.

– Спускайтесь. Сейчас буду заводить!..

И, прихрамывая, инвалид заспешил к моторке.

Нина пошутила:

– А вас тут уже знают, Дмитрий Павлович!

– И не говорите! Мировая слава!..

Его пропустили первым. Он подал руку Тайминской. А другой рукой она слегка оперлась о плечо Орлова. Нина ждала, что Василий вскочит в лодку следом за ней. Она повернулась к нему лицом.

Но Орлов вдруг уперся в берег и сильно толкнул лодку на воду.

– Прыгай же! – крикнула она ему и протянула руку.

– Третий лишний! – мрачно ответил он, отвернулся и стал большими шагами взбираться на осыпающийся откос.

Нина хотела скрыть свое смущение от Лебедева. Ей и жалко стало Орлова и досадно на него. Ах, зачем он опять повернул на ссору! Она не хотела его обижать. Ну, чего он взъелся на Дмитрия Павловича? С ним так хорошо! И поговорить и помолчать... Ей стыдно стало, что Орлов не постеснялся обидеть ее в присутствии Лебедева.

– Карахтерный малой!.. – промолвил лодочник Степа.

Затем, обращаясь к Лебедеву, он спросил, каким ходом плыть. Тот посмотрел на Нину.

– Мне все равно, – сказала она.

– Тогда, пожалуйста, Степа, самым тихим, – попросил академик. Его влекло полюбоваться ночной Волгой, и он хотел, чтобы звук мотора не заставлял кричать во время беседы. Лебедев видел, что девушка смущена резкой выходкой Орлова. Он чувствовал себя без вины виноватым и собирался дружеской беседой рассеять ее уныние.

А оказалось, этого и не нужно было совсем.

Нина сама обернулась к нему и заговорила. Лицо у нее было ласковое и приветливое.

– Дмитрий Павлович! – сказала она. – Что же вы так далеко сели? Разговаривать трудно. Ведь нам же целый час плыть!

– Я думал, вы расстроены.

Она только повела плечом и молча подвинулась на кормовой скамейке, чтобы дать ему место рядом с собой.

Он пересел.

Быстро темнело. На огромной горе против Староскольска, на высокой буровой вышке, вспыхнул яркий, как звезда, огонь.

Тихо постукивал мотор. Парны́м веяло от воды. У острова теснился белой грядой туман. Стали видны звезды.

Позади ожерельем ярких огней означился Староскольск.

– Вам не холодно, Нина? – спросил Дмитрий Павлович.

– Нет, – отозвалась тихим голосом Нина. – А вода какая теплая! – Она коснулась рукой журчащей вдоль борта воды. – Вы умеете плавать?

– Умею.

– Знаете, Дмитрий Павлович, я страшно полюбила вас слушать!..

– Я предпочел бы, чтобы последнего слова не было!.. – сказал он, но тотчас же испугался своей смелости и легким смехом дал понять ей, что это шутка.

– Мне кажется, что вы все, все знаете.

– Ну что вы, Ниночка!..

И все ж таки – странное дело! – от этой ее уверенности в его знаниях у него так отрадно стало на сердце, что он даже внутренне насторожился. «Что ж это со мной, в самом деле? Этого еще не хватало!» – почти прикрикнул он на самого себя.

Проплывали уже Крольчатник – так назывался почему-то пионерский лагерь у самой подошвы гор, над рекою. Огненными колоннами, уходящими в глубь черной воды, отражались его яркие огни. Уж легким сиянием над темно-косматыми громадами гор означился впереди Нефтяной овраг – значит, за тою вон сопкой и Лощиногорск.

И вдруг Лебедеву стало до боли жалко, что их плавание вот-вот окончится и что, может быть, никогда уже больше ему и не увидеться наедине с этой чудесной девушкой, не чувствовать ее так близко возле себя...

«А может быть, мотор мог бы делать еще меньше оборотов?» – подумалось ему. Но ему было неловко заговорить об этом с лодочником.

Мысль его словно передалась Тайминской.

– Хорошо бы плыть помедленнее, – сказала она, обращаясь к Степану.

Тот замедлил еще немного ход своей моторки, однако проворчал:

– Уж и так одним течением несет, куда еще сбавлять? Этак мы и к рассвету не доберемся!..

Над черным бором горы выкатилась и начала свое шествие огромная багровая луна.

Все трое смотрели на нее.

– Знаете, – сказал академик, – луну смотреть надо только здесь, на Волге. Она страшна над горами. Нигде не видал ее такою!

А впереди огненными гроздьями уже сверкали и переливались огни Лощиногорска. Заревом в небе означился котлован. Волга билась во тьме о берег тяжелой волной.

Лебедев провожал Нину до городка ИТР, в самом дальнем отроге лощины. Девушка сперва решительно воспротивилась:

– Ну что еще за нежности! Вы так устали! Но его уже предупредили, что ночью ходить небезопасно: в Лощиногорске в то время было заведено ночью ходить втроем, вчетвером.

– Ведь меня и ночами вызывают на котлован, когда какая-нибудь авария в электропитании, – выставила она довод. Она утаила лишь, что за ней всегда в этих случаях приезжал кто-нибудь из ребят, если не мог приехать Орлов.

Но академик был непреклонен.

– Пошли! – сказал он, беря ее под руку.

Ее удивило, что он идет справа, а не слева.

– А это, чтобы правая рука была свободнее, – объяснил он.

– Зачем?

Он промолчал.

– Неужели вы собираетесь драться? А если нападут двое?

Он рассмеялся.

– С полуторами я справлюсь.

– А!..

– А с половинкой уж потрудитесь управиться вы!

Теперь рассмеялась она:

– Но ведь вас же в Академии наук не учат...

– Драться, вы хотите сказать? Но зато учат в Доме ученых.

– Я ничего не понимаю!

– Ниночка, да проще простого: у нас в Доме ученых есть всевозможные кружки – от филателистов и танцевального до самбо. Это...

– Я знаю: самозащита без оружия...

– Ну вот. Собирание марок я пережил в детстве. И хотя староват, в новое детство еще не впал.

– А танцевальный?..

– Ну, а в этот кружок я сразу же запишусь, если только...

– Что?

– Если вы обещаете осенью приехать в Москву...

Они и не заметили, как дошли до ее дома. И вот попрощались уже. И вновь попрощались.

«Становлюсь смешон! – сердясь на себя, думал академик. – Ей завтра в смену, а я тут держу ее разговорами. Просто стесняется сказать».

Но «не уходилось». И с радостью он видел, что и ей не хочется уходить, что его общество ей приятно.

А вот она и сама открыто признается в этом.

– Знаете, – сказала Нина, – у меня такое чувство, что я уже давно-давно дружна с вами. Кстати, вы очень похожи на моего дядю, брата моей мамы.

– А вы его любите? – спросил он.

– Очень, очень люблю! – вырвалось у нее от всей души.

Лебедев долго молчал. Никогда бы он не подумал, что эти простые, естественные слова какой-то девчонки, да к тому же и не о нем сказанные, могут так взволновать его. Он боялся, что голос выдаст его волнение. Потом спросил, каков собой ее дядя, кто он такой, и она охотно и сбивчиво стала рассказывать ему.

– Вы знаете, – сказала Нина, – у него чудеснейшие зубы, а ведь он уже старик!

Академик насторожился. Слегка сжалось сердце.

– Да? А сколько ему лет? – спросил он, подумав.

– Лет?.. Ему?.. Он старше моей мамы на два года... Значит, ему уже сорок восемь! – сказала она.

«А мне пятьдесят!» – усмехнувшись, подумал он и, попрощавшись, пошел по ярко освещенному луной косогору.

22

В неистовом гневе Василий Орлов пробежал почти до политотдела. Встречные шарахались. Какая-то старушка, когда он прошумел мимо в своем бостоновом длинном пальто, осмелев, кинула ему вслед:

– Налил зенки-то!..

Вдруг он остановился в переулке, круто повернул обратно и снова вышагал на самый обрыв. Глянул из-под ладони: нет!.. Уж далеко-далеко чернелась в закатных лучах лодочка...

– Ну что ж, Ниночка, ладно!.. – пробормотал. он. – Учтем, Ниночка, учтем!.. Но куда ж теперь, а? К Тамарке, что ли?

И решительно зашагал обратно, в город.

Ехать ему надо было в маленький поселок на берегу Воложки, самочинно возникший трудами нахлынувшего на стройку народа и за эту самочинность, как принято, прозванный Нахаловкой. На самом же деле никто этим людям строиться не мешал, напротив, поощряли: ширился жилищный фонд.

Через Нахаловку уже успели проложить изрядный кусок щебенки, и уж ходил, хотя и довольно неисправно, автобус.

На остановке, как всегда по воскресеньям, скопилось много народу. Садились беспорядочно и потому в неимоверной давке.

Праздник чувствовался: попахивало спиртиком. Двое пожилых, сидевших рядышком, душевно обнимались и горланили вразноголосье «По диким степям Забайкалья». Видно было по их раскрасневшимся, простецким лицам, что в эти мгновения они считают своими друзьями если не весь мир, то по крайней мере весь автобус. И к ним относились благодушно, без осуждения. Дойдя до слов «А брат твой, а брат твой...» – они вновь и вновь, как патефонная испорченная пластинка, возвращались к только что пропетым словам, лишь наддавая надрыва и умиления, и снова на весь автобус гремело: «А брат твой...» И у одного из них уже текли по щекам пьяные слезы...

– Ну, заело, видно, на «брате» и ни с места! – не зло шутили соседи.

Был в автобусе и третий навеселе. Но этот не столько пьян был, сколько хотелось ему, чтобы его считали пьяным.

Это был здоровенный парнюга с глинисто-жирным лицом и наглым, вызывающим взглядом. Он вырядился под этакого «сухопутного матроса»: бушлат, распахнутый и открывающий рваную, грязную тельняшку; брюки навыпуск и тяжелые с подковами на каблуках бутсы. Сидел он на передней скамье, наискось к выходной двери и задирал рядом стоявших.

– Высадить его, хулигана!..

– Кондуктор, остановите автобус!..

Кондуктор, худенькая пожилая женщина, была в явном страхе. Она сперва промолчала, а когда ропот усилился, негромко сказала:

– Ну, и остановлю машину, а высаживать вы что ли, будете? Это вам не в Москве, где на каждом перекрестке милиция!..

Замолчали.

А тот и совсем раскуражился:

– Кто это меня высаживать станет?! Ты, что ли?

А ну, высади, а я тебе вот это перышко спущу в брюхо-то твое толстое! – скорчив рожу, презрительно бросил он в лицо какому-то высокому полному инженеру, стоявшему впереди.

Глумясь над всеми, он вынул из кармана большой складной нож на серебряной цепочке, подкинул его раз-другой на грязной лапе.

И в это время под самым локтем Орлова, державшегося за петлю поручня, раздался голос девушки, голос, проникнутый затаенными слезами бессильного гнева:

– Да что же это такое?! И столько народу, столько мужчин! Кондуктор, остановите автобус, я лучше пешком пойду, чем ехать с такими... жалкими трусами!

Услыхав этот выкрик, Орлов словно бы очнулся от своего тяжелого, мрачного забытья. Он глянул вниз, за свой локоть, и увидел большие, светящиеся от слез глаза на смуглом лице девушки.

В это время автобус затормозил. Остановка. Но никто, из страха, не решался выйти через переднюю дверь: стали выходить через заднюю.

«Ну, уж от меня-то вы этого не дождетесь!..» – подумал Василий. Встречный поток пассажиров мешал ему продвинуться к выходу.

– Кондуктор! Позадержи, пожалуйста, – громко сказал Орлов. – Что-то я зазевался! Моя ведь остановка-то!

Он стал протискиваться к передней двери.

Спокойно дойдя до хулигана, Орлов приостановился над ним, будто хотел что-то шепнуть на ухо.

– Уймись, гадина! – тихо, но внятно проговорил он сквозь зубы. Тот кинулся было на него с ножом, но Орлов взял его за грудки и яростно тряханул.

Хулиган отвалился на спинку скамьи и молча, моргая бессмысленными глазами, смотрел на Василия.

– Ну что, довольно с него иль еще? – спросил Орлов, обращаясь ко всем.

– Отпусти!.. Черт с ним!.. Пускай уходит!.. – послышались голоса.

Орлов обернулся к хулигану:

– Ну, вот что: на сей раз отпускаем. Только поостерегись! А то хоть ты и Носач, а без носу останешься... Газуй! – прикрикнул он на него, и хулиган стремительно выскочил из автобуса.

На последней остановке, у поселка, Орлов вышел. На столбе горел одинокий фонарь. Только он и обозначал остановку, кругом было еще пусто и не обстроено. Ночь светлая. Ясно видны белые хатки поселка.

Высокий гражданин без шляпы, в пыльнике подошел к нему и протянул руку:

– Давайте познакомимся: Сатановский, Ананий Савелович, инженер-геодезист...

– Орлов, Василий Ефремович, – отвечал экскаваторщик, принимая его руку и крепко по своей несколько озорной привычке сжимая ее: ему нравилось, когда мужчины морщились от его рукопожатия, а иные даже приподнимались на цыпочки.

Однако с незнакомцем ничего такого не произошло. Рука у него была твердая, рукопожатие быстрое и крепкое, как тиски. «О! – невольно подумалось Орлову. – У этого дяди жим не хуже моего!..»

Он сразу «зауважал» незнакомца и с благожелательным любопытством осмотрел его.

«Высоконек. Но не «жердяй». Сколочен крепко», – отметил про себя Василий.

У незнакомца волосы были в цвет пыльника: песочные, на косой пробор, с глубокой залысиной. Большелобый. Носатый. Как будто бы чуточку косит. Щеки упитанные до лоска...

– А вы что же... – начал было Орлов, желая спросить, не в поселке ли живет незнакомец, но в это время к ним подошла та самая смуглая худенькая девчушка, что потребовала остановить автобус.

– Правильно вы поступили! – без всяких предисловий заявила она. – Нечего таких жалеть! И я бы так сделала.

Сказав это, она быстро повернулась и хотела уйти. Но Орлов бережно охватил ее плечо и остановил. Она гневно отстранила его руку. Свела брови, силясь изобразить негодование на своем еще полудетском лице.

Он добродушно рассмеялся.

– Не бойтесь, не бойтесь, девушка, я не из таких. А надо же мне узнать, кто меня похвалил!..

– Совершенно правильно!.. – пробасил незнакомец. – Я вот тоже его похвалил.

– Светлана Бороздина... – сказала, гордо тряхнув крупнокудрявою головой, девушка.

– Вы дочь Бороздина? – воскликнул Орлов. – Так мы же с ним недавно на конференции вместе в президиуме сидели!.. Я Орлов, экскаваторщик с правого берега.

– А я вас знаю, читала про вас, – сказала Светлана. Она заметно смягчилась.

– Ну, вот и чудесно. Будем тогда знакомы... Так это за что же вы меня хвалить собрались?..

– Я не хвалить. А только сказать, что вы правильно поступили: таких не жалко!..

– Ну, это одно и то же. Я так считаю, что это вроде похвала? – спросил Орлов и улыбнулся.

Ничего не ответив ему на это, Светлана спросила:

– Скажите, а вы знали, что это Яшка Носач?

– Да, знал. А что такого, что за знаменитость?

– Да ведь он же человека в драке зарезал, он в тюрьме сидел!..

– Ну и что? Стало быть, его и тронуть нельзя?

Светлана посмотрела на него с восхищением, глаза ее сверкнули.

– Ну, тогда считайте, что похвала!.. – резко выговорила она, как бы награждая человека, подчиненного ей. – Если бы все так поступали, у нас давно бы хулиганства не было. А то полон автобус народа, а все... как телята... «Милиционера, милиционера!..» – передразнила она. – Ну, я пошла!

И с этими словами она решительно протянула Орлову руку.

– Постойте... Может быть, проводить вас?.. Или вы здесь живете?..

– Нет, не здесь. С подругой к экзаменам готовимся.

– Так ведь темно уж. Ночь... Давайте провожу.

– Не надо. Это рядом. А вон и она меня вышла встретить... Я побегу!..

И скоро ее худенькая фигурка растаяла в светлом сумраке летней ночи.

Орлов долго смотрел ей вслед. Он вздрогнул, услыхав голос Сатановского. Он забыл, что тот еще здесь, возле него.

– Здесь, стало быть, живете или как? – спросил Орлов.

– Здесь живу... Снимаю комнатку. А вы?

– Нет, я по делу... Пошли, однако?..

По дороге он спросил спутника:

– Позвольте, как ваша фамилия-то: Сатановский? Или ослышался я?

– Нет, почему же? Не ослышались. Сатановский и есть. Сатановский Ананий Савелович, – добродушно повторил тот раздельно.

Орлов рассмеялся:

– А что, уж больно страшная фамилия? К ночи-то и страшновато с вами идти!.. Или псевдо́ним, а не фамилия?

– Нет, не псевдони́м, фамилия наша от батьки, от дедов...

Орлова задело то, что они с разными ударениями произнесли слово «псевдоним».

– Ну вот! – воскликнул он. – Опять я ударение неправильно ставлю!.. Мне за это еще в школе доставалось.

Ананий Савелович снисходительно махнул рукой:

– А какое это имеет значение? Один говорит библиоте́ка, а другой – библио́тека...

– Ну ладно. Утешили! – пошутил Орлов. – Ну, а отчего же все-таки фамилию-то ваши деды этакую страшную себе выбрали?

Сатановский рассмеялся.

– Да нет, видите ли, не они выбирали, а для них другие выбирали...

– Как так?

– А видите ли... Отец мой покойный так мне рассказывал. Дед мой, мальчишкой будучи, в духовной семинарии обучался. После его выгнали за крамольный дух: вредных книг начитался... Ну, и озорник был, видать, немалый!.. А у отцов духовных в семинарии такой был обычай: Ивановым, Петровым, Сидоровым – они же бесчисленны, аки песок морской! – архиерей мог фамилию дать другую. И если отрок был послушный, благонравный, тогда от цветов фамилию давали: Гиацинтов, Туберозов... Или же от патриархов, от пророков, от добродетельных мудрецов древности... Ну, там, Самсонов, Платонов... Но уж если озорник, а особенно с крамольным душком, тогда получай от языческих богов – Зевесов, Меркуриев... А то и похуже, вот как наша фамилия: Сатановский!..

– Вот оно что!.. Не знал... Да уж, видно, досадил ваш дедушка начальству-то семинарскому!.. – смеясь, сказал Орлов.

– Да... И не только начальству, а и потомкам своим досадил... Отец мой покойный даже хотел прошение подавать «на высочайшее имя», чтобы разрешили фамилию переменить...

– Он кто у вас был?

– Лесничий.

– А!.. Ну, и что же, не подал?

– Да ведь знаете, в старые времена хлопот с этой переменой фамилии было ужасно много!.. Так и не собрался... А рассказывал, что в простом народе, особенно старики, старушки, так даже и крестились и плевались от такой страшной фамилии.

Оба засмеялись.

– Ну, а теперь и не стоит. Зачем?

– Правильно! – подтвердил Орлов. – Народ нынче не пугливый. Фамилией нас не запугаешь. А на Доске почета любая фамилия хороша.

Они расстались.

Долго смотрел ему вслед Ананий Савелович. Затем, как бы припомнив что-то недосказанное, но важное, рванулся догнать Орлова. Но тот уже входил в садочек возле белой маленькой хаты.

23

Белые хаты поселка стояли хуторками посреди реденького соснового борка. В двориках остался нетронут кустарник.

Бесшумно ступая, Орлов прошел в один из таких двориков и стал между большим кустом бузины и распахнутым прямо в куст, ярко освещенным окном.

Женщина была одна в горенке.

Орлов затих и стал смотреть.

Должно быть, она только что помыла голову. Она сидела перед большим настольным зеркалом, перенесенным с тумбочки на стол, и просушивала волосы, разделив их на две волны. Казалось, она смотрит и не видит своего отражения в зеркале. Слегка покачиваясь, она о чем-то неслышно шептала.

И вдруг Орлову захотелось сейчас вот, незримо для нее, охватить ее чужим, сторонним взглядом, чтобы хоть раз в жизни по-настоящему рассмотреть, чтобы понять ее всю.

Тамара не была красавицей. Округлое, полногубое лицо. Большие, но самой простенькой расцветки глаза под раскосыми, в ниточку выщипанными бровями. Мягких очертаний, слегка вздернутый нос. Орлов любил, бывало, поддразнить ее.

Временами – жесткая деловитость в лице: он не любил, он почти стыдился ее, когда она расторопно и умело управлялась возле весов за стойкою буфета.

Она сидела перед зеркалом в одной только черной юбке и в прозрачной рубашке с узенькими плечиками.

Ее ничем не стесненные, похожие на неразвернувшиеся кувшинки, упругие груди явственно обозначались, натягивая ткань.

Орлов почувствовал, как жаром охлынуло ему лицо. Остановилось дыхание. Слышен стал стук сердца.

Женщина в ярко освещенной комнатушке завела за затылок белые, полные руки, ощупывая, просохли ли волосы.

– Тамара!.. – тихим, охрипшим голосом позвал он. – Что шепчешь? Над кем колдуешь?

Она испуганно вскрикнула. Глянула в окно, рванулась вскочить, но не смогла.

– Васенька?! – изумленно и радостно вскрикнула она. – Ой, встать не могу: ноженьки подсеклись!.. – с жалобной улыбкой счастья вымолвила она.

Мимо нее с шумом пронеслось и упало на пол сброшенное им пальто. А вот и сам он стремительно и ловко впрыгнул в горницу, и уж облапил ее, и притиснул к себе так, что косточки хрустнули...

Упершись в его плечи, чтобы глянуть ему в лицо, она с глазами, полными слез, горлинкой простонала-пропела:

– Ой, не верю!.. Васенька!.. Руки-ноги трясутся!.. Да ведь уж глазоньки мои истаяли от тоски!