Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 38 страниц)

– Замечательный экскаваторщик, – сказал Зверев. – Давно я знаю его. Могучий парень! Временами и сам Орлов у него на запятках! Но была и есть у него одна забавная черточка: корреспондентов уж очень любит, так на перо и лезет! Высоцкий, бывало, ругал его за это не раз. Покается, а глядишь – опять!

– Что это? – вдруг тревожно закричал шофер самосвала, спускавшегося в котлован с дамбы. – Пожар!

Поодаль южного, берегового конца здания ГЭС, где-то вблизи склона Богатыревой горы, подымался кверху клубистый и прямой в безветрии столб дыма.

Кареев вскочил в кузов самосвала. Выпрямился во весь рост. Глянул из-под руки.

– Да, горит! – вскричал он. – И это там, у Инны!

28

Гидросиловая база – обширный, до четырех квадратных километров, мощеный, а местами с бетонными площадками двор, тщательно выверенный во всех своих уклонах геодезистами. Сверкающая путанина рельсов. Огромнейшие, сильно вытянутые в длину склады-амбары. Они просторны, у них не двери, а прямо-таки ворота. Крыша высоко. Зато из толстых досок кладенные полы совсем низко над землей: едва ли человеку проползти. Так надо. Тут все учтено: слишком тяжелы, громоздки иные из частей, или, как зовут здесь, «деталей», турбин и генераторов, а значит, чем на большую высоту надо их поднимать, вмещая в склад, тем больше придется затратить усилий и тем больше опасности нанести случайное повреждение этим махинам-недотрогам.

Правда, все тяжелое при разгрузке и погрузке делается автокранами. Вот один из них, приземисто-могучий, похожий на робота, с вытянутыми перед собой стальными руками, наднес над крыльцом-эстакадою одного из складов какую-то длинную деталь. Так вот, на вытянутых руках, носят дрова. И рабочие-такелажники, управляющие этим краном, обращаются с ним совсем как с живым и разумным: похваливают его, тихим голосом отдают команду, которую вряд ли может услышать в своей кабине крановщик: «Так, так! Возьми чуточку на себя! Наклони еще немножко к нам!..» И, словно мгновенно понимая их, кран выполняет все легко, быстро и точно. «Ну, молодец! И кто тебя только выдумал?» – частенько говорят ему такелажники.

Есть склады теплые, отопляемые, есть и холодные склады. Но иные из чрезмерно габаритных и тяжелых деталей размещены прямо на дворе, на по́дмостях, под крышей; иные же – на платформах. Рельсы с гидросиловой базы идут эстакадою во внешнюю сборочную площадку перед самой ГЭС. Там совершается укрупненная, узловая сборка агрегатов.

На гидросиловой базе в расчлененном виде покоится большая половина турбин и генераторов ГЭС.

И этот колоссальный складской двор обслуживают всего две бригады такелажников и монтажников.

Их возглавляют бригадиры по сборке турбин Быков и Серов, лейтенанты запаса. Оба негромкие, расторопные, с необычайным глазомером, сметкой и хваткой. У обоих мягко-лукавая манера курить сощуриваясь.

Начальником всей базы – Лавренков, тоже офицер запаса, майор, с нашивками ранений, высокий, огрузневший блондин, с простым, открытым лицом, слегка заикающийся при волнении – след контузии.

Его помощница – Инна Кареева, инженер. Лавренков и шутя и всерьез называл ее душой гидросиловой базы.

На одной из платформ высятся лопасти рабочего колеса турбины, готовые к отправке на сборочную площадку. На каждом из шести этих чугунных «лепестков» может свободно уместиться пять-шесть человек. И строгая надпись: «Не толкать!»

А вот еще одна громадина-недотрога: диски подпятников генераторов. Они смазаны пушечным салом и покрыты парафиновой бумагой.

Стеклянные приборы лабораторий не берегут так, как здесь чугун и сталь.

Внутри складов на идеально разнумерованных стеллажах необычайно быстро можно отыскать любой болтик, любую микродеталь.

Многознаменательные здесь покоятся «детали»! Вот перед этой, например, – «кто гордец, шляпы не снимет!» – золотыми литыми буквами значится: «Ленинград. «Электросила». Мощность 123 500 квт».

Необычайные слова для людей, чья работа отнюдь не в саду, а на складе, стоят в социалистическом их обязательстве: «Коллектив гидросиловой базы обязуется любовно ухаживать...» Так и написано: «любовно ухаживать». Экие, подумаешь, нашли себе цветочки по семьсот сорок тонн!..

...Пожар начался в обеденный перерыв под полом главного склада, в подмостье.

На всем гидросиловом подворье оставалось на тот час пять-шесть человек: постовые из охраны, один из сторожей и, наконец, в конторе, где был телефон, Инна Кареева. В этот день против обыкновения Кареева не уехала на обед.

Инна вышла осмотреть складской двор. Это было вовремя! Сперва до нее донесся запах дыма и гари: пахло, как пахнут горящие тряпки. «Откуда это? Что там они жгут?» – удивилась Инна, уверенная, что это ветром нанесло откуда-то из-за ограды. И в тот же миг увидела, что из-под амбара главного склада валит черными клубами едкий и жаркий дым.

Первым ее побуждением было кинуться обратно, к телефону, и вызвать пожарную команду. Но Инна отошла уже далеко от конторы: «А за это время, пока я бегаю да звоню, огонь-то ждать не станет!..» В ужасе представила она гибель и порчу бесценного оборудования, хранящегося в главном складе.

Все складские помещения в избытке были оснащены ящиками с песком, бочками с водою и ручными огнетушителями. Один из них бросился ей в глаза. Она уже успела определить, что пылает что-то горючее в подпольном пространстве. И уже багровели черные клубы дыма, вырывавшиеся оттуда.

Быстро определив, где с наветренной стороны, чтобы не забило дыхание, вползти ей, Инна скинула свою косынку, смочила ее в бочке с водою и этой мокрой косынкой вновь повязала голову, защитив и глаза.

Все это делала она сознательно с полным расчетом и в то же время с такой быстротой, что как будто самые движения ее и являлись мыслями. Это были мысли-движения.

Затем схватила со стены один из огнетушителей – он оказался страшно тяжел – и за рукоять поволокла его по земле.

Она вползла под склад, таща за собою левой рукой огнетушитель. Можно было ползти в этом тесном пространстве только на четвереньках. Вдруг дунуло страшным жаром. Смоченная водою косынка мгновенно высохла. Дальше ползти было сверх сил.

Инна ударила головкой огнетушителя о бревно и направила сильную, точную струю в самое пламя.

Горячий дым, перемешавшийся с шипящим паром, заставил ее отворотить лицо. Но она твердо и точно направляла струю. Пламя утихло, и уже ничего вокруг не стало видно. От жаркого смолистого чада пересохло в легких. Она чувствовала, что ей плохо, и старалась неимоверным усилием сохранить остатки сознания. Пламя совсем исчезло. Сильнее стал пробиваться водяной пар. И какое-то особое чувство перелома, победы, торжества над огнем, над очагом пожара снизошло на нее. И тогда Инна Кареева потеряла сознание.

Снаружи в это время происходило вот что. Почти в тот же самый миг, когда Инна влезла в подпольное пространство склада, столб черного дыма был уже замечен постовыми и на пожарном дворе. Противопожарная служба на строительстве Гидроузла была отличной. Вереница красных автомашин с беспощадным звоном пожарного колокола, с жарким блеском медных касок уже промчалась по улицам Лощиногорска, и вот уже пожарные разматывали быстро и ловко, словно на учении, длинную пожарную кишку.

Один из них нагнулся, засунул голову, заглянул в подполье склада.

– Стой! – закричал он. – Там кто-то есть. Кто-то уже заливал!

В одно время с пожарниками примчались Кареев и Зверев. Хватились Кареевой. И стало ясно, что это она там, под полом склада.

Кареев молча быстро скинул куртку, лег плашмя и, отгребая мешавшую ему землю и камни, стал влезать было в подмостье склада.

– Инна!.. Инна!.. – глухо, как из-под земли, доносился его зов.

Все, кто стоял вблизи и поодаль, жадно вслушивались. Нет, ответа не было.

Могучее сложение Кареева, столько раз спасавшее его на фронте, здесь послужило ему плохую службу. Он скоро убедился, что попытка его ползком пролезть под склад обречена на неудачу. Вползая, он плечами, спиной чувствовал доски и перекладины пола.

Он прекратил свои попытки, вылез, тяжело дыша, с багровым лицом, в клочья порвав сорочку, весь в копоти и в земле.

На лице его было отчаяние.

К нему бросился Зверев.

– Пустите! – сказал он Карееву. – Мне же легче!

Кареев с тупым отчаянием глянул на него налитыми кровью, воспаленными от дыма глазами. Волей-неволей ему приходилось согласиться и отступить.

Гибкий, как мальчишка, Зверев быстро исчез во тьме подпольного пространства. Тьма и дым не давали ему осмотреться. Но у него наготове был его неразлучный электрический фонарик, и он засветил его. Впереди перед ним виднелось неподвижное тело Инны. Весь похолодев, он подполз и коснулся ее головы. Ему показалось, что лоб Инны холоден, как лоб умершей.

Он бережно приподнял на ладони лицо Инны, освещая его фонариком. Инна застонала и открыла глаза.

– Инночка!.. Родная!.. Давайте выбираться отсюда поскорее! – шепотом почему-то заговорил он, чуть не плача от радости.

Она узнала его.

– Это вы... – проговорила она с трудом.

– Инна, вы можете ползти? – спросил он. – Я буду помогать вам.

– Да, – вполушепот отвечала она. – Я могу...

– Тогда давайте ползти. Туда, на свет.

И он пополз рядом с ней, помогая ей и наднося ладонь над ее головою, чтобы она как-нибудь не ударилась головой о балки и доски настила.

Кареев обнял жену и, весь дрожа, стиснул, прижал ее к груди, как прижимает мать своего спасенного из пламени ребенка.

Сознание уже вернулось к ней. Она попыталась даже улыбнуться, глянув ему в глаза. Худенькое лицо ее было темным, почти черным, белели глаза и зубы.

– Ты обожглась? – испуганно спрашивал муж.

– Да нет же!

К ним подошел начальник базы Лавренков. Обеспокоенный видом Инны, он кинулся к своей машине и подвел ее поближе.

– Сейчас же увозите ее домой! – сказал он Карееву. – Я немедленно вызову врача.

Но у самой машины Кареевых задержал ненадолго следователь госбезопасности, только что примчавшийся на мотоцикле. Кареевы знали его.

Он коротко расспросил Инну о пожаре. Нахмурился, когда она сказала ему, что под складом горела охапка пакли.

– Не буду вас больше утомлять, – сказал он. – Только прошу никому ни слова о пакле.

– Хорошо.

Следователь поспешил к месту пожара.

Когда он подошел к складу, он с изумлением увидел чьи-то ноги в сапогах, торчавшие из-под строения.

Без церемоний он схватил за сапог и подергал.

Человек вылез.

– Ты кто? – спросил неласково следователь. – Чего тебе там надо?

– Как чего? – возмутился тот. – Проверить. Моя обязанность: я сторож на складу!

– Ваша обязанность была уберегать от огня. А сейчас пожарные здесь! – возразил следователь.

Сторож пожал плечами и отошел.

Следователь подозвал охрану и предложил всем остальным удалиться со двора базы.

29

На пленум Советского комитета защиты мира Нине Владимировне Лебедевой был прислан гостевой билет.

– Пойди, пойди непременно! Увидишь и услышишь много интересного. Довольно тебе затворничать, – сказал, уезжая из дому, Дмитрий Павлович. – Ну, не прощаюсь: там увидимся.

И Нина поехала. В Колонном зале она еще не бывала. Но сейчас у нее было такое чувство, будто она вступает сюда не впервые.

Нина невольно остановилась.

Неимоверно огромные люстры, хрустально сверкающие мириадами электрических огней, казались хрустальными корзинами света.

Уже затихал обычный гулкий шум зала, наполнявшегося народом, и Нина поспешила занять место.

Уже вышел и рассаживался президиум.

Весь первый ряд партера перед Ниной был сплошь занят иерархами разных вероисповеданий: главный мусульманский муфтий в белой чалме; главный раввин, одетый в какой-то глухой сюртук; рядом с ним католический епископ в красной сутане и в красной маленькой шапочке, похожей на тюбетейку; рядом с католическим епископом – глава протестантских общин в пасторском глухом сюртуке; затем сидел православный епископ в черной рясе и в белом высоком клобуке, а еще левее – в черных, мрачных одеяниях, с белыми крестами на черных островерхих капюшонах какие-то монахи.

Нина стала рассматривать президиум.

Она узнавала почти всех: вот Александр Фадеев, вот Маршак, вот уже готовый открыть заседание Николай Тихонов, вот ее муж. Нина улыбнулась и слегка наклонила голову, уверенная почему-то, что он увидит ее.

Вдруг она вздрогнула, и дыхание у нее на секунду остановилось. Между знаменитой балериной и патриархом всея Руси Алексием сидел Василий Орлов.

Да, это был он. Все та же светлокудрявая голова резких очертаний, большеглазое лицо, гордая осанка, сильный взгляд.

Его большие кулаки уверенно, словно он был у себя на экскаваторе, лежали чуть выдвинутые поверх алой скатерти стола.

Как только внезапность прошла, Нине стало ясно, что нет ничего сверхъестественного в появлении делегата Орлова здесь, в Колонном зале Дома союзов.

Когда пришел его черед взойти на трибуну, Нине стало страшно за него: не сбился бы. Ей вспомнилась первая комсомольско-молодежная конференция в Староскольске, где выступал и Василий. Да, уж не оратор. И «мекал», и «экал», и давал себя сбить любой реплике из президиума, и каждое шевеление там принимал за сигнал, что время его истекло и пора кончать. И это ужасное, а для новичков почти обязательное: «Ну, вот это и все, что я хотел сказать!» И, наконец, внезапное исчезновение с трибуны, словно под человеком вдруг пол провалился.

Всего этого опасалась Нина и сейчас. «Васька! Ну, не подкачай же ты, чучело!» – внутренним озорным окриком подбодрила она его и стала слушать.

И Василий «не подкачал».

Прежде всего он отважился говорить без шпаргалки. Все время смотрел в зал. На президиум даже ни разу не взглянул.

Держался на трибуне просто, естественно. Два-три раза умело вкрапленной шуткой вызывал сочувственный смех в зале. Даже Алексий рассмеялся и что-то сказал знаменитой балерине, слегка склонив к ней голову в высоком белоснежном клобуке, сверкающем драгоценными каменьями.

Да и академик Лебедев о чем-то в этот миг перемолвился с Фадеевым.

Орлов говорил умно и просто. Были в его речи места, звучащие и в прочих речах, до него, но они были лишь в меру прямой политической необходимости. Разве мог не сказать он, что наш народ любит мир и борется за мир во всем мире? И, само собой разумеется, говорил он и о великом трудовом вкладе ведомой ленинским комсомолом советской молодежи в освоение целинных и залежных земель, и о претворении в жизнь решений сентябрьского и февральского пленумов, и о всемерном развитии советской демократии, и о многом другом, но обо всем этом было сказано каким-то своим, простым словом. И еще нравилось залу, что экскаваторщик Василий Орлов запросто перемешивал всеобщее, так сказать мировое, с гэсовским, котлованским:

– Конечно, товарищи, на словах-то каждый: «Я за мир, я за мир!» Ага! Ты за мир? А производственные показатели у тебя какие? На сколько процентов план перевыполняешь, ежели ты за мир? Строители волжского гиганта поручили мне передать вам, дорогие товарищи, что нам и за третий квартал по итогам Всесоюзного соцсоревнования уже вручено переходящее знамя Совета Министров и ВЦСПС. (Аплодисменты. )

Помню, товарищ Журков... – И, обведя взором зал и убедясь, что Журкова здесь не знают, он пояснил: – Это бывший наш начальник политотдела. Так вот он, бывало, говорил нам, гэсовской молодежи: «Да вы понимаете ли, на каком великом деле стоите, что вам народ доверил? Гордитесь! Голову – так, грудь – колесом: я строитель величайшей в мире ГЭС!.. Вы, – говорит, – знаете ли, что вы должны дать Родине? Так запомните же, и пускай это не в записных книжках, а в сердце у вас будет навечно записано: чтобы заменить нашу ГЭС, пришлось бы ежегодно сжигать девять тысяч железнодорожных составов каменного угля – поезд длиною в четыре тысячи километров!» Не знаю, как другим, а мне эти его слова в записную книжку записывать нечего, здесь они!

Он постучал себя в грудь. И опять долго-долго ему не давали говорить рукоплескания.

В конце своей речи Василий Орлов опять вернулся к борьбе за мир и закончил такими словами:

– Почему взаимное невмешательство и мир? Земной шар – один, да и не такой-то уж стал он большой при современной фантастической технике. Еще Чкалов называл его «земной шарик». Сильно должно подумать человечество о том, какие последствия могут быть для этого «шарика» и для двух миллиардов людей, которые на нем обитают, от новой мировой войны во всеоружии атомной и реактивной техники. Да и водородная бомба – это тебе не «лимонка» у пояса! Возьмем хотя бы нашего председателя Жолио-Кюри – он ясно, как физик, представил нам возможную картину атомно-водородной войны. Он сам – один из первых в расщеплении атома. И вот он во весь голос кричит: атомную энергию – только для мирных целей, последуйте примеру Советского Союза!..

Я так считаю: со временем, когда все человечество поднимется на высшую ступень, «мозг» у земного шара рано или поздно должен стать единым. Всемирный коллективный мозг свободно объединившихся народов. И все человечество поймет, что спасение его в том, чтобы это был социалистический коллективный мозг трудовых масс – созидатель, а не капиталистический мозг-паразит, мозг-разрушитель!

30

– Ну, знаешь, Вася, ты прямо-таки заправский стал оратор! – сказала Нина.

Орлов улыбнулся.

– Куда-а! – смущенно отвечал он. – Брось смеяться.

Лебедев поддержал Нину:

– Нет, в самом деле, Василий Ефремович, я ведь слышал ваше выступление тогда, в Староскольске, помните? И должен сказать, как небо от земли! Цицерон, Цицерон!

– Нет, не согласен, лучше Дантон или Робеспьер. Пойду на отчаянность! – отшучивался Орлов. – Эти все-таки роднее: революционеры. А у того шаткие были политические позиции!

Они вышли из подъезда. Было прохладно. Хотелось постоять, подышать. Туман освежал разгоряченное лицо.

– А знаешь, Нина, – сказал Орлов, – тебя уже ребята дезертиром производства стали считать. А я говорю: нет, этого быть не может, что-нибудь стряслось с ней.

Нина переглянулась с мужем.

– Правильно говорится, – сказал Орлов, – гора с горой не сходится, а человек с человеком встретятся! Ну, еще нам с Дмитрием Павловичем здесь встретиться не такое диво: оба делегаты. Но что вы с Дмитрием Павловичем оба в Колонном зале...

Нина перевела разговор на другое.

– Вася, я очень была довольна, что ты так хорошо упомянул про Журкова, – сказала она.

– Довольна? Признаться, я сам доволен. Как-то кстати пришлось. Молодежь его у нас часто вспоминает. Журков кое с кем переписывается. У меня и его адрес записан: он под Москвою живет, ушел на пенсию. Надо бы навестить старика.

Нина загорелась его предложением:

– Как чудесно было бы съездить к нему! Давайте, а?

Орлов задумался.

– Здорово бы это было!.. Вот только когда?

В разговор вступил Лебедев:

– Чего ж откладывать? Хоть сейчас. Моя машина – вот она. – Лебедев указал на «ЗИС», стоявший поодаль.

– Так и вы поедете? – удивился Орлов.

– А почему же нет? Мы с ним, правда, недолго общались, но я полюбил Артемия Федоровича. Могучий старик! Помню, когда я беседовал с ним, я забывал, что это не историк, не археолог...

– О! – с гордостью за Журкова воскликнул Орлов. – Наш Артемий!.. Он и нас любил попрекать, что мы плохо знаем историю.

Они подошли к «ЗИСу» академика.

Лебедев отпахнул дверцу и пригласил Орлова садиться. Тот сел, но очень был удивлен, когда и Лебедев тотчас же за ним влез в машину. «Ага, – сообразил он. – Нине предоставляется переднее сидение. Но где же шофер?»

– А где же шофер? – спросил он.

– Не беспокойтесь, сейчас будет.

И, оторопев, Орлов увидел, как проворно и умело, словно заправский водитель, Нина вскочила в кабинку и запустила мотор.

«ЗИС» мягко взялся с места.

31

Артемий Федорович Журков был обрадован и растерян.

Сначала он протянул руку Дмитрию Павловичу, а затем попросту обнял его, и они расцеловались.

Расцеловались и с Орловым.

– А меня? – рассмеявшись, спросила Нина и даже губы надула.

– Боюсь, не потребуется ли сперва испросить разрешения у этого товарища? – с явным шутливым намеком ответил ей Журков и кивнул на Орлова.

– Нет, не потребуется.

Нина подошла и поцеловала его.

– Укололась, поди, о щетину, – смущенно сказал Журков и неодобрительно потрогал тылом ладони небритые щеки. – Экий старый дурак! – заворчал он на себя. – И что было послушаться Танечки! Целый день сегодня ходила за мной по пятам: «Дед, побрейся! Ты некрасивый стал, дед, колючий!..» Вот и наказан!

Танечка была четырехлетняя внучка Журкова. Она уже спала. Но гордый своим сокровищем, дед хоть спящую, а показал Танечку гостям.

На цыпочках подходили они один за другим к детской кроватке.

– А косы-то, а косы-то! – умилялся Журков, указывая на малюсенькие и светлые, как пшеничный колосок, косички. – Остричь не дает, ни-ни!..

Вернулись в столовую. Квартира у Журковых была просторная, с огромными окнами. Стоял рояль. От всего убранства комнат веяло добротностью, хорошим вкусом, довольством.

К гостям вышла, приодевшись, сама хозяйка. Александра Трофимовна Журкова, исполненная какого-то особого обаяния и спокойствия, стареющая, большеглазая женщина, высокая, устало-полная.

– А! – сказал Журков. – Вот, наконец, и сама наша Шурочка! Разреши представить тебе, Александра Трофимовна, дорогих друзей.

Он стал называть их по именам.

– Академик Лебедев Дмитрий Павлович, Орлов Василий Ефремович – об этом ты довольно была наслышана у нас и там, на Гидрострое.

– Ну как же, я много раз читала о нем.

– А это Ниночка. —И тотчас же, как в старину, придал своим словам оттенок отеческой шутки. – Ты что же, думаешь, летчица, я позабыл, как тебя по отчеству и по фамилии? Ошибаешься. – И, снова обратясь к жене, сказал: – Нина Владимировна Тайминская – прошу любить и жаловать!

Нина рассмеялась:

– А вот и ошиблись, Артемий Федорович.

– То есть как? Почему ошибся? – и обескураженно отступил. – Нет, ты меня не разыграешь, озорница ты этакая! Память у старика... – Но тут же его осенила догадка. – А-а! – протяжно сказал он. – Понимаю.

Он опять многозначительно посмотрел на Орлова.

Нина поторопилась исправить его ошибку:

– Что Нина – верно, что Владимировна – правильно, но не Тайминская, а Лебедева.

Журков слегка отступил. Собравшись с мыслями, осознав, он сказал:

– Так, так! Ну, знаешь ли, Дмитрий Павлович, если бы только я мог тогда, в пятьдесят первом, догадаться, какой потерей угрожает нам твой приезд на строительство, то я, как начальник политотдела, клянусь, ни за что бы не дал тебе визу на посещение объектов. Да-с!.. Ну, а ты, беглянка с котлована, – обратился он к Нине, погрозив ей пальцем, – я тебе этого никогда не прощу!..

Он грозно свел брови, наклонил голову набок, запыхтел и... расхохотался.

– Ну! – сказал он уже совсем другим голосом – приветливо и с подобающей торжественностью. – Позволь от всей души поздравить тебя, Дмитрий Павлович, и тебя, Нина.