Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 38 страниц)

37

Никогда бы прежде этот человек не поверил, что он, Василий Орлов, до такой степени может подчиниться «какой-то девчонке»! Сколько раз он именно так и говаривал, да еще и с каким презрением, какому-нибудь из товарищей: «Да неужели ты уж настолько обеспамятовал, что какая-то девчонка тобой командует? Любить люби, да не теряй же ты, брат, мужского самолюбия!»

Впрочем, скажи ему кто-нибудь со стороны, что Светлана Бороздина командует им, он бы только рассмеялся: «Светланка – мной?!»

Да и в самом деле, откуда это видно? Ну, сидят они однажды со Светланкой у Бороздиных, готовятся совместно к зачету по гидравлике, и вдруг ни с того ни с сего Светлана взглянула на его чуб и говорит:

– Ну зачем ты распустил свои локоны? Они же тебе мешают заниматься. Закрывают глаза. Ты думаешь, это красиво?

– А я и не замечаю, – чуточку смутившись, отвечал он, отводя от своего глаза светлый, крупным завитком чуб.

Наталья Васильевна посмотрела и сказала:

– И чего ты его терзаешь, Светлана? То, что мешает заниматься, – это для него ничего. А вот придет время, скажет ему любимая девушка, что ей это не нравится, и сейчас же изменит прическу.

Наталья Васильевна обращалась с ним попросту.

С тех пор как во время ареста Максима Петровича, когда старые друзья-приятели стали избегать их, а Вася Орлов по-прежнему оставался другом-защитником Светланочки и по-прежнему вступал в их жилище робко и застенчиво, готовый на всякую помощь, у Натальи Васильевны стало отношение к нему, как к родному, как к подлинному «двоюродному брату» Светланы, каким он объявил себя тогда в котловане.

В следующий раз Вася пришел с зачесом назад.

Широкий его лоб был открыт. И это действительно куда больше ему шло.

Или такой случай. Как-то они со Светланкой занимались проклятой гидравликой. Туго давалась она Василию. Другое дело – машиноведение, детали машин или организация и механизация земляных работ. «Тут я сам как молодой бог!» – смеясь, бахвалился он. Зато про Светлану он говорил, что она в гидравлике «как рыба в воде».

Особенно изнемогал он над математическими методами прогноза речного стока – динамика русловых потоков не давалась ему. Недаром же еще Галилей сказал, что легче вычислить пути движения далеких звезд и планет, чем движения воды в самом маленьком ручейке. Василий Орлов убедился в этом. На протяжении всего курса слабая подготовка в математике сильно мешала ему. И по гидравлике Светлана занималась с ним почти как с учеником.

Но ученик ослабевал быстро. От гидравлических расчетов он быстро тупел. То начнет вертеть какой-нибудь предмет на столе, то звонко проводит карандашом по своим белым зубам, как мальчишка палкой вдоль тына, а то, воспользовавшись минутным отсутствием Светланы, включит радио. Светлана сверкнет глазами и тотчас же выключит.

Утомляли эти занятия и ее. Устраивались частые перерывы. И вот как-то в один из таких перерывов Светлана смотрела, смотрела на своего ученика, а затем, приказав ему не шевелиться, подошла и повязала ему голову маминым платком.

Отошла, полюбовалась. Поправила платок. Василий сидел спокойно. Его длинное, мужественных, резких очертаний лицо с крупной челюстью, можно сказать, не очень-то выиграло от этого наряда.

И Светлана, еле-еле сдерживая смех, наконец, не выдержала: она упала на диван и, молотя ногами в воздухе, хохотала и вскрикивала.

Это было в воскресенье. Мать была дома. Испуганная, прибежала она. Заглянула в комнату Светланы и ахнула:

– Светлана! И не стыдно тебе? – и сделала шаг – избавить Орлова от необычного головного убора.

Светлана стукнула кулаком о спинку дивана, надула губы:

– Мамка, не смей!..

– Да ты с ума сошла?!

Но вмешалась сама жертва ее озорства: Орлов, все такой же недвижимый, сделал рукою знак, что, дескать, ничего, шутка и шутка!

И Наталья Васильевна поспешно ушла, сама еле сдерживая хохот. Нахохоталась в кухне.

Когда Орлов ушел, она опять стала выговаривать Светлане:

– Ну ты подумай: ведь он на пять лет старше тебя!

– Это не его заслуга. Раньше родился, вот и старше!

Что было делать против такой логики!

– Ты посмотри, как все его у нас уважают, папа твой как к нему относится, а ты...

Светлана досадливо ее перебила:

– Ну, что ты, мама, за него заступаешься? Есть же у него свой язык!

– Ох, Светлана, Светлана!..

Иной раз, когда они готовились к очередному зачету, она даже ставила ему отметки по предметам, в которых она была сильнее его, и если оценка была неважной, он сильно огорчался.

Никогда и ни к кому не испытывал Василий Орлов такого чувства, да и не подозревал, что оно существует.

Наедине с самим собой он не раз сравнивал его с тем, что было у него с Тамарой, что испытывал он к Нине Тайминской. Нет, нет, это было не то!

О своей близости с Тамарой он вообще не любил теперь вспоминать: то был какой-то другой человек в нем. Пожалуй, вот так же, недоумевая, не понимая, что могло тянуть его к водке, чувствовал он себя во время тяжелого похмелья.

Нина – другое дело. Нину он любил. Но теперь и это чувство как-то выцвело в его душе, краски поблекли, и нужно было сделать душевное усилие, чтобы восстановить их былую яркость. За что он любил Нину? И любовь ли это была? А может быть, просто-напросто он чувствовал, сознавал себя в те далекие дни как бы дикарем против нее, и его естественно влекло к ней, как к девушке не только красивой, а и выше его стоящей. Вспоминалось ему: «Она была такая здоровая, красивая, Нинка! Все, а не только я один, были влюблены в нее тогда. Так чего ж тут мудреного!» И ему вспомнилось, с каким трудом сдерживал он свое влечение к Нине, как требовал пожениться скорее, как, чувствуя это его отношение к ней, столько раз опасливо отклоняла она все его просьбы уплыть вдвоем куда-нибудь на целый день, уйти в горы.

И вот – Светланка.

Что ж! Смешно было бы ему уверять себя, что излучавшееся всем ее юным, но уже созревшим, неизъяснимо прелестным женским естеством обаяние оставляло его спокойным! Да и бывает ли такое? Иногда во время их совместных занятий Орлов вдруг сильно сощуривался, глядя на нее: иначе слишком выдалось бы его волнение. Он страшился, что она поймет это. А тогда – он уверен был, ибо норов Светланки он знал, – тогда прощай все, прощай и многочасовые сидения за одними и теми же книжками и конспектами, глядение на нее, дышание с нею одним и тем же воздухом!

А ведь без этого всего – лучше смерть! А зачем жизнь, если отняли бы у него эту сверхчеловеческую радость – видеть и слышать ее часами, бывать в их светлом уюте, даже вот испытывать счастье выскакивать из автобуса на их остановке и поворачивать за угол? Он любил и этот угол, и пески, и снега на этой улице, и голубую палатку ОРСа с цветными обертками туалетного мыла за стеклом и склянками дешевых духов, любил только за то, что изо дня в день все это отражается, хотя бы на миг, в глазах, в сознании Светланы.

С Ниной это была любовь-поединок! Там мужская гордыня никогда не оставляла его.

А здесь? Да, боже мой, чуть дрогнувшая бровь Светланки или ее надувшиеся и без того детски пухлые губы – и его сразу обдавало и жаром и холодом.

И эти губы особенно искушали и мучили его – полные, но маленькие, с каким-то не то детским, не то капризным изломом в середине, и не красные, а алые, как черешни. И то и дело в правом уголке этих губ вилась малюсенькая ямочка-влуминка: может быть, оттого, что Светланка была насмешница и озорница.

Вот взять бы да и поцеловать ее прямо в губы, пусть один-единственный раз, а потом хоть и умереть! Да в том-то и дело, что не смертью грозила бы ему такая дерзость, а куда чем похуже – изгнанием. Знал он хорошо строптивый нрав и гордость Светланы!

И разве поверил бы он сам прежде в это? Ни разу, ни разу, даже во время долгих уединенных с нею прогулок, не сделал он и попытки поцеловать ее.

Он спасался тем, что старался не смотреть слишком долго на ее губы: взглянет и отведет глаза.

Орлов знал, что Светлану не считают красавицей. «Ну, а тогда черт с нею, и с красотой! Значит, и нету никакой красоты, а так, выдумали», – решил он и, быть может, в сотый раз украдкой принимался рассматривать ее.

Розово-смуглая, с разливавшимся во всю щеку нежным румянцем, то затихающим, то вдруг ярким. Глазищи – золотисто-карие, с крупными и как бы слегка подвитыми ресницами. «Как подсолнух», – почему-то пришло ему в голову, но он побоялся перед ней и заикнуться об этом. Курносая. Чуточку скуловата... Пожалуй, и не красавица!.. Но как он жалел втайне всех мужчин, женатых не на Светлане! Какими дурнями считал он ребят, о которых знал, что они в кого-то там влюблены!

«Какая она гибкая и крепкая! Вся точеная. А ножку ставит, что надо, – слыхать. На цыпочках ходить непривычна».

Не мог он не видеть, а потому тоже опускал глаза, что шелк ее кофточек, ее цветастого халатика в двух точках на груди расходится лучами. Когда же она встречала его одетая в майку, в джемпер, он почти глаз на нее не смел поднять во все время их занятий.

И если она в таком виде выходила затем на улицу, ему было это неприятно.

В Светлане еще так много осталось привычек школьницы, умилявших его!

Вот в своем синем, с перламутровыми пуговицами чертежном халатике она становится коленками на табуретку перед чертежным столом и, прикусив губу, начинает чертить.

Орлов подает из готовальни то, что ей нужно.

У Светланки чудесные родимые пятнышки на сгибе локтя.

Устанет – соскочит размяться, включит радио или вдруг горячо заспорит, забавно сложив ладошки коробочкой и накоротке размахивая ими.

Иногда он принимает навязанный ему спор. Однако всегда чувствует в этом споре ту опасную грань, за которой может последовать ссора и гнев Светланы.

И часы, часы с нею, с глазу на глаз, и ни с кем не нужно делить ее!

«Нежная. Дерзко-застенчивая. Умная. Да кто же может сравниться с нею?» Сам не веря этому и удивляясь, Орлов чувствовал, что с каких-то пор все другие женщины и девушки перестали для него быть женщинами, стали как бы существами бесполыми.

Все чаще и чаше он чувствовал свое сердце огромным, мужественно-могучим, и тогда ему казалось: вот замкнул бы он ее в этом своем большом сердце – и пойди кто-нибудь вырви ее оттуда!

38

Была и еще одна разница в отношениях к Нине и к Светлане: о том, что «Васька Орлов врезался в Нинку» и скоро, дескать, кричать «горько», друзья-товарищи Нины и Орлова говорили открыто. И они на эти дружеские шутки не обижались.

Но за все эти четыре года, что протекли со дня знакомства Светланы и Орлова в автобусе, когда у Василия произошло столкновение с Носачом, ни одна душа в Лощиногорске не знала, что Орлов любит Светлану.

Хранить от всех эту святыню своего сердца Василию помогла та невольная выдумка, которую прораб Паскевич в злобе сам же и подсказал ему: «Светланка-де двоюродная сестра Орлову». То, что семья Светланы обитала на другом берегу Волги, почти за двадцать километров от большого котлована, помогло удержаться здесь этой выдумке. И постоянное провожание Светланы Бороздиной, если дело шло к ночи, никого на котловане не удивляло.

Понятным казалось и то заботливое участие, которое проявил Орлов к Светлане и к Наталье Васильевне после ареста Бороздина и смерти Наташки: ну что ж, близкий родственник!

Его сменщик и преданный товарищ, машинист экскаватора Титов, тот обычно так и спрашивал после поездок Орлова к Бороздиным:

– Ну, как там у тебя, в семье?

Конечно, та бессознательная зоркость и чуткость сердца, которая присуща девушке, очень скоро раскрыла перед Светланой истинный смысл этой родственной дружбы.

Себя Светлана и не собиралась допрашивать, любит она Орлова или нет. Но она понимала, что, неизвестно зачем и почему, в ее руки этот могучий, мужественный и умный человек отдал сам, по доброй воле, огромную власть, и как дитя тешилась ею.

А о том, с каким чувством в его душе связано это подчинение ей, она попросту старалась не думать. И всякий намек на особенность ее отношений с Орловым мог бы вызвать в ней взрыв стыда и гнева.

Понимал это Орлов, понимала и Наталья Васильевна.

В мыслях, в тайных мечтаниях своих Орлов давно уже только ее, Светлану Бороздину, видел своей женой. А сейчас она была для него невестой, в самом светлом и глубоком смысле этого слова.

И, как невесте, страстно хотел он и не смел подарить что-нибудь на память – хорошее, незаурядное, выбранное со вкусом.

Случай скоро помог ему. Как-то, вернувшись из Ульяновска, где она гостила у тетки, Светланка упомянула перед матерью, что у тети Лены видела она изумительные духи в голубом с золотой отделкой ларце. А на крышке – золотом Кремль. Они так

и называются – «Голубой ларец». В Лощиногорске таких нет, да и в Москве не всегда. И очень дорогие. Этот разговор, происходивший в столовой, Орлов, дожидавшийся Светлану в ее комнате, слышал и, как говорится, взял на заметку.

В Средневолжске он отыскал-таки один-единственный магазин с «голубыми ларцами».

– Сколько у вас их? – спросил он продавщицу.

– Да немного... Три или четыре.

– Беру все, – задыхаясь от несвойственной ему спешки, сказал Орлов. – Выписывайте чек.

Девушка попыталась его образумить:

– Ну зачем вам так много? Ведь они же и дорогие. Вы лучше каждой девушке подарите разные духи. Ведь не может быть, чтобы у всех ваших девушек был одинаковый вкус!

Сперва рассердившийся за непрошеное вмешательство Орлов рассмеялся:

– Ясно, что вкус одинаковый, раз вы сами говорите: «ваши девушки».

Скупив все наличие «голубых ларцов» за пятьсот с чем-то рублей, сильно измучившись с ними в переполненном автобусе, но счастливый, Василий Орлов вернулся в Лощиногорск и стал с нетерпением дожидаться дня рождения Светланы.

Тут уж ничего не могла она возразить: день рождения! Каждый из ее друзей и знакомых имел право преподнести ей подарок по своему выбору.

И Светлана лишь слегка принахмурила брови, принимая подарок.

Остальные «ларцы» Василий вовсе не собирался дарить еще каким-либо девушкам. Напротив, он и завладел-то всеми «голубыми ларцами» единственно ради того, чтобы ни у кого в Лощиногорске, даже и у известной щеголихи инженерши Курбатовой, не было таких духов.

Конечно, Светланке он ничего об этой своей выходке не сказал. Сошло! И все-таки напрасно он радовался!

Орлов уже настолько привык считать себя родным, близким в доме Бороздиных, что, возвращаясь из отпуска, набрался храбрости выбрать подарки для всех членов семьи. Он надеялся на то, что подарки эти выбирал с таким душевным, тонким вниманием ко вкусам и нуждам каждого из семьи, что уж одно это должно было обеспечить ему прощение.

Со старшими Бороздиными расчет оказался безошибочным: посмеялись, ласково пожурили, поблагодарили.

Максиму Петровичу Орлов почтительнейше приподнес изящные и крупные шахматы с большой, крупноклеточной доской. Бороздин страстно любил шахматы. Играл он слабо, сердился, проигрывая, и, по свойственной многим любителям-шахматистам человеческой слабости, сваливал всю вину на то, что шахматы, дескать, маленькие, а доска – тесная, слепая. «Внимание у меня скоро устает от этой тесноты!» – ворчал он.

Наталье Васильевне Орлов вручил будильник с мелодическим музыкальным звоном. Знал уж давно, что старый будильник причиняет ей настоящие страдания своим пронзительным, заполошным треском.

Светланки не было дома: уехала в подшефный колхоз – копать картошку. Делать было нечего: Василий передал подарок для нее Наталье Васильевне. Это была большая шкатулка, расписанная знаменитым художником Палеха.

Наталья Васильевна неодобрительно покачала головой: понимала она, что это стоит денег немалых. А в шкатулке оказались еще и вязаная красная шапочка, и шарфик, и перчатки-краги с белым узорчатым рисунком.

Бороздина отставила шкатулку почти с испугом:

– Ну, уж это, Вася, я принимать не стану. Ты что, ее не знаешь? Да она меня со свету сживет, если я приму! Нет, нет, как хочешь, а отдувайся сам!

– Наталья Васильевна! – взмолился Василий. – Да что мы, чужие? Вы же сами говорили, что я для вас как родной сын!

И упросил-таки.

Возвратилась из колхоза Светлана. Очень обрадовалась, когда услыхала, что вернулся Василий. Умываясь, расспрашивала о нем: какой он вернулся? Что рассказывал?

– Торопился он. Ничего не рассказывал. Сказал, что вечером придет.

Рассказала и про шахматы и про будильник. Светланка прослушала его звон, расхохоталась.

– Ну, мамка, – сказала она, – погубил тебя твой любимец: будешь ты просыпать теперь с новым будильником!

Но вот, внутренне вся холодея, мать поставила перед ней шкатулку.

– А это он тебе... – тихим голосом сказала она.

У Светланы дрогнула бровь. Она вся вдруг построжала.

– А ну, что он там придумал? – строго произнесла она. Распахнула шкатулку... И началось!

– Да как ты смела принять?.. – кричала на мать Светлана и даже била в пол каблучками. – Может быть, ты и в самом деле стала считать, что он сын твоей сестры, а мой двоюродный братец? А может быть, он и сваху скоро пришлет? Сейчас же отдай ему обратно!

– Да, вот так сейчас и побегу! – в сердцах отвечала мать.

Светлана не унималась:

– Ну, когда придет, отдай.

– Сама отдай, коли ты уж такая...

– Я же и виновата! Меня дома не будет, когда он придет. И никогда для него меня дома не будет! Так и скажи ему... Не жених он мне, а тебе – не сын! И чего это ради он одевать меня принялся? Эх, мамка, мамка! – воскликнула она со слезами гнева и укоризны.

Но и в матери поднялся гнев.

– Да как ты смеешь так говорить о нем? Ни совести, ни стыда! Да большой радостью было бы мне иметь его родным сыном. Гордилась бы!

Наталья Васильевна с горьким укором посмотрела на Светлану и добавила:

– Значит, когда не было отца, он был хорош для нас, а теперь он тебе не нужен? Эх, Светлана, Светлана!

– Глупости ты говоришь. Совсем не в том дело! А я как сказала, так и будет! Я ухожу!

Она хлопнула дверью.

Когда пришел Орлов, ее и впрямь не было дома. Он так и не дождался ее.

Наталья Васильевна откровенно все ему рассказала.

Он угрюмо задумался.

– Да, глупец я! – промолвил он и поднялся с тяжелым вздохом.

Целый месяц после того Светлана избегала с ним встреч.

Вот почему он и кинулся сейчас стремглав, когда в ярком свете «юпитеров» увидал на Светланке свои, чуть было не погубившие его подарки.

Она стояла поодаль моста, у самой воды. Он обнял ее и привлек к себе. Их могли видеть. Светлана не отстранилась. Она подняла лицо.

Он поцеловал ее в губы.

39

Целую неделю и радио и газеты разносили по всей стране радостную весть о блистательном перекрытии Волги.

Какую бы газету ни раскрыл человек, он в любой из них видел целые полосы и подвалы, посвященные этому событию. И, казалось, не стало во всем русском языке иных слов для того, чтобы означить это событие, как «Подвиг на Волге», «Покорение великой реки», «Укротители Волги», и так далее и так далее, все в таком же духе.

Во всех газетах появились очерки о перекрытии, а также статьи и воспоминания руководителей стройки: самого Рощина, его заместителей, главного инженера Андриевского, Марьина, инженера Резцова и, наконец, сразу в нескольких газетах и журналах интервью и воспоминания Кусищева – этого «речного адмирала», который, кажется, считал себя едва ли не главным героем перекрытия Волги.

Впрочем, не забыла печать и тех, кого привыкла называть «гвардейцами стройки»: был напечатан целый ряд портретов – и крановщиков, и экскаваторщиков, и водителей, и монтажников, и плотников ложкаревской бригады, и Асхата Пылаева, и инженера Васильева и Лепехина, принявших на себя всю тяжесть наводки, и Кареева, как главного конструктора наплавного моста.

К портретам приложено было несколько строк о каждом.

Форменным образом приходилось отбиваться от спецкоров, собкоров и фотокоров Петру. Доценко. Да и ничего не скажешь: он выдержал на перекрытии Волги две полные смены и погрузил несметное количество кубов камня. Среди экскаваторщиков он опередил даже самого Орлова, опередил Ельца!

Ему пришлось продиктовать одному из спецкоров воспоминания свои о жизни, о злоключениях своих в Великую Отечественную войну, о том пути, который прошел он, воспитанник детдома, до управления могучим своим «Уральцем» на великой стройке.

Правда, от напечатания в газете своего портрета он решительно отказался:

– Уж очень нескромно!..

Спецкору пришлось уступить. Что касается «мемуаров» Петра Доценко, то они заняли едва ли не половину подвала в очерке спецкора.

Рано утром на другой же день после перекрытия Рощин, благодушный, весь какой-то просторный, свежий и радостный, прибыл на мост.

Еще и еще раз поздравил он с великой победой не только одних руководителей, но и каждого из плотников и монтажников, встреченных им на мосту.

Его сопровождал Кусищев, грузный хрипун с повелительными жестами и немногословной отрывистой командой, похожей на брань.

Но в присутствии Рощина он и слова не проронил. В конце концов Рощин был не только начальник – он обладал законченным инженерным образованием и не малым опытом, хотя и впервые руководил строительством гидроузла.

– Так, так. Чудесно. Ей-богу, нас не зря хвалят, – во всеуслышание, но в отдельности ни к кому не обращаясь, басил генерал.

Заворачивая обратно, к башне, Рощин тоном приказа сказал, обращаясь к Кусищеву:

– Перекрыли блестяще. Но чтобы завтра, первого ноября, в 10.00, сцеп номер первый, вот этот самый, на котором мы сейчас стоим, был подведен к «бычкам» СУСа! Промедление смерти подобно! Зима не за горами. Мы должны установить этот мост вдоль «бычков» СУСа, пока нас не застиг ледостав. Итак, завтра в 10.00.

Кусищев молча нагнул голову.

Распоряжение Рощина имело тот смысл, что с затоплением котлована здания ГЭС все «бычки» СУСа, далеко еще не законченные бетонированием, стояли, окруженные со всех сторон бушующей Волгой, хлынувшей новым путем – через подводящий канал. И, стало быть, теперь и не было к ним никакого подступа. Проект предусматривал, что в этом случае наплавной мост будет после перекрытия «перебазирован» к защитным «бычкам» и явится той трассой, по которой и завершено будет бетонирование верхних ярусов этих «бычков».

Предстояло в кратчайший срок развести наплавной мост на сцепы, протащить все их вверх по реке, а затем снова навести мост через всю ширь подводящего канала, от правого берега до левой сопрягающей дамбы.

Кроме сцепов, надлежало перетащить к «бычкам» три плавучих крана и дебаркадер. Для этого «речной адмирал» располагал более чем достаточным флотом: два мощных парохода, два теплохода и несколько дизельных катеров.

У башни только что остановилась нееловская «Победа». Писатель с супругой вступили на мост. Рощин радушно их приветствовал.

Неелов поздравил его с перекрытием Волги.

– Спасибо! И вас так же. Вы имели счастье, товарищ писатель, присутствовать поистине при событии историческом!

– Я понимаю. И жду с нетерпением другого исторического события: пуска первого агрегата.

– Это уже близко. Что же, и мы от вас ждем достойного отражения подвига народа в вашем новом романе.

Анатолий Неелов молча поклонился.

Они расстались.

Когда писатель с женой возвращались в гостиницу, супруга вдруг спросила его:

– Ты что же, думаешь остаться здесь до пуска первого тока?

– Ну, а как же, Манюса?

– Более чем оригинально!

– Я тебя не понимаю!

– Здесь нечего и понимать. Ты прекрасно знаешь, что творческая твоя командировка кончается. Мы уже живем на свои.

– Дальше? – ледяным тоном произнес Неелов.

И это взорвало ее:

– А дальше вот что, дорогой мой, тебе мало того, что мы истрепали здесь свою машину? Тебе мало того, что тебя угораздило где-то вымазать в мазуте твое демисезонное пальто? Чего ты еще хочешь? Чего ради тебе еще целый месяц дожидаться здесь этого пуска?.. Ты же не хроникер, не собираешься писать «летопись великой стройки»?

– Нет, конечно. Но ты пойми, Манюса, я нахожусь в крайне невыгодных условиях соревнования...

– С кем это?

– Да хотя бы с тем же Зверевым.

– Вот как! Интересно. Но ты же сам говорил: «районный гений». Анатолий Неелов вступает в литературное состязание с каким-то Зверевым – милая картина!

– Манюса, ты все упрощаешь. Да, я Неелов. Но этот... пишущий товарищ имеет передо мною огромное преимущество в том, что он нагреб мяса: он же здесь безвыездно около пяти лет!.. А я налетами!

– Ты – Неелов! Извини меня за вульгарное выражение, но ты берешь своим талантом, а не протиранием штанов!.. Нет, нет, мы уезжаем. Ты здесь окончательно погубишь свое здоровье. Ты совершенно выбился из режима. Подумать только, я две недели не могу здесь достать ни горсточки творогу, ни стакана свежей сметаны!

Неелов поднял брови – не руки, ибо они были заняты у него рулем. Он сардонически усмехнулся.

Заметив его усмешку, супруга решила покончить спор одним решительным ударом:

– И, пожалуйста, не противоречь: здесь я тебе не выдам больше ни копейки!