Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)
16
Люди затаили дыхание. Машина, ведомая Грушиным, медленно, словно давая себя рассмотреть, двигалась вдоль моста.
Она резко вычерчивалась на бледном полотне неба.
На переоборудованном «ЯЗе» кузов был снят, вместо него устроена самосвальная рама-площадка из стальных балок. На раме приварены четыре рельса. Они-то и служили направляющими плоскостями скольжения для бетонных пирамид.
В передней части площадки сведущие люди успели рассмотреть и похвалить хитро устроенный ограничитель, который никак бы не дал лежащему на самосвальной раме десятитонному тетраэдру усунуться на уклоне вперед и сокрушить кабину шофера.
Ограничительные косынки были приварены и сзади.
Вот машина подошла к месту, где стоял диспетчер с белым флажком, и подпятившийся задом к отбойному брусу «ЯЗ» начал приподнимать перёд самосвальной рамы.
Пирамида ринулась по скату – глаз не успел схватить! С искрой деранул о направляющие рельсы десятитонный массив и, не задев перил, рухнул с высоты наземь – в воображаемую Волгу. От удара ухнула земля. Подошвы ощутили ее дрожь. Кое-кто из «болельщиков» повалился с трубы пульповода.
И рукоплескания, и радостный гул, и крики «ура».
– Это и впрямь «катюша»! – восхищенно ворчал, поднимаясь с земли и отряхивая кепкой песок, какой-то мужчина, свалившийся с пульповода.
А Грушин меж тем, развернувшись, перейдя машиною на левую часть полотна, уже съехал с моста. Тут его с радостным ревом вытащили из кабины И качнули.
Рощин тряс ему руку, Бороздин расцеловался.
«Катюша» отошла для повторной нагрузки к подвижному крану. И вот в стальную петлю бетонного массива, угрузшего в песок, снова входит огромный крюк, подвешенный к стреле крана. «Майна!» – слышится крик, и пирамида – «на гаке»: повисла в воздухе. Еще миг, и она бережно уложена на самосвальную площадку «катюши».
Грушин отъезжает для нового заезда.
А там на мост уже всходят новые «ЯЗы» – один за другим. Вот Костиков-старший. Вот Костиков-младший. Вот Игнатов, Коренцов, Скрипченко...
И снова глухое, сотрясающее землю буханье бетонных массивов. И снова приветственный гул и радость.
Серебряный колокол динамика, утвержденного на столбе, шумно хрипнув, начинает вдруг зычно вещать и правому и левому берегам о том, что происходит здесь вот, на этой плоской низине острова, – об испытании «катюш».
«Волга будет покорена!» – звонко разносится голос диктора.
Испытания близятся к концу.
И вот уже инженеры бороздинского авторайона, обмозговавшие эти самосбросные площадки, – Минц, Буслаев, Оладьин и с ними прославленный слесарь-монтажник Семен Старшаков с сыном Костей стоят на мосту и, смущенные донельзя, принимают бурные приветствия.
Взмывает на самую вершину мачты огненный язык трепещущего на ветру вымпела. Гремит туш духового самодеятельного оркестра с одного из разукрашенных самосвалов.
Товарищ Марьин всходит на помост и произносит краткую речь.
Снова слышится голос местного радиовещания. На этот раз среди прочих сообщений по стройплощадкам и среди ряда новых выдвинувшихся имен слышится имя многим знакомое и заставившее многих повернуться в сторону одного и того же человека.
«Внимание! – гулко раскатывалось над островом. – Начальник района номер один строительства здания ГЭС за своевременное выполнение геодезических работ по монтажной площадке, что позволило успешно вести монтаж арматуры и укладку бетона, объявил благодарность и выдал денежную премию инженеру-геодезисту Ананию Савеловичу Сатановскому».
Сатановский явно не ожидал этого. Он вздрогнул и густо покраснел.
Но едва диктор закончил, как звонкие аплодисменты стоявших поблизости осыпали Сатановского.
Игорь Андриевский, озорничая, обнял своего друга за плечи и слегка выдвинул вперед, навстречу аплодисментам, словно молодого смущенного актера.
Он упирался.
– Бро-ось!.. Игорь!.. Ну тебя!..
Сатановский сделал попытку замешаться в толпе.
Повернувшись, он увидел перед собой Бороздина.
Бороздин приостановился.
– Зверева ищу. Не видали? – спросил он у Сатановского.
– Нет, не видал, – отвечал тот. А затем, слегка придерживая Бороздина за рукав и глядя ему в лицо, сказал: – Простите, Максим Петрович! Хоть у меня и сложилось впечатление, что вы за что-то сердитесь на меня и даже избегаете приветствовать, но в такой день я не могу не поздравить вас. – Он повел рукою в сторону моста. – «Катюши» ваши изумительно работают! Я уверен, что везде перенимать станут.
– Народ у нас – голова! – гордый за свой авторайон, не мог не отозваться Бороздин.
– Поздравляю, от всей души поздравляю! – сказал Сатановский.
Он несмело, как бы пробуя, протянул руку Бороздину.
Что-то дрогнуло в лице Максима Петровича. Рука его резкими толчками, словно вот-вот готовая отдернуться, подалась навстречу руке Сатановского.
Но вот лицо его вдруг прояснилось, и он решительно и просто протянул ему руку.
17
Рощин и Бороздин, беседуя, шли островом к бухте, где завершалась сборка и обустройство сцепов наплавного моста, с которого предстояло на днях перекрывать Волгу.
Бухта эта – строители прозвали ее Тихая – была очень велика протяженностью: полкилометра в ширину и около двух в длину, так что не только все сорок цельнометаллических понтонов, но, пожалуй, и целую эскадру боевых кораблей мог бы вместить этот многолопастный, выбранный земснарядами, искусственный залив Волги.
Однако надо было подойти к бухте чуть не вплотную, чтобы увидать ее.
Но издалека виднелись над низиной, подобные клювам гигантских длинношеих птиц, сквозные стрелы двух плавучих кранов.
Разговор шел широким охватом и странными для постороннего уха прыжками, как всегда это бывает между людьми одного и того же дела.
– А как с Пустяковым? – спросил Бороздин.
– Его отзывают на Кременчугскую ГЭС.
– Жаль, хорош работник! А Беленького никуда не отзывают?
– Кому он такой нужен!
Рассмеялись.
– Да! – сказал голосом глубокого удовлетворения Рощин. – Ты все-таки молодец! Черт возьми, до чего ж просто: вынимай целый узел – компрессор, или передний мост, коробку передач, руль – и ставь запасный! Вот тебе и весь ремонт. И машина – опять на линию!
– При чем я? – возразил Бороздин. – Тут мы всем авторайоном башковали! Но только, если хочешь всерьез весь транспорт поднять, вели, чтобы всегда на складах было безотказно потребное число сменных узлов. Все это в нашей докладной записке сказано. Да уж скоро месяц она у тебя в управлении пылится!
Рощин приостановился и записал в записную книжечку: «Очень! Срочно!!. Обеспечить ремонт автомобилей агрегатно-узловым способом. О премиях авторайону».
Несколько шагов шли молча.
– Давно хотел поговорить с тобой... – вдруг резко, иным голосом, от которого почему-то сжалось сердце у Максима Петровича, сказал Рощин. – Мучает меня это. Иной раз заснуть не моту.
Бороздин понял.
– Не береди! – болезненным вскриком вырвалось у него, и он бессознательно заслонился рукою.
И снова шагают молча.
Успокоясь, Бороздин говорит:
– Не надо подымать старого! Что ж!.. Давай лучше о делах наших поговорим! Мало ли у нас!.. Вот я о Беленьком помянул... А ведь что Беленький? Пешка! Ну, старший прораб, инженер, но он же твои да Андриевского повеления выполняет!
– О чем ты? – и начальник строительства мрачно на него покосился.
– Будто не знаешь? О гостинице я. О коттеджах. Ведь целый городок инженерских особняков строите. Неладно это!
– Ты яснее, – мрачно проговорил Рощин.
– Да уж куда яснее! – сказал Бороздин. – Уж тебе ли не знать, что сползаем, что правительственные сроки срываются. За твоей ведь подписью «исторический» приказ появлялся: двадцать восьмого сентября вывести понтоны, установить мосты, перекрыть Волгу! И все ведь там расписали: всю диспозицию. Этому – то! Этому – то!.. А что в итоге? Уже в октябрь вступили! А агитаторы на местах разъясняли твой приказ, подымали народ, нацеливали на этот срок. И в это самое время, когда...
Рощин перебил его:
– А что ты, не знаешь, что нам из Выборга понтоны водным путем шли? Что на месяц позднее срока, указанного в проекте, они к нам изволили прибыть? Ты что, не знаешь, что подводная часть здания ГЭС не забетонирована до надлежащей отметки? Ты что, не знаешь, что бычки СУСа тоже не забетонированы? А оборудование моста? У нас плотников не хватает! Деревообделочные наши комбинаты лесом не успевают бухту обеспечить!
Тут перебил его Бороздин:
– Вот, вот! Это самое... Так как же, дорогие товарищи, вы с Андриевским в этакое напряженнейшее для стройки время за коттеджи да за роскошнейшую гостиницу взялись – восьмое чудо света! Вы ж туда лучшие бригады плотников и столяров оттянули. Да и штукатуров и слесарей. Ремонт жилищ приостановили. Почему так? Что за безобразие? Это, брат, не я, это массы кричат. Зима-то немилостивая, она вот-вот нагрянет. Тут поневоле закричишь! Мы одиннадцать тысяч молодежи по комсомольским путевкам зазвали. А ты посмотри, как они живут: бараки, а кое-где еще и палаточные городки не свернуты! И тут – коттеджи руководящей головке. Тут – чудо-гостиница!
– Ты брось мне демагогию разводить! Гостиница нужна. Андриевский здесь ни при чем. С Марьиным согласовано.
– Ну, как же, знаю! Секретаря ЦК ждем! Ковры надо, люстры. Самолеты – в Москву, за убранством! Да что вы, в рассудке помешались, братцы? Не видел он ваших люстр да ковров? Не за этим он едет! «Гостинице, видите ли, – «зеленую улицу»! – это ваш Беленький лозунг выкинул. Лучшие бригады снимает. Дефицитнейшие материалы с кровью вырывает у прорабов... Я думаю, тот, кого вы с такой помпой встречать собрались, – он вам такую «зеленую улицу» покажет, что у вас долго в глазах будет зелено! Правительству эти ваши «потемкинские деревни» не нужны, – закончил Бороздин.
Он дышал полуоткрытым ртом, слегка задыхаясь, и шел вперед, сверкая на кого-то глазами, не глядя на Рощина.
– Все? – угрюмо спросил Рощин.
– Нет, не все! – вскинулся Бороздин. – Еще пару слов хотел тебе о старике сказать.
– О каком старике?
– А какой у тебя всеми делами заворачивает.
– А! – понял Рощин. – Старика этого правительство поставило! Ну, давай, давай!
Бороздина нимало не смутил этот грубо-неприязненный тон.
– Ты его лоботряса знаешь?
– Какого лоботряса?
– А того, что на «мерседесе» носится.
– Ну и что ж? Это их личное дело. И при чем тут марка машины?
– Не марка. А то, что он за это у тебя зарплату получает, нигде не служа! – сказал Бороздин.
Рощин, сдерживая гнев, сощурился на него.
– Знаешь, Максим, – предостерегающе проговорил он, – ты говори, да не заговаривайся. Знай меру.
– А ты вперед послушай.
И Бороздин рассказал ему следующее.
Полгода назад, окончив институт, Игорь Андриевский ходом привел отцовскую машину на строительство. На работу он пока устраиваться не стал. Но в то же время надо было как-то оформиться: иначе его могло затронуть распределение. Он охотно стал личным шофером отца. Однако это не давало ему никакого официального положения на строительстве. Выручил Купчиков. «Это пустяки! – сказал он как-го, беседуя с матерью Игоря. – Это я вмиг устрою!» И устроил. Через некоторое время инженер Игорь Андриевский стал числиться машинистом мотовоза эстакады на строительстве здания ГЭС. А с этим званием, естественно, была связана и зарплата, плюс «безаварийные», плюс сверхурочные. «А как же? – сказал в мотовозном депо секретарь-референт. – Главному инженеру сын совершенно необходим как шофер. И возит он его в любое время дня и ночи. За что же лишать парня сверхурочных? Фактически несет он для строительства огромную работу. А что не по той графе зарплату будет получать – это ж в таком деле в конце концов формальность, мелочь!»
Игорь, однако, несколько раз побывал в мотовозном депо: однажды отремонтировали там его «мерседес», а другой раз услужливые люди установили на его машине новый аккумулятор, снятый с мотовоза.
Хмуро выслушал Рощин этот рассказ Бороздина. Долго молчал.
– Да-а, – с болью проговорил он наконец. – Башка всего не вмещает. Черт те что! Тысячу глаз надо иметь, тысячу ушей, и то не уследишь за всем... Это спасибо тебе, что так попросту, прямо, не жалеючи! Эта история с Андриевским, конечно, – вещь некрасивая. Но я ручаюсь: сам старик об этом ничего и не знает. До того ли ему теперь? Я наблюдал как-то за ним: идет один-одинешенек, а сам бормочет что-то про себя, какие-то выкладки. Постоит, потрет лоб. Взглянет на бычки и опять что-то бормочет, бормочет... Но... – продолжал Рощин. – Суди меня, как хочешь, а я ему ни слова об этом не скажу. Такой мелочью оскорбить старика! Да неужели же ему, известному не только у нас, доктору технических наук, Николаю Карловичу Андриевскому, была какая-то корысть в этих деньгах? Чепуха, конечно, чепуха! Надо ж крупнее мыслить, крупнее!
Помолчали.
– Хорошо, – начал опять Бороздин. – Ну, а Кусищев?
– Что Кусищев? – И начальник строительства хмуро покосился с высоты своего роста на спутника. – А то, что, как выяснилось, «речной наш адмирал» одними премиальными изловчился себе пятьдесят пять тысяч за два года притачать!
Рощин остановился пораженный.
Кусищев был заместителем Рощина по речному флоту Гидростроя и по добыче и доставке так называемых нерудных материалов.
18
Пески – крупнорубчатые от гусениц. И рачительный трактор-тягач все ходит взад и вперед по отлогому спуску к бухте, и стрекочет, и задыхается, и стелет, и стелет все новые и новые рубчатые дорожки.
На отдаленных отрогах бухты вода недвижна, словно стекло. Плоскопустынный, круто срезанный берег, удвоенный отражением, кажется широким обручем, перепоясавшим бездонное небо. Крик чайки. И если не взглянуть на остальную, на рабочую часть залива, то возникает в душе на какой-то миг чувство далекой тоскливой пустынности этих мест, чувство забвения.
Но вот ворвавшийся в плоские берега осенний волжский ветер незримой горстью схватил эту водную гладь, рванул, и вот уже вода непроницаемо посерела, и коленкоровые шатерчики волн жестко заплескали о берег, обгоняя друг друга.
И сразу же, принесенные ветром, охлынули человека рабочие звоны, лязги, стук, звяканье, и пронзительный свист огненных лезвий бензорезов, и величественный грохот подъемных кранов – этих великанов стройки, и яростная, хлопающая трескотня отбойных молотков и пневматических дрелей; и тут же, в каком-то странном противоречии с этим царством моторов и металла, звонкое, молодецкое тяпанье плотницких топоров и сочный хруст отворачиваемой щепы.
Запах разогретых смазочных масел мешается с запахом теса и свежестью воды.
Странный флот заполняет бухту! Вдоль излучины берега, вплоть до узкой горловины, выводящей на стрежень Волги, выстроились громадные стальные баржи серо-голубого цвета. Низ у них выкрашен в красное. Строй их грозен, могуч. Что-то от боевых малых кораблей чудится в этом строе. Да и впрямь, разве не на великую битву с исполином-рекою выведет их сейчас человек! Вот у самой горловины, готовый к выходу, стоит сцеп четырех барж. Они попарно сплочены борт о борт. А затем уже эти сдвоенные понтоны перекрыты поперек несокрушимым накатом-настилом. Он в три ряда: сперва балки стальные, поверх них накат деревянных бревен и, наконец, настил – доски неимоверной толщины.
Но есть и такие сцепы, что в них только две баржи. Зато против этакой любая четверочная покажется лодкой, не больше. Эти пойдут на самый стрежень, на стремнину прорана.
Завершается обустройство последних сцепов. Их всего десять. И на каждом готовом сцепе реет алый флаг. Ветер крепчает. Хлопающий трепет алых полотнищ сливается в один жесткий грохот, заглушающий голоса.
– Около девяти баллов! Дозвонился! – зычным голосом кричит начальнику, выбегая из прорабки, стройный, могучий юноша в матросской тельняшке, с красивым и резким лицом уроженца Кавказа.
Это старший прораб всей бухты комсомолец Асхат Пылаев.
Его черные длинные волосы ветер поднял в какой-то смерч.
Снизу, со сцепа, приставя ко рту мегафон, ему кричит начальник наводки моста старый капитанречник Ставраки:
– Мертвяки закопаны?..
– Да! – отвечает криком Пылаев.
– Крепите на мертвяк! А то сорвет к черту! – гулко, как из сундука, ревет мегафон.
– Есть крепить на мертвяк! – кричит Асхат.
– Гена! – орет он, в свою очередь, бригадиру комсомольско-молодежной бригады плотников и пронзительно, в два пальца свистит.
Этот свист у Асхата нечто вроде условного знака, он означает аврал и для той и для другой бригады: и для монтажников стальных конструкций наплавного моста и для комсомольско-молодежной бригады плотников, чьим вожаком является двадцатидвухлетний Геннадий Ложкарев, комсомолец, недавно демобилизованный.
Впрочем, только двое в его бригаде не комсомольцы, а в армии отслужил каждый. Да и в бригаде монтажников всё сплошь комсомольская молодежь. Только старшой у них, слесарь и электросварщик Углеев, человек пожилой. «Это наш дядька Черномор!» – посмеиваются ребята. В монтажники-верхолазы идет только молодь. Опасна эта работа. Что там «под куполом цирка»!
Бригадир плотников Ложкарев, крутолобый упрямец с подрубленной, льняного цвета челкой и коротко постриженным затылком, зоркий, смекалистый, хваткий, – это задушевный дружок и верная опора во всех делах и начинаниях Асхату Пылаеву. И чего только не знает этот двадцатидвухлетний юноша! В пятнадцать лет он был «фабзайцем» на стекольном заводе у себя в Брянской области. Там он изучил слесарное дело, поработал и с каменщиками, но больше всего на свете полюбил почему-то плотницкий топор. А в армии ему помогли стать плотником высшего разряда. Приехал сюда, на гидроузел, по комсомольской путевке, а тут начальник земплотины ему говорит: «Это хорошо, что мы такого плотника заимели, как ты. Да что нам один плотник? Нам до зарезу вот-вот целая бригада по-надобится на обустройство моста!» – «Будет вам и бригада!» – «Ой, парень, – сощурясь, сказал тогда начальник земплотины, – боюсь, не бахвал ли ты! Откуда ты их возьмешь, плотников? Дефицитнейшая стала профессия». – «А вы разве не знали: плотник плотника родит?» – пошутил Ложкарев. «Ну, а по-серьезному?» – «А по-серьезному...» Тут Гена Ложкарев вынул из кармашка красную книжечку – путевку комсомола – и, показывая ее начальнику, спросил: «Много у вас на земплотине с такой вот книжечкой?» – «Немало. А что?» – «А то, что дайте мне с десяток молодцов с такой вот книжечкой – через две недели будут у вас плотники что надо!.. Только сам буду выбирать!» – добавил он. Ему это с радостью разрешили.
И Ложкарев свое обещание выполнил. Ложкаревская плотницкая бригада в бухте Тихой, «парни с красными книжечками», скоро прославила себя. И уж сюда однажды заехал на легковой прораб Беленький. Словно вербовщик, жадным оком осматривал он комсомольскую бригаду. А это были самые горячие дни. Еще не ввели тогда в бухту второй плавучий кран, и случалось, ложкаревцы по-старинному ворочали балки, вздымая их на взмокшие плечи. Лес сперва грузили на небольшую баржу, затем гребная лодка тянула ее, сколько надо, к берегу бухты. И уж здесь начиналась выкатка вручную. Что же делать? День-другой покричали и дедовское «раз, два – взяли!». А все ж таки не дрогнули!
Беленький, стоя на горе, у прорабской, глотал слюнки, озирая работу комсомольско-молодежной бригады. Дела у него по гостинице шли никудышные.
– Эх, товарищ Пылаев! – с медовой задушевностью воскликнул он. – Это не плотники у тебя. Это орлы! Дайте мне их денечка на три! Верну
с благодарностью. Не беспокойтесь: я привезу вам приказ Рощина.
Асхат Пылаев оторопел. Но это длилось одно лишь мгновение. И вдруг знойная аварская кровь заговорила! Он молчал, но его антрацитовой черноты и блеска глазищи все ширились и ширились. Беленький отступил. Но, придержав его за плечо, старший прораб бухты Тихой наклонился над ним и вполголоса – чтобы не соблазнялся народ! – сказал ему куда как неласковое слово.
– Вы с ума сошли? – закричал полномочный прораб «министерской» гостиницы и коттеджей. – Вы ответите! Хулиган!..
– Отвечу, – сказал Пылаев. – А только помни: приедешь Ложкарева у меня отнимать, мы тебя... утопим. Гена! – крикнул он тут же своему другу и заместителю на бухте. – Слышал?
– Слышал, – отвечал тот. – Будет сделано!
Беленький отбыл.
Не прошло и часа, как в прорабке бухты Тихой раздался телефонный звонок. Секретарша Рощина потребовала к телефону старшего прораба «обустройства моста» Асхата Пылаева.
Асхат взял трубку. Вот что он услышал: «Товарищ Пылаев! Вам безотлагательно надлежит дать объяснительную записку на имя начальника строительства: что побудило вас в крайне грубой форме ответить на запрос инженера Беленького?»
Асхат Пылаев – аварец по матери, русский по отцу – безупречно владел русской речью, говорил без малейшего акцента. Но тут, видно, та крайняя ярость, в которой он все еще находился, взяла свое.
– Дэвушка! – задыхаясь, крикнул Асхат в телефон. – Мне сейчас некогда записки писать. А начальнику так скажите: Пылаев говорит – мат законный!
И звонко положил трубку.
На другой день после этого происшествия Рощин приезжал на «диспетчерку» в бухте. Проходя мимо Асхата Пылаева, он вместо ответа на его приветствие лишь нахмурился и внушительно погрозил ему пальцем.
