Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 38 страниц)
19
Ураган, ворвавшийся в бухту, был страшен. Сцепы так и плясали, как поплавки. То один, то другой высоко выметывался среди остальных, обнажая красное днище, и снова упадал в хляби. В бухте словно воды прибыло. Огромные волны с рокотом накатывались на отвесный песчаный берег и местами рушили его.
Но самое опасное было то, что вдоль всей бухты развело отлогий сильный колышень, вздымавший и раскачивавший баржи обоих плавучих кранов. Это грозило катастрофой.
Ставраки бесновался. Коренастый, в капитанской фуражке речника, с резким лицом и как бы злобно перекошенным ртом, он то кричал что-то в мегафон, хотя и без него обе бригады, рассыпавшиеся по всей бухте, вершили свое четко и быстро, как моряки в бурю, а то начинал чертыхаться и колотить мегафоном о перила и топать ногами.
– Без паники, без паники! – время от времени орал он в мегафон.
Но в эти мгновения ребята повиновались лишь командам Асхата да своих бригадиров. И когда сквозь рев и шум ветра долетело это заполошное «без паники!», многие переусмехнулись, несмотря на аврал.
Ставраки ругался:
– Вот так бухта Тихая, черт бы ее побрал! Потеряем понтоны!
Но все сцепы были уже спасены. Можно было и отдышаться и отереть пот.
Вдруг раздался невнятный далекий крик откуда-то с высоты. Все глянули: крановщик одного из плавучих кранов кричал, высунувшись из окна кабины, и подавал рукою сигналы бедствия: его исполинский кран сорвало с причалов и теперь быстро несло вдоль бухты прямо на задние сцепы.
В тот же миг Гена Ложкарев подал зычную команду своим, и вот уже Ваня Крепилов, Петя Люлькин, Коля Фирсанов, Володя Михно, Миша Сидоров – короче говоря, вся комсомольская плотницкая бригада кинулась в лодки.
Вокруг огромной, как корабль, баржи плавучего крана их лодки казались долбленками каких-нибудь океанских пиратов, берущих судно на абордаж.
Гремят о палубу и сверкают стальные тросы – все делается без крика, почти без слов, как будто единый разум, единая воля живут во всех этих сильных и проворных юношеских телах. И вот уже перед самым, казалось бы, неминучим сокрушительным ударом о сцепы баржа плавучего крана остановлена.
Но управление стрелою крана было все же утрачено. Тормоза отказали. Заклинило. А на гигантской решетчатой стреле высоко-высоко повисли застропленные бревна. Издали они – как щепотка спичек в руке. Но ахни одна такая «спичка» с этакой выси о любой из понтонов, и вот – пробоина, или же в щепки разворотит надпалубные надстройки.
Асхат Пылаев кричит, чтобы оттянули кран. И ложкаревцы на своих «долбленках», гребя изо всех сил, влекут баржу крана на открытое водное пространство. Но яростный ветер и волны снова гонят кран в сторону сцепов.
Гена Ложкарев, задрав голову, одно лишь мгновение стоит раздумывая. Решение принято.
– Расстропить! – слышится его звонкий голос. Легко сказать «расстропить!». Это же не ниткой, в самом деле, опутанные спички!
Но уже услышана его команда. И лучший из монтажников-верхолазов Саша Бурунов, ленинградский комсомолец, прибывший на эти берега по путевке ЦК ВЛКСМ, кинулся к наклонно вздыбленной стреле и вот уже взметнул свое ловкое тело, словно на параллельных брусьях работая. И стал быстро и цепко карабкаться. У него совсем юное, обветренное, скуластое, румяное лицо, ясные глаза и застенчивость девушки. Он в серой робе с наплечниками. Кепку он снял и отдал товарищу.
Все затаили дыхание. Смотрят.
И вот он уже спускается по стальному тросу на связку застропленных бревен. Какой он маленький отсюда!
Что-то делает – споро и быстро – над тросами. В одной руке у него какой-то короткий стальной штырь, в другой – молоток.
– Вира! – во весь голос кричит он сверху.
Стремительно вскарабкивается по тросу вверх и, обхватив его, застывает, глядя вниз. А из связки застропленных бревен вдруг выскальзывает одно – летит в воду, его догоняет другое, третье...
Одно за другим бухаются они в воду; прорвав ее, надолго исчезают в пучине, и вот их нет, нет, как все равно человека, прыгнувшего с вышки, и вдруг выныривают, высоко выпрыгивают оттуда «по пояс». И уж только потом плашмя снова шлепаются на воду.
Стальные опустевшие стропы раскачиваются высоко на полотнище неба.
Ложкаревцы на своих лодках, вооружась баграми, окружают драгоценную флотилию понтонов – готовятся отводить; отталкивают прочь наплывающие бревна.
Но вот ураган упадает так же внезапно, как низринулся в бухту.
И, как нарочно, в это время очнулся динамик, и голос гэсовского диктора провещал: «Внимание! Ожидается очень крепкий ветер с огромной скоростью – до 16 метров в секунду, близкий к шторму. Немедленно прекращайте работу и закрепляйте краны!
Повторяю...»
Ребята, еще тяжело дышащие, в пару, расхохотались:
– Вот спасибо!
20
На берегу бьет колокол обеденного перерыва.
Едва пообедали, в молодежный барак после диспетчерки заходит Кусищев, «речной адмирал». Гулко здоровается. Присаживается. Закуривает, угощает папиросами.
Завязывается разговор.
– Славный был у вас аврал, – говорит он. – Молодцы!
Ребята молчат.
– Отсюда можете себе представить, что это было бы на Волге! Расшвыряло бы весь наш мост... Хорошо, что есть служба погоды, – говорит он.
– Точно, – отзывается чей-то голос.
И снова молчание.
Матрос комсомолка Зина Нагнибеда несмело подходит к Кусищеву.
– Товарищ Кусищев! – говорит она. – Я к вам.
– Ну, ну, слушаю.
– Товарищ Кусищев, – говорит она чуть не со слезами, – Помогите мне: я у себя, в Челябинске, была уже крановщик. Сколько мне это трудов, муки стоило!
– Ты по путевке?
– Да.
– Так, так... Слушаю.
– А здесь меня отдел кадров левобережного СМУ матросом на понтоны... Я не хотела. А они говорят: если откажешься, будешь считаться как дезертир.
Матрос Зина заплакала.
Хотя и сочувствуя ей, ребята засмеялись:
– Эх ты, нюня, а еще матрос!
Рассмеялся и Кусищев.
Он усадил ее, стал утешать и расспрашивать. Записал фамилию ее обидчиков.
– Черт знает что! – проворчал он. – Это у нас еще не изжито: приезжает парень или девушка – электросварщик, слесарь, нет, на вот тебе – таскай кирпичи или мусор! Ну ничего, матрос Зина, не плачь! Я из них сок выжму. Будешь на кране. Вот тебе рука моя!
Он пожал ей руку и встал. Прошелся вдоль барака, поморщился, увидев просветы на улицу меж досок.
– Да, незавидно живете. Но ничего, ребятки, не долго. А сейчас буквально задыхается строительство.
Он стал говорить о трудностях и о неотложных задачах четвертого квартала.
Комсомольцы слушали его внимательно.
– Товарищ Кусищев, – подал голос Пылаев. – Уж очень нас здесь в забросе держат.
И все подхватили: посыпались жалобы на отсутствие ларька, на редкую смену постельного белья, на то, что нет уборщицы, на то, что отдаленные на восемь километров от города, они в воскресенье должны ходить туда пешком: не выделяют машину, и так далее, и так далее.
Речной адмирал выслушал их мрачно. Молча встал и, приложив руку к козырьку, направился к выходу.
Его остановил Асхат Пылаев.
– Что же вы, товарищ Кусищев, и слова не удостоите?
– Оставьте разводить демагогию! – устало-брюзгливым голосом возразил Кусищев. – Я, кажется, с достаточной ясностью обрисовывал вам положение!..
Асхат как злым лезвием провел по нему взглядом сузившихся глаз.
– Нам – трудности, а себе легкую жизнь устраиваете?!.
Кусищев тяжело задышал, всем своим громадным телом насунулся на Пылаева, рука у него сжалась в кулак.
Он резко повернулся к двери и вышел из барака на улицу.
21
Двадцатого октября супруги Лебедевы возвратились в Москву. Когда они вышли из лифта и, поставя чемоданы, Дмитрий Павлович позвонил, Нине стало страшно. «Да неужели за этой вот дверью с медной яркой пластинкой, на которой значилось: «Академик Дмитрий Павлович Лебедев», – отныне ее дом? Неужели она и есть та, о и будут говорить: «Супруга академика Лебедева»? Как это странно, как это непонятно все-таки!
И Нина невольно отступила и спряталась за его спину, чтобы он вошел первым.
Но он улыбнулся и, ласково положив ей руки на плечо, снова поставил ее впереди себя.
– Нет, нет, – сказал он, – хозяйка должна войти первой.
А за дверью вдоль по коридору уже слышны были торопливые шаркающие шаги.
Нина знала, что это спешит старая няня и домоправительница Варвара Тихоновна, вынянчившая Верочку.
Слышно было, как лязгает вынимаемый трясущимися руками затвор дверной цепочки.
Дверь распахнулась. Седая, невысокая ростом старушка во всем черном и в черной кружевной наколке смотрела на них.
– Здравствуйте, нянечка! – радостно, громко сказал Дмитрий Павлович.
Старушка слегка всплеснула ручками, тихо вымолвила «ой» и вдруг побежала, побежала от них и скрылась в двери столовой.
Нина и Лебедев переглянулись.
– Ничего не понимаю, – шепнул он. – Правда, она у нас вообще с причудами малость.
Дверь в столовую была распахнута. Они вошли.
Нянечка стояла лицом к ним и дрожащими руками подносила им хлеб-соль.
– О няня! – растроганно сказал Дмитрий Павлович.
Нина обняла ее и поцеловала.
– Варвара Тихоновна! Да какая же вы чудесная! – вырвалось у нее от всего сердца. – Вы... вы как мать!
– Ой, да уж знает и как зовут меня! – удивилась старушка. – А красавица-то какая! Сжалился над ним господь!
– Сжалился, няня, сжалился! – весело подтвердил Дмитрий Павлович.
Варвара Тихоновна присела с Ниной на диване и все любовалась ею и вздыхала от счастья.
– Так, стало быть, круглая сиротиночка ты у нас, ни отца, ни матери у тебя нет! – попричитала няня, узнав, что отец Нины погиб в 1941 году на фронте, а мать умерла в Ленинграде во время блокады. – И никого-то у тебя нету родных?
– Брат. Полярный летчик. Он женат уже.
– Видно, тяжко же тебе пришлось в жизни-то, – продолжала старушка. – А вот не сдалась же: на инженера выучилась. Умница, умница! А у нас тебе счастье будет. Уж ты поверь мне. – Тут она перешла на шепот, хотя Лебедева в комнате не было: ушел переодеться. – Потому, говорю, счастье, что он-то у нас хороший, добрый, хоть и кричу я на него порой. А и как же не кричать? И кушать забудет, если не напомнишь. И до двух часов ночи все сидит и сидит. И люди-то к нему все ходят, отдохнуть не дадут: одному – то, другому – другое. А он, если откажет кому в чем, так после и сна, бывало, лишится: «Ах, няня, зря я ему отказал, надо было помочь!» Ну, и пользуются, кто половчее да понахальнее. Я уж которых и по своему разумению, своей властью спроваживаю.
– Няня, зачем так?
– Ведь я не то что прогоняю. А так же вот, как, бывало, Зинаида Семеновна покойная: «Его нет дома». Или: «Отдыхают». Или: «Нездоров он».
– Они хорошо жили? – несмело и разом вспыхнув, спросила Нина.
Прежде чем говорить, няня подошла к двери И поплотнее ее закрыла.
– Не скрою от тебя, деточка, ничего, – зашептала она. – Не тем будь помянута покойница, а только не было ему от нее сочувствия. Только что денег, денег подавай побольше. Да наряды, да театры, да в заграницу ездить. Как самого-то пошлют в чужие страны, она уже не отстанет, нет! И навезет оттуда всякого тряпья. Мотать деньги – первая у нее была страсть. А его-то вовсе не призирала. Не обихоженный он был у нее, без внимания. Сколько моего смыслу-уходу хватало, я присматривала за ним.
– А Верочка?
– Что Верочка! Добрая она у нас и отца без памяти любит. А так... вроде как на мальчишку было задумано, да на девочку поворочено!
Нина не поняла.
– Ну, к дому вовсе не способная. Еще в школе бывало: велосипед да какой-то тир. А потом, как студенткой стала, будто и поумнела и по ученой части пошла, да только не по той, что отец. Вот и не выговорю сразу-то... Геолог. Замуж вышла. В Ленинграде живут. Да только слава, что в Ленинграде. А больше скитаются.
– Как скитаются?
– А так: с весны до глубокой осени все где-то по горам, по тайгам. Вот увидишь на карточке-то. Муж-то у нее такой же. Ну, зиму поживут в городе, а там и опять. Детей нету. «Не хочу, – говорит, – себя связывать!» Нынче-то ведь на этот счет у нас просто! Ой, нет, – как бы тревожно спохватилась она, – и думать не хочу, что и ты у нас такая же. Только тогда мне помереть будет спокойно, когда и твоего ребенка хоть покачать успею, – выходить где уж!..
Беседу их прервал Дмитрий Павлович.
– Ну, Нина Владимировна, – сказал он, впервые для важности назвав Нину по отчеству, – пока готовится ванна, прошу вас обозреть и принять ключи от ваших владений!
Он шутливо церемонным поклоном пригласил ее начать осмотр комнат.
– Хорошо, – отвечала она. – Обозреть я согласна, а уж ключи пусть остаются у того, у кого они были.
И она поцеловала в щеку Варвару Тихоновну.
Старушка была растрогана.
Он провел ее в свой кабинет. Нина осматривала эту обширную комнату с чувством трепета. «Так вот где работает он, вот где пишет своего «Святослава»!
Первое, что бросалось в глаза в кабинете академика, – это были книги, книги и книги. Добротные, хотя и не застекленные книжные полки обнимали почти до потолка все стены. Не уместившиеся на полках громоздились и на креслах, и на диване, и прямо на полу.
Сопровождавшая «обход» няня пожаловалась новой хозяйке:
– Уж не осудите, Нина Владимировна, ко своим книгам он мне и дотрагиваться не дает. Пыль, говорит, смахни, а перешевеливать и не смей.
Дмитрий Павлович шутливо прикрикнул на старуху:
– Ишь ты! Не успела новая власть в Дом вступить, а она уж и жаловаться!
На стенах не было ни портретов, ни картин.
Зато у одного из простенков высилось отлитое в полный рост гипсовое изваяние – «Летописец Нестор» Антокольского.
Нина узнала:
– Это Нестор?
– Да, Нина, этот человек был великим ученым своего времени. Равного ему наша область, то есть история, в средние века не имела.
– А для чего барометр у тебя? – удивленно спросила она.
– Барометр? О! Историку без барометра нельзя. Вещь первой необходимости!
Академик расхохотался, и она поняла, что он шутит.
Тут вступила няня:
– Это, Ниночка, я по этой штуке смотрю: погоду узнаю. Как ему одеться: в калошах выйти или без калош, шапку надевать или шляпу.
– Ага! Учту, – улыбнувшись, сказала Нина.
И еще одна забавная подробность этого строгого и простого кабинета кидалась в глаза: на обширном рабочем столе академика лежали громадные ножницы на привязи. Да, да, вбит был небольшой гвоздик в край стола, к гвоздику привязана бечевка, а на ней ножницы: словно конь на приколе.
Дмитрий Павлович, затаив улыбку, молча смотрел на Нину. Она подошла к столу, взяла ножницы – бечевка натянулась.
– Не понимаю, – произнесла она.
– А это знак непрерывной моей войны с женским царством, – объяснил он, кивнув головой в сторону Варвары Тихоновны. – А особенно, когда Верочка приедет. Ну, тогда ножниц не доищешься: чуть им выкраивать что-нибудь – сейчас хвать мои ножницы. На место никогда не кладут. А мне приходится вырезок много делать. Это уж третьи купил. Вот и привязал...
– Бедный! – Нина быстро отвязала веревочку от ножниц и выбросила ее в корзинку для бумаг.
Вошла в спальню, где торжественно высились две широкие кровати карельской березы и сверкало большое трехстворчатое зеркало.
И вдруг, взглянув на стену, Нина радостно ахнула и даже всплеснула руками: натюрморт Альховского, тот самый, от которого она в Кисловодске, на выставке ленинградских художников, глаз не могла отвести, теперь каким-то чудом оказался здесь, на стене их спальни.
И повешен он был так, что каждое утро, проснувшись, она могла увидеть его.
Картина была невелика размером. И ничего-то особенного, натюрморт как натюрморт: фрукты, кринка да еще развернутая книга с изумительно написанным листочком прозрачной бумаги-прокладки. Листочек этот чуть приотстал, и мнилось: повей легонький ветерок, и он с чуть слышным шелестом перелистнётся...
Словно бы вновь переживала те часы в Кисловодске!
На выставке тогда сидела за столиком девушка со списком всех выставленных картин. Там были обозначены и цены. Нина полюбопытствовала и внутренне ахнула и смущенная отошла: этот маленький холст стоил двенадцать тысяч рублей.
Нину растрогала та особая душевная тонкость, нежность, которую проявил Дмитрий Павлович, подарив ей эту картину не там, в Кисловодске, а именно теперь, когда они муж и жена.
Торжественный обход молодой хозяйкой ее владений был закончен и... чуточку омрачен.
Сразу как выйти из кабинета, была сбоку дверь еще одной комнаты. Нина остановилась, ожидая, когда Дмитрий Павлович откроет и пригласит войти.
Но он не сделал этого, а стоял смущенный.
Вместо него объяснила все Варвара Тихоновна:
– Это у нас Верочкина комната, – попросту сказала она. – И всегда уж на запоре. Один ключ с собой увезла, а другой мне оставила. И только, говорит, для уборки, а шевелить ничего не смей, а то, нянька, голову оторву! Да и оторвет – этакий сорванец. Когда приезжает – первым делом смотрит, не входил ли кто, не переставил ли кто чего в ее комнате... А почему она так сторожит? А потому, что прежде-то эта комната Зинаиды Семеновны была.
22
Однажды в Доме ученых, на концерте, профессорша Д. со своей дочкой, молодой вдовицей, устроили ей «встречу» примерно такую же, какой подвергнута была в театре Анна Каренина: во-первых, обе дамы показали вид, что они не заметили поклона Дмитрия Павловича, когда он и Нина проходили меж рядами кресел; во-вторых, как только стало очевидным, что Лебедевы усаживаются в том же ряду, обе дамы быстро перешепнулись и пересели.
Жена профессора Д. избрала своим «амплуа» бросать обличительные слова кому только ей вздумается, не взирая на годы и звания. Ее сторонились.
Теперь, проходя из зрительного в белоколонный зал столовой, к столику, в сопровождении дочери и ее подруги Лили́ , профессорша Д. громко, и даже рассчитанно громко, говорила:
– Это ужас: говорят, Лебедев взял ее прямо из какого-то котлована. Говорят, она простой экскаваторщик! И вы ее видели, Лили, ну, что он мог найти в ней?
Лили, уже не молодая, постная блондинка, с длинным и тонким, как пластинка, носом, придающим ей унылость, лишь сочувственно вздыхала.
И профессорша закончила так:
– И, помимо всего прочего, носитель такого имени, как Дмитрий Павлович Лебедев, не может считать свой брак только своим личным делом: он академик, он знаменитый ученый. Жена должна достойным образом представлять его в обществе. Вот он собирается скоро в Софию, в Белград, в Стамбул. У него там будут ответственные встречи. Представляю! Пусть это останется между нами, Лили, но вы знаете, что одно время Лебедев посещал наш дом довольно часто, и, конечно, не ради меня... И что же? Я скажу, как чужая, беспристрастно, а вовсе не потому, что это дочь моя: разве не могла бы она достойно представлять его в любом обществе, она, вдова профессора, привыкшая с юных лет вращаться в академических кругах?.. Наконец, простите меня за откровенность, но одно время нам казалось, что он без особой нужды участил свои визиты к вашему отцу. Конечно, они люди одного дела, коллеги, но все-таки!
Лили покраснела и потупилась.
– Не смущайтесь, Лили, эта ваша тайна известна только нашей семье. И притом совершенно случайно: только потому, что наши парадные выходят на одну площадку...
Никогда прежде не подумал бы академик Лебедев, что он обязан был согласовать свою женитьбу с профессоршей Д.!
Ужасаясь, негодуя, дивясь, вскрыл он однажды и анонимное письмо. Печатными, раскоряченными буквами там было начертано: «Вы – историк. Вы связаны с Востоком. Вам небесполезно получить еще одну крупицу восточной мудрости: «Когда старый женится на молоденькой, он уподобляется неграмотному, который покупает книжку в надежде, что ее прочтет сосед».
Дмитрий Павлович плюнул и расхохотался. Это хоть было не лишено остроумия. Однако думал ли он когда-либо, что найдется в такой среде хоть одна душа, способная на анонимку!
Он горько задумался. Нет, он много и много раз всматривался в свое чувство к Нине. Вся кровь его была насыщена этой любовью, дышала ею, излучала любовь. Не только ее тело, голос, но один стук ее каблучков, доносящийся из соседней комнаты, стакан чаю, принесенный ею в его кабинет, ее шубка, ботинки, шпилька, оброненная ею у него, – ну, словом, все-все, что исходит от нее, связано с нею, воспринималось им как радостное чудо, вступившее в его одинокую жизнь.
А разве не любит и она его?
Да и какое им дело до этого? Ведь вот они с Ниной не бегают же и не разузнают, кто на ком женился и сколько лет мужу и сколько жене. И какая, в сущности говоря, была бы торгашеская пошлость, выходя замуж, заранее прикидывать: а когда муж может умереть, на сколько годов будет счастье? Да пусть на год, на два или на три года, лишь бы это было подлинной любовью, подлинным счастьем. А главное, это тот могучий прилив, нарастающий напор творчества, который он чувствует в себе с того времени, когда Нина стала его женой. Вот же он перед ним, на столе, заветный труд, в котором оправдание перед наукой и народом всей его жизни! До нее, до Нины, почти от самой юности, одни только думы, одно только всматривание в предмет, и все как-то не считал, что уже пора обмакнуть в чернила перо и начать писать: все почему-то страшился погрузить плуг своей мысли в эту целину – Святослав и Византия. А годы уходили и уходили. А теперь? И академик Лебедев с чувством гордости и счастья похлопал ладонью по большой стопе свежеисписанной бумаги: это был почти уже готовый вчерне первый том его заветной работы.
«Так что же? – продолжал думать он. – Во имя чего, спрашивается, я должен отступиться от нее, отдать ее? Вот уж это было бы подлинно слабостью, самым настоящим духовным самоубийством. Да я и жить не могу без нее!»
Он показал Нине анонимку.
С горечью и презрением отшвырнула она эту бумажку.
– Жаль мне их!.. Жалкие, несчастные людишки!.. – И тотчас же забыла об этом.
Нина с головой ушла в заботы о муже, в изучение его трудов. Вечерами они уходили на каток, иногда в театр.
Вскоре же, как они приехали, Нина попросила Дмитрия Павловича обстоятельно познакомить ее с его большой, но запущенной библиотекой, в которой отыскать нужную книгу мог только он сам, по памяти. Она съездила в библиотеку Дома ученых и попросила научить ее, как составить научный, настоящий каталог большой личной библиотеки. Почти каждый день, возвращаясь домой, Лебедев заставал Нину, одетую в синий халатик, повязанную косынкой, в своем кабинете, где она трудилась над книгами.
Ей помогала и няня. Тайно от Дмитрия Павловича, когда он уехал на неделю в Киев, они с Варварой Тихоновной призвали краснодеревца и стекольщика, и, вернувшись домой, Дмитрий Павлович увидел все свои полки застекленными.
Там же, в Доме ученых, Нина прошла курсы вождения автомобиля. Ей, недавнему электрику экскаваторного парка, это уж и вовсе было не трудно. Дел хватало!
Вскоре после получения анонимного письма академик Лебедев получил неприятное, злое письмо от дочери. Чувствовалось, ее крепко «проинформировал» кто-то вроде профессорши Д. От Нины он это письмо скрыл. И со дня на день собирался ответить Вере.
И вдруг она предстала сама!
У нее были решительные движения, резкая, прямая речь.
Голос низковат. Блондинка.
На ее звонок открыла Нина. Едва вступив, Вера Дмитриевна, даже не поздоровавшись, окинула Нину быстрым, как бы охватывающим взглядом, слегка хмыкнула в нос и произнесла только одно слово:
– Понимаю!
– Верочка? – вырвалось у Нины.
Гостья уже успела тем временем повесить свой котиковый жакет и шапочку и теперь торопливым движением рук поправляла перед зеркалом волосы.
– Сколько я себя помню! – заносчиво отвечала Вера, даже не обернувшись к Нине. – Где отец? – отрывисто, деловито спросила она.
– Там, у себя, – ответила Нина и ушла в свою комнату.
Заслышав голос Верочки, торопливо и радостно вошла Варвара Тихоновна, явно спеша обнять свою воспитанницу.
– После, нянька, после! – отмахнулась она и, пройдя через столовую, постучала в дверь отцовского кабинета.
– Да, да, войдите!
Лебедев откинул перо, быстро встал и с распростертыми объятиями кинулся к дочери:
– Верочка? Вот не ждали!..
Она язвительно усмехнулась.
– Что не ждали – в этом я более чем убеждена! Простите, что нарушаю ваш медовый месяц!
Отец вздохнул, укоризненно покачал головой:
– Ну, не надо так, Вера! Прошу тебя!
Он хотел расцеловаться с ней.
– Извини, отец, у меня грипп. Паршивый. Ленинградский. Тебе сейчас это было бы очень некстати! – все так же отрывисто бросала она слова, отстраняясь от его поцелуя.
Они поздоровались за руку. Помолчали.
– А ты все такая же.
– Да? Зато ты не такой! Ну что ж! – продолжала она. – Как это сказано у Пушкина в «Полтаве»? «Не только первый пух ланит, да русы кудри молодые, порой и старца строгий вид, рубцы чела, власы седые в воображенье красоты влагают страстные мечты!»
– Вера!..
Она рассмеялась. Вдруг какое-то новое чувство изобразилось на ее подвижном лице. Сощурив глаза, слегка откинув голову, словно портрет рассматривая, она вглядывалась в отца.
– Да нет, черт возьми! Какой ты старец! Ты, ей-богу, ужасно помолодел. А глаза так и искрят!..
Она круто повернулась и обвела взором стены его кабинета.
– О! – воскликнула она в изумлении. – Однако и здесь огромные перемены. И должна признать – к лучшему. И почему это раньше тебе не приходила чудесная мысль – застеклить полки? Чудно, чудно! – негромко произнесла она, обегая полки и прочитывая надписи корешков. – Все так знакомо: вот Дюканж, Геродот, Летописи... Вот творения академика Лебедева! Эх, если бы я могла, завалилась бы здесь на диван и читала бы, читала запоем недели две, как в детстве!
Ящички картотеки библиотечной бросились ей в глаза.
– Да ну? – сказала она. – Я решительно не узнаю тебя, отец: ты на склоне лет становишься образцом порядка. Я думаю, это очень должно помогать тебе в работе.
– Это все Нина, – отвечал он, и на лице его мелькнула несмелая улыбка.
Вера ничего не сказала на это, только нахмурила бровь и отошла от книжных полок.
– Да что ж ты не сядешь? —И отец, положив ей руки на плечи, усадил ее в кресло возле письменного стола. Сам же вернулся в свое рабочее кресло. Их разделял стол.
– А это что за карточки в ящике? – спросила дочь.
– Это все к «Святославу»: источники, выдержки. А в этом вот имена, хронология.
– Ага! И, конечно, тоже «она»? – язвительно усмехнувшись, сказала Вера.
– Вера, мне больно. Зачем ты так? – Он старался не смотреть на нее. – Я никогда не думал, что ты способна на такую предубежденность. Ты же совсем не знаешь ее, никогда прежде не видала. А она очень и очень хорошая. Умная. Добрая.
Верочка дернула плечом:
– Не агитируй меня, пожалуйста! Уж как-нибудь разберусь сама. Да, не видала, но... знаю.
– Откуда?
– Это не важно.
– А! Понимаю... – горько усмехнувшись, сказал отец. – Анонимных писем тебе еще не присылали?
Дочь промолчала.
– Знаешь, – тряхнув коротко остриженными локонами, сказала она. – Я вижу, что мы на всех парах летим к ссоре. Давай поговорим на какую-нибудь... нейтральную тему. Как твой «Святослав»? Начал ты, наконец, писать? Или все еще ненасытен, все еще тебе мало, обрастаешь материалами? «К сожалению, – напишет кто-либо из твоих коллег, – заветный труд ученого так и остался незаконченным...»
Затаенная улыбка тронула губы отца.
– Не думаю... – медленно произнес он. – Если жив-здоров буду, то в средине будущего года надеюсь преподнести тебе авторский.
Вера так и подпрыгнула в кресле:
– Отец, это правда? Нет, ты шутишь!
– Можешь посмотреть. Вот. Но, конечно, это лишь «Волжский поход Святослава». Но уже прислали мне договор – наше издательство. И я подписал. В январе сдаем в печать.
– Ушам своим не верю! – радостно говорила она, взвешивая рукопись отца и слегка перелистывая ее. – Старик! Ты, ей-богу, у нас молодчина! Ну, расскажи мне, пожалуйста, как это у тебя так чудесно получилось? С детства люблю, когда ты рассказываешь о своих трудах.
Отец что-то медлил.
– Я не знаю, как ты отнесешься к этому... Думай, что хочешь, но, собственно говоря, и моя работа над «Святославом» теперь уже стала... – он остановился, подыскивая выражение, – тема... тоже не нейтральная.
Вера поняла. Покраснела. Помолчав немного, сказала:
– Конечно, я признаю, я ей нахамила.
Возбужденная, вскочила с кресла.
– Знаешь, я извинюсь перед ней. Ты нас познакомь.
– Вот видишь ты какая! Ах, Вера, Вера! Ну, я попытаюсь. Я схожу за Ниной.
Он поднялся. Вера опередила его.
Как только они вошли, Вера порывисто подошла к Нине и протянула ей руку.
– Вы меня простите, Нина Владимировна! Я понимаю, что я нахамила вам. У меня ужасный характер.
Нина не торопилась принять рукопожатие, и Верочке пришлось опустить руку.
– Вы что же, – сказала она с кривой усмешкой, – все еще боитесь меня?
– Я? – удивленным голосом переспросила Нина, и тонкие полукружия ее бровей слегка поднялись. – Нет, я вас не боялась и не боюсь. – Она посмотрела ей прямо в глаза. – Я только с нетерпением ждала встречи с вами.
– О?.. А теперь?.. – в голосе Верочки дрогнуло что-то, но еще оставался оттенок недружелюбия.
– А теперь мне безразлично.
– Так. Позволено ли будет узнать почему?
– Потому что я уезжаю, – спокойно ответила Нина.
Дмитрий Павлович побелел, потом лицо его вдруг стало красным, он рванул петлю галстука.
Вера оцепенела, она даже стала заикаться от растерянности.
– То есть, позвольте... Что вы сказали? Уедете? Куда?
– К себе, на Волгу...
– На этот самый свой котлован?
– Да.
– Да как же вы смеете, кто вас отпустит?! – закричала вдруг Вера.
Нина хотела ответить ей, но подступившие к горлу рыдания перехватили ей голос, она молча повернулась и вышла.
Вера рванулась за ней. Остановилась. Кинула отчаянный взгляд на отца.
– Папа! – выкрикнула она. – Да помоги ты, останови ее! Чего ж ты смотришь? Ух, сидит как мешок! – И, сердито сверкнув на отца глазами, притопнув каблучком, она выбежала вслед за Ниной.
Дмитрий Павлович поднялся было, но вдруг замедлил шаги, вслушался и остановился возле двери. Он понял, что сейчас ему не нужно входить туда, к ним, что он только помешает, спугнет.
В столовой Вера порывисто остановила Нину, охватив ее плечи, и повернула к себе.
– Ты!.. Какая ты жестокая!.. Я понимаю: я вела себя безобразно... Но как ты не поняла?.. Я дикая сумасбродка... И если б ты знала, что мне писали о тебе, что мне говорила эта... Я была в ужасе, примчалась как сумасшедшая... Ну прости меня, ну прости!..
И она, разбрызгивая слезы, принялась целовать ее лицо, руки, плечи.
Когда Дмитрий Павлович вышел, наконец, к ним, он увидел, как мокрыми от слез лицами они прижимаются одна к другой, и смеются радостно, и снова плачут.
Но и здесь Верочку не оставила ее мальчишеская привычка, уцелевшая еще от школьных лет, обо всем говорить чуточку с залихватским, насмешливым оттенком, все равно, касалось ли это ее самое или кого другого.
– Ты знаешь, отец, – обратилась она к нему с шутливо-серьезным видом. – Нянька права оказалась, но только судьба не одного тебя пожалела, а и меня. Я могу теперь странствовать спокойно: ты у меня в надежных руках!
