Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 38 страниц)
69
И вот, наконец, наступил тот великий и вожделенный день, ради которого, по существу, и совершалось в течение целых пяти лет все, что совершалось на этих берегах.
Крепкий мороз и ветер. Спеша на митинг в ознаменование выдачи первого тока, сторонясь от встречных самосвалов, по бетонному мосту пристройки позади здания ГЭС идут Дементий Зверев и Иван Упоров. От стужи ломит во лбу. Суров северный ветер в раструбе Лощиногорской лощины! Оба они отогнули свои кожаные ушанки.
Слева, внизу, вырываясь из-под железобетонных пролетов, шумит и ревет бело-бурая Волга. И далеко-далеко, докуда достает взор, виднеется чистая, неподсильная стужам, не взятая льдом вода.
Эти дни морозы сменялись оттепелью, на железе, на бетоне оседал пышный, толстый куржак, затем снова охватывался морозом, вот отчего и стальные армконструкции, и выводные мачты высоковольтной передачи, по проводам которой скоро ринется электроток и к Москве и к Уралу, и даже стрелы подъемных кранов – все это бело-бело, словно бы из ослепительного белого мрамора выпиленное.
На пригорке, под самыми стенами внешней сборочной, высился просторный, с перилами, обтянутый кумачом помост-трибуна.
На пронзающем морозном ветру, среди инея и снега, среди всей этой исполинской панорамы заснеженного бетона, стали, с искропадами электросварки, чувство неожиданности рождалось от надписи, что издалека виднелась на алом полотнище, протянутом над трибуной: «Индийцы и русские – братья!»
Прихватывая пылающую от мороза щеку, Зверев указал Упорову на надпись.
– У них, в Индии, вероятно, сейчас благодать, жара!.. – сказал он.
Вокруг них все нарастала и накоплялась толпа. Люди со всех сторон текли на торжественный митинг пуска.
Заканчивал свое краткое слово, исполненное гордой радости, счастья и глубочайшей благодарности народу и партии, начальник строительства. Вот он заговорил о комсомольцах, о тех двенадцати тысячах юношей и девушек, что прибыли на эти берега с красной книжечкой комсомольской путевки у сердца.
– Комсомольцы! – восклицает Рощин, и репродукторы гулко разнесли это слово до самых гор. – О, какое емкое, какое могучее слово! Недаром же назван он – ленинский комсомол! Вся жизнь комсомола – это служение великим заветам Ленина, самоотверженный труд и подвиг на благо Родины.
И эта великая стройка тоже может по праву именоваться комсомольско-молодежной. Здесь трудилось более ста комсомольско-молодежных коллективов, бригад и экипажей экскаваторов, земснарядов и портальных кранов.
Следуя за коммунистами, соревнуясь с ними, вы, комсомольцы, вели за собою, возглавляли тысячи и тысячи молодых строителей. Когда ко мне, начальнику строительства, приходил молодой рабочий с красной книжечкой путевки, я уже знал, что он пришел просить работы потруднее, участок поответственней.
Вам есть чем гордиться! Но кичиться – это несвойственно вам. И вот о чем помните: пускай тебе или тебе, дорогой товарищ, значится двадцать или двадцать с небольшим лет. Но к этому прилагайте мысленно целые сорок лет советской власти, сорок лет строительства коммунизма, сорок лет, величайших в истории человечества. Ваша жизнь, молодежь, она вобрала в себя опыт Коммунистической партии и народа, строящего коммунизм.
Вот откуда в первую очередь поистине потрясающие достижения ваши и трудовые подвиги, которыми гордится весь народ.
Партия Ленина воспитала и взрастила вас!
Был и я комсомольцем. Для меня и моих сверстников в ту пору Магнитка была тем, чем для вас явилась ныне эта исполинская стройка.
В многолетней битве с могучей стихией вы прошли великую школу, приобрели суровую и несокрушимую закалку, обогатились немалыми гидротехническими познаниями, овладели новейшей техникой. Многие из вас пришли сюда простыми бетоноукладчиками, водителями самосвалов, слесарями и плотниками, а ныне обладают дипломами инженеров и техников благодаря нашему вечернему индустриальному институту. Наш гидроузел стал питомником новых технических кадров. Партия и народ призывают нас теперь на другие великие реки, на другие исполинские стройки.
Все, что мы с вами накопили, приобрели здесь, – наши знания и опыт, это мы берем с собою, на новые берега.
Только ошибок своих туда мы не возьмем! Да! Не возьмем!.. – зычно и убежденно провозгласил он и невольно смолк, ибо долго ничего нельзя было бы услыхать, кроме радостного ответного гула, и возгласов, и рукоплесканий, прокатившихся далеко-далеко по берегам великой реки.
70
Стол уже давно был накрыт к ужину, а Светланы и Василия все еще не было: что-то позадержались после митинга.
Максим Петрович, отдыхая в столовой, просматривал газеты и слушал передачу из Москвы.
Наталья Васильевна только что перепеленала и покормила грудью маленького и снова вышла в столовую. Ее не на шутку стало беспокоить долгое отсутствие Светланы.
– Да что это с ними? – проговорила она жалобно. – И чего ты их с собой не привез?
– Там молодежь собралась, шумела, я и не стал трогать: пускай помитингуют!
Бороздин искоса глянул на жену из-за листа газеты: он-то знал, ради чего осталась после митинга молодежь.
– Слушаю я тебя, Наташа, – сказал он, – и думаю: а сильно бы ты заскучала, при всей твоей занятости, если бы не по ком стало ныть!..
– Зато уж ты – бесчувственный отец! – обидевшись, возразила она. —Ты от бетона своего и сам забетоне́л! И во сне все бормочешь: «Закозлило виброхобот! Отставлю вас от бетона...»
И не выдержала – рассмеялась.
Рассмеялся и Бороздин. Вдруг он вслушался в голос диктора.
– Постой, постой, – сказал он жене. – Слышишь? Сейчас будут записи Шаляпина передавать.
Он подошел к приемнику и установил на лучшую слышимость. И они оба стали слушать.
Потом долго и долго молчали, растроганные, потрясенные. А когда почти без всякого перерыва диктор объявил, что сейчас выступят «в новом скетче» артисты, и послышались нагловато-бездушные голоса двух популярных самоуверенных остряков, Бороздин резко выключил приемник.
– Понятия у людей нет!.. – проворчал он. – Прямо без передышки – сейчас же вслед за Шаляпиным!..
Успокоившись, он в раздумье сказал жене:
– Ты знаешь, Наташа, о чем я подумал, когда слушал его? А вот о чем. Какая глубина, если вдуматься, в словах, которые уж вроде бы и примелькнулись нам: «Искусство, – говорим мы, – принадлежит народу!» И вот Шаляпина взять. За границей остался. Личный сейф пересилил... А народ русский это все в его личной жизни осудил и отметает. Но вот великий дар его, гениального певца, гениального артиста, – этот весь капитал народ возвращает в свою сокровищницу народного русского искусства. Свое берет!.. А то все народ сдувает, как шелуху. Пускай она за границей остается! Нам другой Шаляпин дорог – Борис Годунов, Мельник, Досифей... А это уже не его, Федора Шаляпина, частная собственность! Да вот и сейчас: через радио, через эфир мы возвращаем его себе, а это ведь тоже народом созданная наука, техника...
Бороздин вдруг смущенно прервал свои рассуждения и взглянул на жену.
– Но ты поняла, что я хотел сказать?... – неуверенно спросил он.
– Ну, конечно, Максим, все, все поняла. И ты это очень хорошо сказал, что народ свое возвращает, неотъемлемое.
А у самой уж ушки на макушке.
– Идут! – восклицает она, заслышав шаги.
Дверь в столовую распахивается. Сперва влетает Светлана – как всегда с откинутой крупно-кудрявой головой, ясноглазая и во всю щеку нежно-пылающий румянец. За нею высится Василий Орлов, словно безмолвный, могучий телохранитель. Он слегка сутулится в комнате и старается ступать потише в своих кованых бутсах.
Светлана звонким и радостным голосом произносит:
– Мамочка! Поздравь нас!
И смолкает.
Наталья Васильевна занята последним осмотром стола и не очень-то вслушалась в ее возглас. Мало ли все еще детских каких-то выходок у Светланки!
– Ну, ну, с чем это вас поздравить, с какими успехами?
– Я и Вася уезжаем на Ангару!..
Тарелочка звякнула о тарелку. У Натальи Васильевны затряслись руки. Она села на стул. Вскинула на Светлану глаза и заплакала.
Светланка так и кинулась к ней. Стала целовать ее в глаза, отнимая от ее лица ладони, которыми мать закрылась.
Потом встала возле матери на колени и принялась уговаривать ее и утешать.
Василий виновато присел в уголке и наугад раскрыл какой-то журнал.
Бороздин молчал.
Наконец Наталья Васильевна сказала дочери:
– Ну, ладно уж, пойди сядь. Я успокоюсь.
А затем начались расспросы и крупный-таки между матерью и дочерью разговор, прерываемый жалобными выкриками Натальи Васильевны и слезами.
Наконец Светлана решила, что надо быть с матерью построже: «Больше будет толку!»
– Знаешь, мама! – сказала она, чуть дергая уголком брови, а это еще с детства было у нее признаком, что Светлана начинает гневаться. – Удивляешь ты меня своими противоречиями!..
– Какими это? – в сердитом недоумении спросила мать.
– А вот какими. Когда-то ты прямо-таки насильно выпроваживала меня в Ленинград. А я не хотела ехать. И ты плакала. А теперь наоборот: я хочу ехать, а ты опять плачешь!
Наталья Васильевна даже не нашлась, что ответить.
– Ну? – только и спросила она голосом, набухшим от слез.
Бороздин рассмеялся.
Тогда она вскинулась на него:
– А ты чего смеешься? Тебе только хиханьки-хаханьки, а куда дочь от нас уезжает, чего ради уезжает, тебе и дела нет никакого? Холодный семьянин!
Тут уж Максим Петрович и совсем громко расхохотался. Он с давних пор знал по опыту семейных драматических сцен, что если Наташа принимается пушить его, значит чувствует себя нетвердо и отыгрывается на нем.
– Мать, – отвечал он ей. – Ну ты же сама не даешь ей слова сказать, а куда они едут, она тебе сразу объяснила: на Ангару, не на Северный полюс!.. По специальности, так сказать. Чего же тут убиваться!.. Массовое, так сказать, явление!..
Светлана подхватила отцовские слова:
– Вот именно! Ты знаешь, сколько нас едет? И Доценко с женой, и Упоров с женой, и Зверевы оба, и...
Тут вставил свое слово и Василий.
– И Орлов с женой... – подбросил он важно.
И Наталья Васильевна не смогла не улыбнуться сквозь слезы.
– И Клава Хабарова с мужем, – продолжала припоминать Светлана. – И Кареевы, эти даже с малышом... А еще, знаешь, кто с нами едет? – Тут она даже всплеснула руками и широко раскрыла глаза. – Журков Артемий Федорович. Вот! А ты плачешь!..
Мало-помалу Наталья Васильевна успокоилась и за ужином только однажды вздохнула горестно:
– Хоть бы поближе куда-нибудь! На Волге-то еще на десять лет всем вам работы хватит. Или пускай бы на Кременчугскую. А то ведь знаем мы с отцом места эти таежные! Он партизанил там еще мальчишкой. А я учительницей побывала в тех местах. Чего хорошего? Мошка́, гнус заест! Редко и ходить без сетки придется. Голова – как под черное сито спрятана... А глушь-то какая, медвежья!
И у нее было опять навернулась слезинка.
– Знаешь, мама! – почти прикрикнула на нее Светлана. – Дивлюсь я на тебя. И вообще на таких родителей, как ты! Коммунисты. Герои. И против Колчака они сражались, и против Деникина, и против Юденича, и против интервентов. До сих пор любите с папой вспоминать, как голодали, мерзли в нетопленных общежитиях, а наук не бросали. Субботники и воскресники свои до сих пор забыть не можете... И как с разрухой боролись, не щадя своих сил... и... и... – задохнулась она от обиды и гнева. – А нам что же, нам что же, сынам и дочерям вашим?! Или и подвигов уже не осталось?! Всё вы за нас сделали, всё сверили! Так, что ли? Да разве все испытания кончились! Разве и не врагов и не трудов не стало? Да еще в тысячу раз больше нашему народу труды предстоят! Да еще страшнее, еще ожесточеннее с врагами будут бои!.. А ты: «Ах, мошка, ах, тайга!» Не подрезайте нам крылья!..
Об авторе
Алексей Кузьмич Югов родился на Тоболе в 1902 году, в слободе Каминская, в семье волостного писаря.
Детство на берегах Тобола, могучей сибирской реки, овеянной историческими преданиями (Ермак со своей дружиной шел по Тоболу лодками и стругами), оставило неизгладимые впечатления в душе писателя и отразилось в его произведениях, к примеру в романе «Ратоборцы».
Не малое значение для языковых воззрений Югова заключено и в том обстоятельстве, что на Тоболе сохранился в народе чистейший русский язык древнего Новгорода: известно, что новгородская вольница, ушкуйники, были первыми русскими в Сибири.
В 1920 году А. К. Югов окончил среднюю школу, а в 1927 году – Одесский медицинский институт. Учась, он в то же время работал служителем, а затем препаратором «анатомки», а последние годы студенчества – лектором политпросвета по русской литературе в красноармейских частях и рабочих клубах.
К художественной прозе А. К. Югов пришел через стихи: еще в 1923 году Эд. Багрицкий напечатал его поэму «Летчики», навеянную трагическим событием тех лет.
Но уже и в то время А. К. Югов ясно осознавал, что истинное его призвание – художественная проза. И вот появляется первый рассказ «Повествование жизни Макара Мартецова», напечатанный в 1926 году в журнале «Красная новь».
После окончания института Югов уезжает работать участковым врачом в Сибирь. Работая в селе Колывань, одновременно писал роман «Безумные затеи» и рассказ «Прилепышек». Оба произведения были напечатаны в журнале «Сибирские огни» в 1928 году. Из Колывани поехал в южноенисейскую тайгу, работал два года разъездным врачом. В итоге – книга очерков «Аяхта» (записки разъездного врача), а затем и роман «Бессмертие».
В 1930 году А. К. Югов оставляет врачебную работу и переезжает в Москву. С тех пор А. К. Югов выступает исключительно как прозаик, научный исследователь в области русского языка и как газетчик и журналист. Первые годы он работает в журнале А. М. Горького «Наши достижения» и в журнале «Колхозник»; за это время написал ряд научных очерков.
Увлечение Павловым и его учением, встречи с самим Иваном Петровичем Павловым вдохновили писателя на многолетний художественно-научный труд, в итоге которого появилась книга «Павлов». Затем была написана книга «Тимирязев» для юношества.
На протяжении многих и многих лет А. К. Югов трудится над новым переводом великой древнерусской поэмы «Слово о полку Игореве». Стремясь передать в переводе на современный русский язык все красоты бессмертной поэмы, Югов достиг в то же время – впервые со времени открытия памятника – правильного прочтения и раскрытия ряда существенных мест в древнерусском тексте поэмы. Высокую оценку трудам А. К. Югова по «Слову» дали корифеи исторической и литературоведческой науки академики П. Д. Греков и А. С. Орлов в своих вступительных статьях к переводу А. К. Югова.
Одновременно слагался исторический роман «Ратоборцы» – эпопея из времен Александра Невского. Перевод «Слова» вышел в 1945 году в издательстве «Советский писатель», в 1949 году в том же издательстве вышла книга «Ратоборцы».
От осени 1950 года, то есть от буровых вышек и земляных котлованов, вплоть до пуска первого агрегата Югов работает на Волге на строительстве ГЭС имени В. И. Ленина как очеркист и писатель. Его очерки со строительства печатались в «Известиях», «Комсомольской правде» и в местной печати. В 1953 году в издательстве «Советский писатель» вышла очерковая книга «Свет над Волгой». На основе всей этой многолетней работы сложился роман «На большой реке». Но было бы ошибкою полагать, что посвященная героическим людям, воплощающим великий ленинский план электрификации России, новая книга А. К. Югова «На большой реке» представляет собою летопись одной какой-либо великой стройки. Нет, это роман, со всеми его особенностями. А здесь мы должны признавать за художником извечное, неоспоримое право романиста на сгущения и перемещения, на сведение в одном типическом образе черт нескольких или даже многих лиц во имя художественного целого. В романе «На большой реке», естественно, отразились впечатления, наблюдения и образы, которыми обогатили писателя и другие великие стройки, другие рабочие коллективы.
В. С.
