Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)
14
Затем выступил Ваня Упоров.
– Иван Иванович наш, – с дружеской уважительной улыбкой и как бы даже с гордостью вполголоса перемолвились меж собой лощиногорцы, готовясь послушать, что он скажет.
А у этого «Ивана Ивановича», паренька рождения 1929 года, столько еще отроческого, что даже самая озабоченность, деловитость, которой проникнуто было его смуглое лицо с непокорным, никак не удававшимся «политическим зачесом», только усиливала впечатление старательной, ревностной юности.
Тайным предметом горести «Ивана Ивановича» и явным предметом дружеских подшучиваний над ним как раз и являлся этот неудавшийся «политический зачес». Черные жесткие волосы Вани Упорова никак не хотели лежать гладко зачёсанными до затылка. А ему почему-то втемяшилось, что у него лоб маленький, узкий, а следовательно – так казалось бедняге! – нечего и думать с этаким лбом и вообще с таким невзрачным лицом понравиться ей, той единственной, от одного вида которой уста немеют, а сердце перевертывается, играет, как козленок!
Вот и сейчас, когда он стоял на трибуне, его не покидало как бы некое стороннее ощущение, что волосы – их он накануне на ночь тщательно притиснул и туго завязал косынкой – снова стоят, проклятые, «козырьком» и придают ему смешной вид.
Ужасное чувство! А вот и Леночка Шагина сидит в третьем ряду, справа, и смотрит и слушает.
«А, все равно!» – как бы отмахнулся он и начал говорить, все больше и больше разгораясь.
Истина, о которой говорил он, была очень проста и ведома всем, и уж, конечно, в первую очередь тем, кто сидел в президиуме собрания: старым коммунистам, испытанным работникам политического просвещения.
Но юноша говорил об этой истине, пылая, иногда даже с запальчивостью, как будто опасаясь, что его не поймут или примутся оспаривать.
Он называл имена и фамилии. Многие из участников собрания знали и этих людей и прискорбные, а иногда и постыдные происшествия, закончившие их недолгий путь на строительстве, и потому старая, затверженная истина, о которой говорил с такой страстностью Упоров, раскрывалась в сознании слушателей какой-то новой, неожиданной стороной.
Молодой бульдозерист приводил примеры того, как всякий раз наиболее тяжкие промахи и прорывы в производственной работе выпадали на долю именно тех партийцев и комсомольцев, кто обывательствовал в деле партийной учебы.
Однажды он долго убеждал одного счетного работника, комсомольца, взяться, наконец, за изучение основ марксизма-ленинизма. Тот вначале отделывался отговорками и шуточками. Но вот однажды в минуту откровенности он как бы проникся серьезностью и со вздохом сказал: «Я понимаю, Ваня, без этого ж никуда!..»
– Я, конечно, обрадовался, – рассказывал в своем выступлении Упоров, – ну, думаю, донял, дошло!.. А он помолчал-помолчал и говорит: «Не будешь в кружке изучать марксизм, тогда мне и ходу никуда не дадут. Я ж понимаю!»
У таких вот работничков сплошь и рядом оказывались и приписка лишних рейсов – «туфта», и попойки с «полезными людьми», и работа с машиною «налево», и почти всегда семейно-бытовое разложение.
Вот о чем говорил сейчас Ваня Упоров, не стесняясь называть всем знакомые имена.
Аркадий Синицын, сидевший рядом с Леночкой Шагиной, не удержался и на этот раз от язвительной насмешки:
– Ну, Иван Иванович наш сел на своего любимого конька: «Материализм и эмпириокритицизм»! – проговорил он вполголоса. – Без этого у него и планировка отвала не пойдет!..
Леночка, ненаходчивая, легко смущаемая, не нашлась и здесь, что ответить на эти слова Аркадия. «Ну что бы сказать ему такое?..» – мучительно думала она, краснея. И вдруг среди полной тишины всего зала резко и легко поднялась со своего места и на глазах у всех пересела в другой ряд.
И этот ее импульсивный поступок оказался куда более сильным и страшным ответом, чем все, что только могла бы она придумать на словах.
На нее и на Синицына изумленно посмотрели.
Аркадий побагровел. Уж этого-то он никак не ожидал и едва ли не впервые в жизни растерялся. Свое давнее, но от всех таимое чувство к Леночке он, как зачастую бывает у таких людей в юности, предпочитал выражать остротами и шутками над нею и над Упоровым. Ревновал ли он ее к нему? Пожалуй, что и нет. Он привык ставить себя и по своим умственным достоинствам и по своим достижениям столь высоко над товарищами, что ревновать девушку к кому бы то ни было из них – это он счел бы унизительным для себя. Он убежден был, что как только ей, Леночке, станет понятно его чувство к ней, она и смотреть перестанет на Упорова. И вдруг этот ее резкий отпор, едва он позволил себе насмешку над Иваном!..
Вот когда до глубины души почувствовал он, что это значит: «уж лучше бы сквозь землю провалиться!»
А между тем Упоров заканчивал свою речь.
– Партия учит нас, товарищи, – страстно, убежденно выкрикнул он, – что если твои задачи, твой повседневный труд, пускай на каком угодно участке, не озарены перед тобою немеркнущим светом марксизма-ленинизма, то где бы то ни было, в любой области не спасут тебя твои специальные познания, и ты будешь как... слепой крот!..
Ему хлопали долго. Правобережные весело переглядывались между собою: «Иван Иванович» не подкачал!..
Особенно звучно аплодировал ему Журков. Он даже раскраснелся. Не переставая хлопать, он что-то говорил склонившемуся к нему помощнику по комсомольской работе. Тот кивал головой.
Когда Ваня Упоров, все еще бурно дышавший, взволнованный, проходил за стульями президиума, Журков оборотился назад, хотя ему при его толщине это было не так просто, без церемонии зацепил Ванюшу за рукав, привстал и крепко у всех на виду потряс ему руку.
15
Товарищам Вани Упорова неизвестны были те совсем особые причины, в силу которых парню до сих пор не удавалась его прическа: год назад, еще в деревне, он сильно опалил волосы на пожаре, и с тех пор они росли у него какие-то жесткие и неукладистые, стояли дыбом.
Упоровы в колхозе жили на отшибе – на окраине большого степного села. Мать, Федосья Анисимовна, вдовела уже пятый год. Ваня был младший сын. Работал слесарем в МТС. А старший, Федор, находился в армии, служил в летных частях. Федосья Анисимовна была примерной колхозницей и депутатом сельсовета, хотя грамоты была и небольшой.
Вдовство ее было честное, суровое, трудное. На селе ведь вся жизнь твоя как под стеклом. Чуть что – и осудят... Однако никто и никогда не молвил худого слова о Федосье Упоровой.
В старину таких вдов в народе звали «хрустальными».
Вся ее жизнь была в детях. «Сыны!» – с какой-то особой гордостью произносила она, показывая иной раз их снимки кому-либо из соседок.
У обоих ребят Упоровых, и у старшего и у младшего, с детства было какое-то неистовое влечение к технике, к двигателю, к машинам.
С некоторых пор с согласия матери стал Ваня Упоров копить деньги на покупку мотоцикла. Ради этого бросил даже курить, к чему уж было пристрастился.
То была его заветная мечта, особенно когда он прочел в журнале «Техника – молодежи» соблазнительное описание нового мотоцикла.
Уж и наслышалась же мудреных слов бедная Федосья Анисимовна, пока ее меньшой разучивал заглазно и запуск и управление еще не купленного мотоцикла!
– Кур-то, кур-то сколько передавишь в Горееве! – восклицала, добродушно смеясь, Федосья Анисимовна. – Ущербу (она произносила по-волжски: «ушшербу»), ущербу-то сколько будет общественному птицеводству; попадет нам от товарища Бороздина!
...Мотоцикл даже и в снах стал преследовать Ваню Упорова.
Однако деньги на покупку его что-то уж очень долго не могли накопиться. И тогда вдруг оказалось, что Буренушка у Федосьи Анисимовны вот-вот «заяловеет», перестанет доиться, а потому уж лучше ее продать – купить новую. Сказано – сделано. А потом оказалось, что не так-то уж и нужна им корова – ведь двое всего семья-то! – и Федосья Анисимовна «коровины» деньги отдала на покупку мотоцикла.
И Ваня был не в силах отклонить эту материнскую жертву.
Наконец в солнечный июльский день, в воскресенье, Ваня Упоров, внешне деловито-спокойный, слегка покрикивая на табунок болельщиков-ребятишек, бежавших за ним, вывел своего синего стального коня на «обкатку» – к высокой ветряной мельнице, в степь.
Он уже испытывал мотоцикл до этого, знал назубок все его бесчисленные тайны и все-таки даже сам не поверил, когда, толкнув мотоцикл вперед и вскочив в седло, он и впрямь запустил двигатель и с быстротой ринулся с места.
Рубашка пузырем вздулась за его спиной. Позади себя он услыхал звонкий многоголосый рев и гомон оравы малышей, кинувшихся вдогонку. Но вскоре они остались далеко позади, и теперь только слышались частый и все учащавшийся стукоток и треск мотоцикла да свист ветра в ушах.
Шарахались отары овец. Гремел ветер. Стремительно вырастали перед глазами откуда-то, из степи встречные люди и так же стремительно исчезали.
И тогда же Ваня решил, что как только он вполне освоит и обкатает мотоцикл, так непременно свозит Федосью Анисимовну не только в Староскольск, а даже и в областной город, за сто с лишним километров. «А вечером – уже и дома! Не поверит мама!..» – подумал он, улыбаясь и мчась.
А в душе у него все ликовало и пело. Степь текла и текла под его крылья.
А стальной конь его был чуток и послушен своему хозяину.
У ветряка его уже дожидались ребятишки.
И Ваня Упоров объявил детворе:
– Ну, вот что, ребятишки! Еще пообкатаю разок свою машину да освою с коляской, и тогда вас начну катать. Каждое воскресенье. Но только тех буду катать, кто хорошо учится. Не озорует. И еще кто куревом не станет баловаться. Слышите?
Обещание свое ребятам он выполнил в первое же воскресенье. Что же касается Федосьи Анисимовны, то она наотрез отказалась, попросила отсрочки.
– Уж ладно, Ванюша, в город ты меня прокатишь к будущей весне, – сказала она. – Знакомее будешь с машиной, а то, право, боязно. Всю жизнь я боялась этих мотоклов пуще всего на свете. Думаешь: несется, а сам уж и не видит, наверно, куда несется. И остановить нет сил.
Ваня только смеялся над этими страхами матери.
– С предрассудками пора кончать! – заметил он несколько сурово. Однако на это лето он все же освободил мать от дальней поездки на мотоцикле. Но уж, конечно, уговорил ее прокатиться не шибко – на второй скорости – до Верхнего Гореева, где как раз у нее случилось срочное дело.
Когда они возвращались оттуда, Ваня не постеснялся похвастаться.
– Что, мать, а? – говорил он. – Здорово? Оглянуться не успела, а вот уже и дома.
В доме Упоровых словно бы появилось капризное, нежное, требовательное существо, в котором, однако, хозяева души не чаяли.
Уж скоро и в сознании самой Федосьи Анисимовны мотоцикл сына занял обширное и прочное место. Сама не заметила, как узнала и генератор, и магнето, и прерыватель, и кардан, и коробку передач, и разные там рычаги и тяги, и тросы управления. Сначала сердясь, а потом уж и в помощь сыну стала подавать ему одно, другое из бесчисленных частей мотоцикла или из дорожного инструмента.
– Керн, поди, ищешь? – спросит она иной раз. – Да вот он.
Но не только в этом доме и в душе матери, а и в других домах и во множестве маленьких сердец стройный, похожий на поджарую гончую мотоцикл Вани Упорова захватил особое место.
В воскресенье во дворе Упоровых уже с самого утра толклись ребятишки. Иной раз Ваня еще спит, а они уже заглядывают в окна. Тщетно Федосья Анисимовна шикает на них.
Многие из них столь хорошо стали знать содержание его инструментального ящика, да, пожалуй, и сам двигатель, что иной раз, наблюдая за работой Вани и увидав, как в нетерпении он молча прищелкивает пальцами протянутой руки, какой-нибудь малыш уже мчался к ящику, опережая другого, и вкладывал в протянутую руку Упорова отвертку, ключ гаечный, масленку или что-либо еще.
И почти всегда то, что нужно.
И ему, в силу уж такого его склада, невольно пришло в голову, что хорошо бы кое-кого из комсомольцев тоже приохотить к мотоциклу. У него возникла мысль: сделать свой мотоцикл как бы средоточием и предметом изучения для молодежного технического кружка.
А болельщиков и среди подростков оказалось немало.
Вскоре стало слышно, что и в соседнем селе двое парней купили мотоциклы.
В это время и случился пожар.
Стоял ноябрь, студеный, с ветрами, бесснежный. Однажды ночью, часов около одиннадцати, когда Ваня уже спал, за ним пришли из мастерской МТС по срочному делу. МТС была неподалеку. Впросонках Ваня поспешно выхватил из рук матери ватник и выбежал.
В мастерской он быстро исполнил дело и уже попрощался с ребятами, как вдруг распахнулась дверь цеха, кто-то вбежал и выкрикнул страшно: «Иван!.. Упоров! Ваш двор горит!..» И выбежал вон.
Упоров помчался из переулка прямо к пожару.
– Мама где? – хрипло выкрикнул он, с трудом переводя дыхание.
– Ой, да там она, там, живая!.. – ответил кто-то.
Страшный треск пылающей соломы. Рев и шум пламени, охватившего уже весь дом. Вопли. Плач. Несколько парней стояли на крыше соседних домов и, принимая снизу ведра с водою, выхлестывали их ведро за ведром на бревенчатые стены и на соломенные крыши еще не успевших загореться строений.
По живой цепи подающих далеко к соседним колодцам расходился истошный крик:
– Воды-ы!.. Давайте еще воды!..
Иван Упоров едва узнал мать: в распахнутой шубе, простоволосая, со скатившейся на плечи шалью, она сидела на сундуке и стонала. Две женщины-соседки стояли возле нее, удерживали и говорили ей слова утешения.
Когда она увидела сына, то так и хлестнулась к нему на грудь и запричитала.
Уже для всех было ясно, что упоровский дом и надворные постройки не спасти. Надо было только думать о том, чтобы пожар не распространился на соседние дворы: дул ветер.
А дом все жарче и жарче занимался пламенем. Он пылал неравномерно. Местами языки пламени, словно лезвия желтой пилы, пропиливающей изнутри бревенчатую стену, только еще высовывались остриями наружу. Местами стены избы уже сплошь представяли собою малиновый, растрескавшийся, пламенеющий уголь.
Федосья Анисимовна, видно, крепилась еще, пока не иссякла у нее надежда, что отстоят хоть остатки дома. Но когда увидела она людей с баграми, она вдруг закачалась на сундуке и заголосила, как еще доселе кое-где голосят и причитают на Руси по умершему да на таких вот пожарах.
В это время кто-то вспомнил о мотоцикле Вани.
И как бывает это на пожарах, и тот, и другой, и третий стали ужасаться, что вот забыли, дескать, самое что ни на есть ценное у хозяев, а повытаскивали разную рухлядь...
А ведь и что было заскочить кому-либо в кладовую: там ведь он у него и стоит, мотоцикл-то. Ну, а теперь куда ж там сунуться!..
Хотя сенцы и кладовка еще не взялись, заскочить бы можно, да ведь этак можно и жизни лишиться!..
Вдруг возле дымившихся, уже затлевших косяков наружной двери мелькнула, черная на алом, чья-то тень. Человек, прихватывая лицо руками, ринулся внутрь объятого пламенем дома.
Это был Ваня Упоров.
Раздался крик ужаса в толпе. Кто-то сунулся было вслед за ним, но отпрянул от нестерпимого жара.
Послышался душераздирающий вопль матери:
– Ваня! Ой, да спасите вы его, спасите!..
Ее удержали. Лицо ее было страшно.
В этот самый миг Упоров вырвался из горящего дома, закрывая глаза ладонью. Волосы у него почти сгорели. Лицо почернело и было искажено болью.
Люди ахнули: мотоцикла не было с ним! Он вынес какой-то маленький сверток.
И тогда дядя его, Митрий, брат матери, высокий старик в разодранной на пожаре рубахе, сам едва не погибнувший в пламени, заорал на него:
– Да ты что, в уме или без ума?! У матери, у нас у всех за тебя, стервеца, в сердце кровь запеклася: думали, ну, погинул, сгорел!.. И ты это за такой тряпицей в огонь кинулся, на смерть, а?
И в гневе старик хотел выхватить гимнастерку из рук племянника и швырнуть ее в огонь.
– Не трожь, дядя Митрий! – крикнул он вне себя. – Не за тряпицей... – Он вывернул пришитый сысподу гимнастерки потайной карман и выхватил оттуда маленькую серенькую, с изображением Ленина, книжечку. – Вот!.. – хрипло вырвалось из его запекшихся губ. Он дышал жадно и часто, полуоткрыв рот. Казалось, он обжег легкие и теперь, нахватываясь студеного ноябрьского воздуха, хотел освежить их.
И в этот миг Федосья Анисимовна поднялась со своего сундука.
– Мама!.. – стоном вырвалось у Вани. Он еле на ногах стоял...
Одно-два мгновения, и в молчаливой, неизъяснимо-жалостной ласке пальцы матери нежно коснулись его опаленных огнем волос. Она распрямилась и словно бы всех выше ростом стала. Глаза ее расширились. Она охватила и прижала голову сына к груди. Поднятое к багровому, огненным бураном заполненному небу, лицо ее в ореоле седых, разметанных ветром пожара волос было прекрасно в этот миг болью и гордостью материнства.
16
Как-то в субботу, под вечер, академику Лебедеву позвонил с левого берега Журков. Начальник политотдела приглашал его посмотреть завтра футбол на местном стадионе.
Они договорились.
В этот вечер Лебедев встретил на улице возвращавшуюся из котлована Тайминскую. Он очень этой встрече обрадовался и приостановил Нину. Беседуя, он спросил, как ему завтра перебраться на левый берег:
– Где у них стоянка, у ваших «гондольеров»?
– А зачем вам «гондольеры»? – удивленно рассмеявшись, сказала Нина. – Ведь завтра воскресенье. Так вот ровно в шесть часов утра от плавучей пристани отходит наш гидростроевский катер «Гидростроитель».
Лебедев молчал.
Сколько ни шпорил сейчас он хваленое свое умение вести непринужденную, легкую беседу с кем угодно, ничего, решительно ничего не мог надумать.
Он только откашлялся молча и, кляня себя за это, как студент на зачете, понял, что сейчас погубил все: это его покашливание она, конечно, поймет так, что, дескать, он, старший, считает их беседу законченной, у него нечего больше ей сказать, и, конечно, уйдет.
Он угадал.
– Итак, значит, – деловито произнесла Нина, – завтра, в шесть утра, от пристани. Катером гораздо быстрее. Мы как раз едем завтра... Ну... – И она, взглянув на него своими строгими серыми глазами, уже протянула было руку для прощания.
Он взял ее руку, но не пожал и не отпустил.
– Позвольте, – растерянно пробормотал он, – боялся быть навязчивым. Позвольте... вы сказали, что и вы едете?
Она улыбнулась. Слегка потянула свою руку назад: кто-то проходил по другой стороне улицы. Он отпустил ее руку.
– Да, – сказала Нина, – я еду. Вася Орлов... Вы, наверное, помните его: высокий такой, блондин...
– Да, да.
– Ну, и еще несколько ребят. Мы каждое... почти каждое воскресенье ездим на левый берег: все-таки там город!.. Хотите с нами? – вдруг спросила она.
Он обрадованно согласился.
– А я не помешаю?
– Ну что вы!.. С вами же так интересно!
Он смущенно поклонился.
Они простились. А часов около пяти утра Нина Тайминская,
Василий Орлов, Леночка Шагина и еще Дементий Зверев, постоянный корреспондент областной газеты и начинающий писатель, зашли за академиком.
Леночка Шагина только провожала их до пристани, а потом должна была возвратиться. Нина и Орлов, и не спрашивая, знали почему: Ваня Упоров был в смене, значит ехать не мог, а если бы Леночка поехала с ними одна, это, пожалуй, среди юношей и девушек котлована было бы воспринято как «чепе» – чрезвычайное происшествие. Товарищи Леночки Шагиной и Вани Упорова давно уже знали, что эта чета неразлучна.
На Орлова заглядеться можно было сегодня. Поверх светло-серого костюма с белоснежным шелковым кашне на нем было стального цвета просторное пальто, сшитое безукоризненно. Светло-коричневые ботинки на толстенных белых каучуковых подошвах делали его еще выше ростом.
Однако юноша был что-то хмуроват сегодня.
Заметив это, Лебедев почувствовал, что здесь не без его вины. Не требовалось особой проницательности, чтобы увидеть, что между Василием Орловым и Ниной Тайминской не просто товарищеские отношения. И Лебедев осудил себя: «Навязался я к ним и вот мешаю!»
Был шестой час утра. Бледная латунная луна стояла над горами, застигнутая солнцем врасплох, а оно уже выкатывалось из-за утеса Богатыревой горы и удивительно быстро подымалось над Волгой – огромное, радостное, во все стороны брызжущее избытком своего светоносного тела.
До пристани предстояло пройти свыше трех километров, однако весь этот путь – сперва вдоль разлогой лощины, а далее на огиб огромной береговой сопки – был в этот ранний, бодрый час и отраден и светел. Шли неторопливо, гуляючи.
Нина шла рядом с Дмитрием Павловичем, слева, а по другую сторону от него – Дементий Зверев, корреспондент, сутуловатый и сухопарый юноша лет двадцати трех, курносый, с большими, внимательными глазами и с постоянно рассыпающимся чубом темных волос.
Он и Нина вели разговор с историком.
Тайминская сказала ему:
– Знаете, Дмитрий Павлович, вы так чудесно рассказываете об этих раскопках, и о новгородских, и о крымских, и о здешних, что даже мне, завзятому энергетику, и то захотелось заочником в археологический институт!
– Вот как? Ну что ж, очень и очень приятно!..
– Да и я бы не прочь, Дмитрий Павлович! – воскликнул Зверев. – Уж не открыть ли нам здесь и второй филиал – заочное отделение археологического института? – пошутил он.
Тут прозвучал грубоватый голос молодого экскаваторщика.
– Ну, от Василия Орлова заявления не ждите! – вызывающе сказал он.
Наступило неловкое молчание.
– Что так? – сдержанно спросил историк.
Орлов не замедлил с ответом. С пытливым беспокойством глянула на него Тайминская: знала, ох, как знала она этот орловский дерзкий, неподвижный, в пространство устремляемый взгляд! Василий готовил дерзость.
– А то, – сказал он, не глядя на академика, – что у вас, у археологов, у древних историков, счет – туда! – Он энергично ткнул перстом вниз, на землю. – «Двадцатый век до нашей эры... Тридцатый век до нашей эры!» – подчеркивая «до» и как бы передразнивая, заявил он. – И мне это ни к чему! У нас, у экскаваторщиков, счет – туда, – Орлов взмахнул рукою, показывая на вершину каменной сопки, – вверх!.. Мы на двадцать первый век, только не до, а после нашей эры, глядим!.. Вы на меня обидитесь, конечно, – закончил он. – Но я так считаю по своей малограмотности: уж слишком много народных средств расходуют на этих разных... скифских царей да на обрывки гнилые ихней... амуниции!
Лебедев нахмурился. Лицо у него потемнело. Его спутники шли затаив дыхание.
Вдруг академик улыбнулся, искоса метнул взгляд на Орлова и шутливо-сердито проворчал:
– Желаю вам, Василий... простите, не знаю, как вас по батюшке...
– Не суть важно, – проговорил, не глядя на него, Орлов.
– Ефремович он у нас, – добродушно ответил за него Зверев.
– Так вот: желаю вам, Василий Ефремович, такую прожить жизнь, чтобы и вашей амуницией через тысячу лет... заинтересовались, – сказал историк.
Нина и Зверев засмеялись. И даже сам Орлов не удержался: невольная улыбка прорвалась сквозь хмурость и осветила его лицо. Острый ответ, добрый отпор этот парень и в том случае способен был оценить, если даже сам на него нарывался. Однако признать себя побежденным Василий отнюдь не собирался, он только чуточку смягчил разговор.
– Вы, Дмитрий Павлович, не сердитесь, – сказал он. – Я ведь так, от простоты души... Но все-таки я вот что подумал, когда вы о раскопках этих в Крыму рассказывали... Ну, этого города древнего... как его?
Орлов досадливо прищелкнул пальцами, припоминая.
Академик подсказал ему:
– Раскопки Неаполя-Скифского, близ Симферополя?
– Вот-вот! Так я вот что подумал: тут наш, советский, живой Крым из развалин надо было восстанавливать, а не в развалинах скифских копаться!..
С этим можно было и повременить! Объект, говоря по-нашему, не первой очереди. Политической-то ценности тут кот наплакал, ежели это четвертый век до нашей эры!..
Прежде чем успел ответить историк, вмешался Зверев.
– Загибаешь, загибаешь, Васенька, уши вянут! – протяжным баском проговорил он и даже головой покачал. Это был среди молодежи Лощиногорска едва ли не единственный человек, от которого дерзковатый да и скорый на расправу Вася Орлов сносил подчас и самые резкие неодобрительные замечания.
Спецкор областной газеты был уже своим человеком среди строителей ГЭС. Его любили. Дементий Зверев сам года четыре тому назад работал слесарем на одном заводе в областном городе и в большую газету, в журналистику пришел через заводскую многотиражку. Его сообщения со строительных площадок Гидростроя всегда были точны, деловиты и хорошо написаны. Он не прочь был, если нужно, «взъерошить» начальство. Время от времени на страницах областной газеты, а иногда и гэсовской многотиражки появлялись суровые его заметки, изредка фельетоны по поводу упущений, головотяпства, а то и злоупотреблений того или иного из руководящих работников, и опровержений что-то не бывало. Он проявлял при этом столь глубокое знание вопроса, что и партийная организация в целом и отдельные ее звенья чутко прислушивались к выступлениям Зверева.
Зачастую с очередной заметки Дементия начиналась новая полоса рационализаторских исканий, осуществлялись новые мероприятия.
Целый ряд выступлений был подписан им совместно с рабочими-механизаторами, с десятниками, с прорабами.
Дементий Зверев раза два-три выступил и с рассказами в областной газете, в областном альманахе.
Он руководил при «Гидростроителе» кружком начинающих местных прозаиков, и это еще больше сблизило его с молодежью обоих берегов.
Орлов не обиделся. Он только с задором потребовал, чтобы Дементий опроверг его.
Однако возразил ему опять Дмитрий Павлович, и притом без всяких следов уязвленности, а только с горячностью человека, задетого в самом заветном.
– Нет, нет, я уж сам хотел бы возразить молодому человеку! – остановил он Зверева. – Вы и в этом ошибаетесь, Василий Ефремович, и ошибаетесь существенно! – обратился он к Орлову. – Археология, да и древняя и средневековая история вместе с нею и неразрывно, они, знаете ли, такою политикой оборачиваются, что... Да вот о том же: известно ли вам, например, что и наша советская археология в Крыму дала отпор немецко-фашистскому нашествию? Нет? Так послушайте.
И Лебедев коротко рассказал им, как раскопки советских археологов начисто ниспровергли так называемую готскую теорию фашистских археологов.
– А ведь во время оккупации Крыма фашистская пропаганда изо дня в день орала по радио и в печати о германских племенах на Северном Черноморье и в Крыму. И все это оказалось кучею лжи: пропагандой «геополитиков» господина Геббельса, не больше!.. А кто же, кто же на самом-то деле был издревле, еще за столетия до нашей эры коренным обладателем, аборигеном и Крыма и Черноморья?! – горячо выкрикнул академик, взмахивая своей суковатой толстой тростью, и внезапно остановился.
Остановились и спутники и молча смотрели на него.
– Мы! – с глубокой убежденностью ответил он сам на свой вопрос. – То есть древние предки наши, населявшие северные берега Черноморья! Ведь об этом же сами греческие историки свидетельствуют. И древние. И средневековья. Геродот. Арриан. Лев Диакон... Нуте-с? – почти заорал он, оборачиваясь к Василию.
Орлов стоял потупясь, и не то лукавая, не то угрюмая усмешка скривила ему губы.
– Учтем, профессор! – ответил он словами, в которых так и сквозила неприязнь.
Всем стало не по себе от его выходки.
И только одной Нине Тайминской было до конца ясно, словно бы она смотрела в распахнутое сердце Василия, отчего он так неладно и грубо повел себя с Лебедевым едва ли не с первой встречи.
Это была ревность.
Нина Тайминская и Василий Орлов любили друг друга. Их тоже считали женихом и невестой. Но это была чета совсем иная, чем Ваня Упоров и Леночка Шагина. У этих за все время их сдружения, пожалуй, никогда и самой пустячной размолвки не бывало. А у Нины и Василия редкая встреча обходилась без размолвки, грозившей перейти в окончательную ссору, в разрыв.
Странная, какая-то необычная была эта орловская ревность! А впрочем, он и сам впервые так ревновал.
Что греха таить! До встречи с Ниной и Василий Орлов смотрел на любовь с житейской упрощенностью.
Нину Тайминскую он заметил и попытался обнять в первую же их встречу на котловане. Отпор был таков, что Вася Орлов долгонько потирал покрасневшее ухо на глазах у своего помощника и дружка Семена Титова.
Оба смеялись.
– А знаешь, Семен, – своим простоватым говорком, по-уральски усекая слова, признался тогда же Орлов, – не надо было трогать ее: я ведь с первого взгляда, как поднялась она к нам на экскаватор, увидал: от этой добру не быть! А знаешь, рука как-то сама потянулась... Ну что ж! Отныне придется руки по швам.
Так вскоре оно и стало. И вот однажды один из водителей, парень здоровенный и не из робких, как-то подмигнул ему на пробегавшую вдоль котлована Нину Тайминскую и сказал:
– А хороша девка, этот электрик наш, Нинка!.. Подставочки что надо!..
Но взглядом в упор Василий Орлов тотчас же заставил его замолчать.
– Ну, вот так-то... – многозначительно произнес он.
И с тех пор Нина окружена была в котловане особым уважением. А над Орловым стороною шутили: «Ну, попал наш Васенька Орлов на прикол – видать, не сорвется!..»
А у него и срываться давно уже не было охоты. И впервые вместе с любовью пришла ревность.
Не ревновал он ее к тому, к чему обычно ревнуют. Вот в клубе Лощиногорска после какого-либо доклада или лекций, как всегда, танцы и, как всегда, до утра. Первый круг Орлов по заведенному у них обычаю пройдется с Ниной. А потом в читальне уткнется в шахматы, и уж не вытянет она его никак из-за шахматной доски. Первое время Нина сердилась. Несколько раз, когда он играл со своими, она похищала у него с шахматной доски какую-нибудь фигуру «в залог» и возвращала лишь в обмен на новый танец с ним. Он подчинялся. Но она видела, что он страдает от этой помехи в своей любимой игре, как страдал бы, конечно, всякий шахматист, ей стало жалко его, и она оставила его в покое. И Василий ничуть не ревновал, когда, оставляя его за шахматами, она почти без отдыха кружилась и ходила в танце то с тем, то с другим. А уж тут ли, кажется, не приревновать! Напротив, он даже сам иногда подводил к ней либо Семена Титова, либо кого-нибудь другого из товарищей с такой шутливой аттестацией: «Вот тебе, Нина, прославленный король вальсов. А я, уральский медведь, какой я танцор? Я уж вот по-стариковски, в шахматы!..»
Так оно и повелось.
Но зато горе было любому увлекательному лектору, о чем бы он ни читал – о расщеплении атома или о международном положении, – если только Ниночка Тайминская слишком горячо хлопала ему или по дороге домой, в итээровский городок, начинала хвалить лекцию. Дух противоречия немедленно овладевал Орловым, тут вдруг оказывалось, что лекция «так себе», а если Нина все-таки продолжала хвалить, то даже и «идиотская лекция»!
