Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 38 страниц)

47

Иное ожидало «щиты Орлова».

Вот и закончены были, наконец, все расчеты и чертежи. Принимая из рук Высоцкого дорогой ему свиток ватмана и кальки, Василий Орлов глянул парторгу в глаза и двумя руками стиснул в крепком рукопожатии его руку.

– Борис Пантелеич! – в глубоком волнении сказал он. – А! Да что там!.. – вырвалось у него. – Речи ли говорить тут? Все ведь вы понимаете!..

Он снова глянул парторгу в глаза. Тот раскрыл руки, и они обнялись.

– Ну, в час добрый! – сказал парторг.

Однако в ближайшие два дня Орлов никак не мог вырваться из котлована на левый берег, в главное управление.

Подвернулся чудесный случай. У главной прорабки он, пробегая, опознал одну из машин Рощина. «На ловца и зверь бежит!» – подумал, широко улыбаясь, экскаваторщик.

Но оказалось, что на «Победе» начальника приехал его секретарь – референт Семен Семенович Купчиков. Он спешил обратно, к парому.

Орлов остановил его возле машины, и после короткого разговора Купчиков с готовностью согласился «под своим присмотром», как изволил он выразиться, представить проект орловских щитов в центральный БРИЗ и одновременно доложить Рощину.

Василий радовался: и от котлована в эти горячие денечки не оторвался ни на миг и дело сделано. Купчиков ведь! И Орлову, как всем на стройке, было уже известно, что во всем окружении Рощина едва ли найдется лицо, более доверенное, чем Семен Семенович Купчиков. «Глаза и уши начальства!» – посмеиваясь и не совсем доброжелательно говорили о нем. «Ну, и пес с ним! А дело хорошее для нас провернем, – решил про себя Орлов. – А генерал знает, кому доверять. Видать, парень оперативный, смекалистый, в стройку врос!.. Завидуют, поди, черти!»

Все произошло так внезапно, что Василий не успел посоветоваться с парторгом. А в тот же день после ночной смены Борис Пантелеевич был послан по целому ряду заводов-поставщиков в качестве толкача. Ненавидя это занятие – толкачество, он все же принял командировку: дело требовало.

Прошло две недели. Купчиков молчал. Василий ощутил беспокойство. Главное, его щиты по мере углубления котлована становились все нужнее и нужнее.

Он позвонил референту.

– А-а!.. – послышался в трубку тонкий, отчужденный голос Семена Семеновича. – Помню, помню... Что ж вы волнуетесь? Если бы вы пошли обычным порядком, через свой БРИЗ, со всеми инстанциями, то, знаете, где бы сейчас были с вашим изобретением? Разве что в районном производственно-техническом отделе. Терпение, дорогой мой, терпение!

И слышно было, как Купчиков положил трубку.

Дома, в общежитии, Василия встретила Галина Доценко. В руке у нее была телеграмма, прочитанная, очевидно, уже не один раз. Галина так и бросилась к Орлову навстречу.

– Васечка!.. Ты послушай!..

Не до того ему было сейчас, но он уважал Галину.

– Прочитай, – мрачно сказал он.

Телеграмма была от Петра из Свердловска, с завода тяжелого машиностроения. Доценко сообщал, что скоро будет дома, что на заводе ему помогли, что возвращается он с целой партией «ковшей Доценко».

Орлов поздравил Галину с успехом. Он даже нашел силы принудить себя к шутке:

– Ну что ж, Галина... Ковш! Стало быть, посудина. Так ты, хозяюшка, смекай!.. И за столом чтобы у тебя ковши звенели... да не с водой!

– Уж будь спокоен! – приняла его шутку Галина.

Он прошел в свою комнату, и Галина Ивановна услыхала через полуоткрытую дверь, как, не раздеваясь, не снимая котлованских бутсов, он рухнул на кровать. Никогда прежде, даже после суточной работы на котловане, не бывало с ним так.

Она постучалась. Послышалось угрюмое: «Войдите!» Увидав, что это Галина, Орлов сделал попытку встать. Но Галина замахала на него рукой:

– Лежи, лежи!.. Я на минуточку. Ты что, не заболел ли?

– Нет... Здоров.

– Ну, известие какое-нибудь тяжелое получил? Чего ты такой?

Орлов хмуро усмехнулся:

– Никакого не получил. Вот это и худо.

– Что-нибудь со щитами твоими?

Молчание.

– Галиночка, не мучь! Расскажу как-нибудь после... А теперь не могу... Прости, но не могу...

Он приподнялся на кровати и умоляющим движением приложил ладонь к сердцу.

– Да что ты, Вася! Ты меня прости... за неуместное вмешательство. Но я думала, что могу тебе чем-нибудь помочь. Ну, отдыхай!

Она вышла невольно на цыпочках, как от больного ребенка. Но вскоре Галина услыхала, что он встал и направился к выходной двери.

Орлов шел снова позвонить Купчикову и выяснить, в каком положении в ЦБРИЗе дело с его щитами.

У старой березы, где пролегал путь в управление стройрайона, он столкнулся с главным инженером участка.

– А я к тебе! – сказал Черняев. У него был крайне расстроенный вид.

– На котловане что-нибудь стряслось? – обеспокоенно спросил Орлов.

– Да нет! Со щитами твоими крайняя неприятность.

– Отвергли? – спросил Орлов.

– Да нет!

И Черняев, негодуя, рассказал, что́ довелось узнать ему в главном управлении, у начальника материально-технического снабжения. Справлял там разные дела. Краем уха услыхал, как двое инженеров проектного бюро разговаривали о металлических щитах под экскаваторы. Насторожился. Хвалят!

– Ну, я, конечно, подбросил: «Да, – говорю, – Орлов – башковитый парень. Щиты его – вещь бесценная». – «А при чем, говорят, – здесь Орлов?» – «Как, – говорю, – при чем? Вы же о его щитах говорите! Я же слышал!» Они, понимаешь, ни в какую! Это, дескать, Шутейкина щиты. «Какого, к черту, Шутейкина, когда Орлова, и я сам принимал участие в их разработке?» – «А, – говорят, – понятно: вы сторона заинтересованная, а потому и не можете иметь беспристрастного суждения». Я загремел на них: «Как так?!» А они чуточку сбавили тон, однако стоят на своем: «И что вы удивляетесь? Почему именно Орлов, когда инженерная мысль бьется над этой проблемой чуть не на каждой стройке? Яблоки падают в разных садах!»

48

В эту ночь, часов около двенадцати, Галина Ивановна была разбужена грохотом и топотом на лестнице, ведущей на их площадку. Слышались мужские пьяные голоса.

«Неужели ребята напились? Вот безобразие!» – отметила она про себя, быстро оделась и распахнула дверь на площадку.

В гневе она отступила.

Двое незнакомых парней втаскивали пьяного Орлова.

– Гражданочка!.. Гражданочка! – хриплыми голосами закричали ей парни. – Не закрывайте!.. Нате вам вашего!.. Куда вам его положить?

Галина молча указала на дверь комнаты Орлова и, не оглядываясь на них, выбежала из квартиры, захлопнув дверь.

Отвращение и жалость мучили ее.

«Неужели все из-за Нины Тайминской?» – подумала она.

К ней, к Тайминской, она и направилась сейчас. Нина жила рядом.

В сумрачной задумчивости выслушала Тайминская ее рассказ о позорном поведении Василия, но ничего, ровнешенько ничего не сказала ни об их разрыве, ни о причинах его.

«Вот кремень девчонка, проклятая!.. – злясь, подумала Галина. – Как будто она и ни при чем! Натворила беды и молчком хочет отделаться!..»

Но расспрашивать, вламываться в чужую жизнь ей показалось недостойным, и она тоже замолчала.

Когда Галина стала прощаться, Нина вдруг порывисто удержала ее руку:

– Галя, останься... переночуй у меня!..

И уткнулась лицом в ее плечо. Галина Ивановна ощутила сквозь легкий шелк кофточки горячую капнувшую слезу.

Нина рассказала Галине обо всем. Да! Она любила, очень любила Орлова. И это было ее первое чувство. И она считала, что это ее будущий муж, и прощала ему многие его недостатки: и грубость временами, и самоуверенность, и дикую ревность. Думала, что все это пройдет. Ей всегда казалось, что он ее слушается и чуточку побаивается, потому что любит.

Галина перебила ее:

– Ниночка! Ну, а по правде: было у него основание приревновать тебя к Лебедеву?

Они разговаривали, лежа в постели. Свет был погашен. Нина молчала. Галина Ивановна мысленно пожалела о своем вопросе. Она слегка дотронулась до руки Нины и тихо произнесла:

– Не надо, Ниночка... Прости меня!..

– Нет, почему же... – И Нина повернулась к ней лицом, приподнялась на локте и стала говорить тихим и строгим голосом, как бы сама вслушиваясь в свое сердце.

– Видишь ли... Дмитрий Павлович, ты же знаешь это, и все у нас признавали, что он человек изумительной души, изумительного обаяния... Умный. Мужественный... Да! Я тебе откровенно скажу: теперь, когда он уехал, я не знаю, что отдала бы, только бы снова услыхать его голос... А теперь... ну, я говорю тебе прямо, что я тоскую по нем.

– Так, значит, ты Василия не... – вырвалось у Галины.

– Нет, любила! Но то́, что он сделал, чтобы отомстить мне, – за что, не знаю!.. – это... гнусность. И этого я ему никогда, никогда не прощу!.. Тогда, в тот вечер, как мы все вместе были в Староскольске, он назло мне провел ночь у той женщины, с которой встречался прежде...

– Орлов сам тебе признался в этом?

– Нет. Но мне сказал человек, которому можно верить: Сатановский... Да и по всему поведению Василия я чувствую, что это правда...

Помолчали.

– Вы что же, прервали с ним все отношения? – спросила Галина.

– Почему? – возразила Нина. – Нет. Но... ты понимаешь... А то, что с ним сейчас произошло, это ужас, – ведь он никогда раньше не пил! Это не от нашего с ним разрыва, нет! А у него изобретение присвоили – щиты, меня это в ярость приводит. – И Нина рассказала Галине о том, что узнала только сегодня от Черняева. – Ну как это у нас еще возможно?! Судить таких субъектов надо, показательным судом судить! Я завтра же буду с парторгом, с Высоцким, говорить об этом!

Рано утром Нина Тайминская побежала к Высоцкому. Он жил недалеко.

Высоцкий еще не вернулся.

Тогда Нина позвонила Журкову и попросила срочно принять ее.

49

– Ну? Что у тебя стряслось, доченька? – встретил ее Журков.

Нина рассказала.

– Купчиков замешался – добра не жди! – проговорил Журков.

Выйдя из-за рабочего стола, он забросил руки назад и стал прохаживаться. Гневно-брезгливая гримаса временами пробегала по его лицу.

– Уж этот мне кот в сапогах! – бормотал он. – Ну, погоди ж ты!..

Он снова сел в кресло, взял трубку и попросил соединить его с референтом начальника строительства.

– Товарищ Купчиков? – услыхала Нина. – Да, да, это я, Журков. Будьте любезны пожаловать ко мне, в политотдел. Да, да, сейчас.

По-видимому, Семен Семенович упирался, отговаривался. Журков повысил голос:

– Я знаю давно, что вы референт начальника строительства! Но с вами говорит начальник политотдела!.. Вот так. Да.

Он положил трубку.

– Сейчас будет здесь, – сказал он Тайминской. – А ты не уходи. Все выясним.

Постучав, бесшумно и гибко, какими-то семенящими шажками вошел Купчиков.

Никогда прежде не думала Нина, что человек может так вот упасть на спину перед сильнейшим, поднять, что называется, все четыре лапки кверху и стучать хвостиком о землю...

Тайминской стало душно.

Референт начальника не отрицал того, что около трех недель назад взял у Орлова чертежи щитов, что обещал их «продвинуть», а затем, как сказал он, заспешил, замотался и позабыл их в одной из прорабок участка.

Журков не на шутку встревожился.

– И они пропали? – задал он вопрос.

Купчиков в меру почтительно рассмеялся.

– Ну что-о вы!.. – пропел он.

– Где же они?

– В моем сейфе.

– Сходите и принесите.

– Слушаюсь!

– Постойте! – вернул его Журков. – Как объяснить, что на изобретении Орлова наросла вторая фамиилия?

Референт склонился и развел руками.

– Вы показывали кому-нибудь эти чертежи?

– Никому. Но вот какое тут может быть объяснение: я оставил сверток на правом берегу, а через неделю мне вернули его с одного из участков левого берега.

– Все ясно. Идите...

Через четверть часа Купчиков прислал в политотдел чертежи щитов Орлова.

Пробегая к своему кабинету, Купчиков увидал в приемной писателя Неелова. Референт так и кинулся к нему.

– Товарищ Неелов! Да что ж вы тут сидите?

– Пришел отметить творческую командировку.

– Так у меня же, у меня это проще всего сделать!.. Идемте, идемте! Боже мой! Давно вы сидите? Как же так?..

И, подхваченный под локоть, Неелов прошествовал в комнату референта.

Многие из посетителей не без зависти на него посмотрели.

– Что-то не пожилось вам у нас, – сказал секретарь-референт. – Впрочем, знаю, знаю... Увы! Наш начальник политотдела не всегда понимает, кто стоит перед ним...

– Да-а, знаете ли... стиль у этого человека явно не тот.

– А вы – Москва, – с нажимом проговорил Купчиков.

– Будьте спокойны. У меня в Москве состоится кое с кем откровенный разговор.

– Сделаете хорошее дело.

Лампочка в пепельнице, вспыхнувшая перед глазами референта, позвала его к начальнику.

Эта лампочка-сигнал была усовершенствованием самого Семена Семеновича: звонок он считал для себя унизительным.

А так посетители даже не догадывались, почему товарищ Купчиков вдруг встал и пошел в кабинет «самого» – Рощина. По-видимому, он вхож туда в любое время. Сила!

– Куда вы, к черту, запропастились?! – рыкнул на него свирепо Рощин.

Купчиков сжал губы, выпрямился:

– Меня срочно вызвал к себе начальник политотдела.

Рощин посопел, побарабанил пальцами и сказал добродушно-ворчливо:

– Нашел время... Ну, что там у вас? – Он протянул руку за бумажкой, которую почтительно и с достоинством держал Купчиков.

Тот с легким поклоном положил ее на стекло стола.

– Что-о? – с грозным недоумением прогудел Рощин. – Заявление об уходе? Знаете, Семен Семенович, я считал вас человеком умным и... порядочным. Да, да, не обижайтесь. Потому что в такие дни и с такой стройки бежать непорядочно. Что за манифестация? Чем вы недовольны?

– Я вынужден! – пощелкивая ногтями и потупясь, отвечал референт.

– Давайте без дураков, – резко сказал на это Рощин. – Я не любитель психологические загадки разгадывать. И некогда.

И Семен Семенович рассказал ему историю с затерянными чертежами щитов, о вызове к Журкову и обо всем, что произошло в кабинете начальника политотдела.

– Я виноват, – закончил он, – и готов понести любое наказание. Но в ту минуту, когда этот экскаваторщик почти насильно сунул мне свои чертежи, я даже не отдал себе отчета: что, зачем? У меня тогда от вас было очень срочное поручение, вы помните?.. Виноват и готов понести наказание. Но так третировать меня! Кричать на меня в присутствии постороннего! Ведь все-таки я ваш личный референт, а он...

И Семен Семенович заплакал.

Рощин едва сдерживал гнев. Не доверяя своему голосу, он молча, жестом руки отослал Купчикова.

И еще не закрылась за ним дверь, как рука Рощина схватилась за трубку телефона. В кабинете Журкова раздался звонок.

50

Измученный путешествием по району, промокший под почти не перестающим осенним ливнем, Бороздин со своим шофером Мишей темной ночью подъезжал к Староскольску.

Все наддавая и наддавая, упруго шел дождь, стучал по брезентовому верху риковского «козлика». Дороги размыло. В степи съезжали на целину. Но когда дорога вступила в просеку нагорного бора и некуда стало сворачивать с колдобин размокшего суглинка, то и совсем намаялись. А уж они ли, кажется, не бывали в передрягах!

– Да-а, Миша-а!.. – прокряхтел Бороздин, кидаемый то в один бок машины, то в другой. – Это еще счастье наше, что нам посулили, да не дали обкомовскую «Победу»: погинули бы мы с тобой на «Победе». А «козлик», он всюду проскочит.

Миша, шофер исполкома, только причмокнул в знак сожаления:

– Нет, Максим Петрович, не погинули бы и на «Победе». А оно бы, по вашей должности, солиднее.

Председатель исполкома вздохнул.

– Не заслужил, Миша. Осень у нас больно худая вышла. И семян не собрали. Ты слыхал, облисполком опять ходатайствует перед правительством о льготе по хлебопоставкам...

– Слыхал.

– Ну вот. Хватит с нас и «козлика».

– А мы тут при чем? Мы осадками не распоряжаемся! – возмутился Миша.

Бороздин промолчал.

Сквозь мутный полог дождя, едва пробиваемый светом фар, засверкали в черной котловине жирные огни Староскольска.

Подъехали бесшумно к воротам. Взлаяла собака и, узнав своих, смолкла. Миша дал гудок. Выбежала Наталья Васильевна, открыла калитку.

– Ох, бедные вы, бедные, вымокли до нитки! – сказала она, целуя мужа в щеку.

Бороздин ответил шуткой.

– А ты, мать, самоварчик нам... да чайничек поставь на конфорочку... да впредь по стопочке светленькой поднеси, рыжички-то ведь засолила! Вот мы и отойдем. Светланка не приехала? – спросил он, подымаясь на крылечко.

– Нет. Письмо получили: еще на месяц оставляют их... Как тоскливо без нее!

По голосу жены Максим Петрович и в темноте безошибочно определил, что близко слезы. Он решил резко перебить настроение жены.

– А это что? – спросил он с напускной строгостью и указал на яркий свет, бьющий сквозь ставни из комнаты девочек. – Стрекоза все еще не спит? Ведь одиннадцать часов скоро! Непорядок. Доктор сколько раз говорил: сон, сон для нее важнее всех лекарств.

– Да-а! – ноющим голосом оправдывалась Наталья Васильевна. – Поди-ка ты уложи ее, если она отца ждет.

Бороздин тихонько вошел в комнату девочек. Наташка сидела спиною к нему и писала письмо. Взвизгнув, она бросила перо на тетрадку, обернулась, вскочила на стул и обвила худенькими ручонками шею отца.

– Что же ты не спишь? – спрашивает Максим Петрович.

Наташка сидит у него поперек колен, свеся ножки в тапочках, и ласково трогает ухо отца.

– Я не спала, потому что Светлане письмо писала. А ты знаешь новость?

– Нет, Наташенька.

– Красное знамя опять у Светланы!.. – с победным видом возвещает Наташка.

Отец не вдруг-то сообразил, какое знамя.

– Ну? – поторапливает она его недогадливость. – Светланин берег обратно Красное знамя отвоевал!

Она ширит глазенки.

Максим Петрович стиснул ее, прижал к сердцу:

– Суха-арик ты мой!..

Наталья Васильевна позвала их к чаю.

У Бороздина привычка: когда иззябнет, отогреваться горячим крепким чайком, пить его вволю, до пота и притом с блюдечка, с пятерни.

Так он и пьет сейчас. Ворот рубахи расстегнут.

– Ох, мать, – говорит он, – добро! И умирать не надо!..

Громкий стук в наружную дверь в сенцах.

Бороздин поставил на стол недопитое блюдечко. Наташка бросилась открывать:

Мать удержала ее:

– Да сиди ты, сиди!..

Встает сама. Лицо у нее жалобное, досадливое.

– Не дадут человеку отдохнуть!

Стук повторяется, на этот раз требовательно, нетерпеливо.

– Сейчас! – кричит хозяйка. – Пожар, что ли? Господи, двери разобьют!

Она выбегает в сенцы.

– Кто? – слышится Бороздину и Наташке тревожный, вдруг потончавший голос матери.

– К Бороздину, – доносится угрюмый ответ.

Слышно, как звякнул вскинувшийся крючок. Кто-то вступил в сенцы. Топот сапог. Вскрик матери: «Ох!..»

Бороздин выскакивает из-за стола.

– Да кто это там?

Но не нужно бежать им навстречу: они уже перешагнули порог кухни. Их трое. Двое в кожаных тужурках, в фуражках кожаных, в сапогах – в непогодь это лучше всего. У одного тужурка оттопырена кобурою нагана.

Третий – солдат. С винтовкой. Он сразу же стал у дверей, чтобы никто не мог выйти.

Наташка в испуге приникла к отцу. Она так привыкла, что ее папка всех старше в городе и все ему повинуются.

Отец успокаивает ее и тихонько толкает к Наталье Васильевне. Та обнимает девочку, прижимает к себе.

– Вы гражданин Бороздин, Максим Петрович? – спрашивает старшой.

Бороздин чуточку промедлил с ответом, усмехается: с этим товарищем они встречались не раз на партийных собраниях.

– Вы ж меня знаете, – тихо говорит он.

– Гражданин! – повышает человек голос, делая его четким и злым. – Извольте отвечать на вопросы, а не пускаться в разглагольствования!

Бороздин уже вполне владеет собой. Молча протягивает он руку за ордером.

Старшой достает бумажку из полевой сумки, вручает. Бороздин бегло прочитывает.

– Ну что ж! – говорит он с паузами. – Пожалуйста!..

– Которая комната ваша? – спрашивает все тот же.

– До сих пор я считал, что здесь все комнаты мои.

У старшого кривится и вздрагивает щеточка коротко подстриженного уса, однако он воздерживается на сей раз от гневных замечаний.

– Пройдемте! – говорит он, приглашая Бороздина. – Эта гражданка с девочкой останутся здесь.

Они втроем уходят в комнаты. Слышно, как захлопывается дверь.

Обыск длится более часа. Глухо доносятся голоса. Что-то спрашивают Бороздина, что-то он отвечает им. И опять молчание. Только шаги слышны...

Наконец выходят. Отец тоже с ними.

Бороздин торопится закончить прощание. Ему хочется сохранить в этот миг полное самообладание.

– Ничего, ничего, Наташенька! – говорит он, ощупывая ее голову, как слепой. – Я скоро вернусь... Слушайся маму!

Затем оборачивается к жене:

– Наташа, не плачь! Побереги девочек! Выяснится все, выяснится! Вернусь... Не бессудная земля!.. Вернусь! Ну, а если... так что ж, бор по сосне не плачет!.. Ну!.. – И он отворачивается к двери и обеими руками словно бы отталкивает жену и ребенка.

Распахивается дверь. Шумит дождь.