Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 38 страниц)
13
Правый берег – косматые, шатровые горы. Их тесно поставленный ряд выгнулся исполинским охватом.
Левый берег – крутой, осыпистый яр, отороченный сосною. От стрежня реки он тоже кажется огромной объемлющей дугой.
В золотистой дымке мреет на нем, как раз супротив столицы правого берега – Лощиногорска, вынесенный со дна будущего моря новый город левобережья – сверстник малышей, что играют в его детских садах.
Волга далеко отошла здесь от левого берега. Даже с самой высокой точки яра не увидеть реки: ее оттеснила, отжала к правому берегу многоверстная, упертая концами в левый берег подкова защитной перемычки. Она ограждает до поры до времени строительный котлован и верхних шлюзов и железобетонной водосбросной плотины. Мало этого! Стоит межень сухой, без осадков осени, и простершаяся вне вала перемычки многокилометровая низина поймы, поросшей кустарником, тоже не взялась водой и отдаляет Волгу от коренного берега.
Если смотреть от левобережного яра к стрежню реки, то видно, как высятся бетонные громады-бастионы еще не достроенных верхних шлюзов. Стальные джунгли еще не забетонированных стержней издали своими геометрическими сгущениями уже дают, однако, глазу полное представление архитектурных объемов.
Далее высятся: длиною сверх километра стальной мост бетоновозной эстакады и рядом с нею железобетонная водосбросная плотина с ее могучими бычками и бесконечной чередою обширных пролетов.
А еще далее к Волге пролег почти трехкилометровый и чудовищной – полуверстной у основания – толщины белопесчаный вал земляной плотины, вал, который строит сама вода, издалека гонимая жерлами гигантских пульповодов, осаждая и осаждая несомый ею густой песок.
Обрывистая, высокая, взмывшая козырьком оконечность песчаной плотины тому, кто глянет на нее с поймы, вдоль Волги, покажется белым утесом. И покажется, что этот песчаный утес за малым не сомкнулся с темными утесами того берега. Да уж не перекрыта ли Волга? О нет, еще далек этот миг! Но великая река словно чует, что человек, успевший исподволь отнять у нее всю левую половину русла, отбросивший, притиснувший ее к утесам и к защитной дамбе правого берега, готовится к последнему броску. И негодует Волга! Пусть оставленная для нее теснина правого прорана всего каких-то триста пятьдесят метров, но разве от этого она перестала быть Волгой? Нет, она еще покажет себя! Только что могуче раздавшаяся перед тем, необозримо разлившаяся на привольных плесах, тут, против гор, она принуждена вдруг стремительно прошвырнуть всю свою водную толщу, всю свою извечную мощь сквозь это ущелье.
И Волга оборачивается здесь Тереком. Она ревет и бушует. Еще никто и никогда не видал тебя такой, Волга!..
Когда к этой бешено несущейся стремнине с верховья, по течению начинает близиться пароход или же караван барж, плотов, то быстрина еще где-где подхватывает их и начинает наддавать ходу, так что с берега невольно кажется, что капитаны поторапливаются. Да и впрямь пора поторапливаться: уж недолго судам остается ходить руслом Волги – со дня на день ждут окончательного запрета. На весь остаток навигации судоходству оставлены одни лишь ворота: временный канал и нижние шлюзы.
И денно и нощно и правый и левый берега готовятся к последнему удару.
Но ни на миг не задремлет и Волга. Оттиснутая к правому берегу, ринув всю свою мощь в проран, река бьет и напирает в толщу правобережной дамбы. И вот уже несутся в «штаб перекрытия» тревожные сигналы о грозных трещинах, оседаниях и оползнях. О! Это же будет поистине катастрофа, позорная, страшная, если в самый канун окончательного перекрытия Волги правобережная дамба вместе с горою припасенного на ней камня и стойбищами тетраэдров рухнет в воду! Страшно и подумать, но тогда, прорвавшись, Волга ударит с фланга, с тыла и по всему большому котловану – ударит по эстакаде и зданию самой ГЭС!
Довольно дразнить и ярить Волгу! Довольно сжимать ей русло и все оттеснять и оттеснять ее к правому берегу. «Бой» реки, решает Рощин с гидрологами, и без того опасен для правобережной дамбы. Центральная приемочная комиссия – ЦПК – бьет тревогу. Рошин отдает приказ: прекратить наращивание левобережного банкета! А главное – всемерно усилить, удесятерить подготовку к перекрытию! Становится опасен каждый день промедления. Еще хорошо, что первая половина октября стояла без дождя, сухая. Но это, как говорится, повезло: «расход реки» оказался вдвое меньше, чем они ждали. А ну, начнись завтра осенние проливные дожди без просвета, Волга вздуется паводком – не подступись! Не дай бог схватиться с ней в эту пору! А что будет в котловане, если поползут размокшие от дождей, скользко-липкие, как мыло, тяжелые глины?!
Спешить надо, спешить и спешить!
14
Горы правого берега и крутой, желтеющий в дымке яр левого берега кажутся краями одного огромного котлована, дно которого – низина поймы.
И кажется, ну совсем, совсем близко по прямой эти края. Но как познается огромность расстояний на этом низинном плоском острове, когда машина бежит и бежит по нему, а всё против одной и той же горы, и всё еще не видать Волги – словно бы мурашек ползет!
Среди чахлого кустарника поймы на многие километры тянутся стальные, метрового поперечника, трубы пульповодов. Отсюда и не видать, где, в каком затоне колышется тот сверхмощный плавучий земснаряд, что гонит по этим трубам мутную пульпу – густую водную взвесь песка. А с какой чудовищной силой он ее гонит, об этом говорит звонкое щелканье и чирканье увлекаемых пульпою галек и камешков внутри этих труб: словно пули ударяют о сталь!
Эти пульповоды, пролегшие по острову – где прямо на земле, а где поднятые на высокие мостки, – служат для пешеходов низины как бы стальным тротуаром. Широкая спина пульповода даже поистерта подошвами и лоснится: словно тропка проторена по стальному хребту.
Но в обычные дни редко маячит на этой трубе пешеход. Сегодня же люди разорванной на цепочки чередою идут и идут по трубе пульповода, и все в одном направлении – к середине острова. В отдалении, против светлого неба, они кажутся не больше, чем куклы.
Весь этот народ прослышал об испытании «катюш».
Поодаль по кочковатой, пыльной дороге несутся одна за другой грузовые и легковые машины. И они мчатся туда же, к середине острова.
Вот потрепанный, но по-прежнему вездеходный, с черным фанерным кузовом, делающим его похожим на старинный возок, несется редакционный «козлик» многотиражки.
В глубине кузова, рядом с Бороздиным, – Дементий Зверев, «собкор многотиражки», как с гордостью именует он себя.
Проколыхалась «Победа» начальника строительства. С ним – Купчиков и Кусищев, заместитель Рощина по речному флоту.
А вот и пресловутый «мерседес» главного инженера Николая Карловича Андриевского. Дорога низиной, надо прямо сказать, не для этой роскошной машины. Но Игорь Андриевский, как всегда, ведет ее безупречно.
Это молодой человек, несколько тяжеловатой, итальянской красоты лица. У него крупный, но изящно очерченный нос, иссиня-черные волосы, гладко и, должно быть, с помощью какой-то помады прилизанные на косой пробор. Черные, с пушистыми ресницами глаза. Впрочем, сейчас они прикрыты угластыми очками-«консервами».
Отец – рядом с ним. Он что-то сказал сыну, и «мерседес», отъехав в сторону, плавно остановился.
Первым вышел старик Андриевский.
Это седой высокий человек лет шестидесяти. Он держится бодро, даже щеголевато. Его наряд необычен для человека таких годов и всегда вызывает переглядку среди рабочих.
На старом Андриевском такой же, как на сыне, суконный синий берет, ковбойка, шаровары, заправленные в сапоги, распахнутый пыльник.
Лицо очень длинное, бритое. Взгляд усталый и с таким выражением, как будто он вот-вот готовится сказать вам: «Я это уже слыхал. Нельзя ли покороче?»
Носогубные складки выражены у него резко и напоминают две портьеры. Над ними нависает крупный бульбастый нос. Тонкие, язвительно сжатые губы.
У самых опытных, старых и уверенных в своих знаниях и в своей ценности инженеров, когда он вызывает их для объяснений, начинают дрожать пальцы рук. А между тем Николай Карлович никогда не кричит на провинившегося строителя, он только холодно ироничен, слушает объяснения устало, иногда поморщится, как от зубной боли, или же вполголоса скажет: «Покороче».
Следом за Андриевским из «мерседеса» вышел Ананий Савелович Сатановский. Он был все такой же до лоска упитанный, крепкий и румяный.
Остановившись возле Игоря, запиравшего машину, он дружески похлопал по плечу:
– Чудесно, Игорек, а? – сказал он.
– Что чудесно? – спросил Игорь.
– Воздух, воздух чудесный, душа моя. Его прямо-таки пить хочется!
И Сатановский глубоко вздохнул и до хруста развернул плечи.
Игорь слегка покривил рот.
– Ну, что касается «пить», то предпочитаю что-нибудь покрепче! – отозвался он.
Отец услыхал.
– Игорь, Игорь! – укоризненно сказал он. – Не идет тебе эта бравада!
Сын смутился.
За него ответил Сатановский:
– Полноте, Николай Карлович! Это же шутка. Игорь у нас – красная девица!
– И шутить так не нужно! – возразил отец. – К чему? – Улыбнувшись, он покосился на Сатановского, сверкнул из-под седых бровей притворно-сердитым взглядом. – А вам, дорогой ментор моего повесы, боюсь, Августа Петровна может в один прекрасный день выразить недоверие.
Сатановский смиренно приложил обе руки к груди.
Непринужденность, даже кроткость, с которой он на виду у всех обходился с самим грозным и замкнутым Андриевским, удивляла многих. Ведь в конце концов что такое этот Сатановский? Рядовой, хотя, быть может, и способный геодезист, только и всего! И вдруг такая дружба с Андриевским, этим старым гордецом, знающим себе цену, с одним из классиков проектирования гидростанций, чей дом к тому же почти недосягаемо недоступен для любого из инженеров строительства.
Впрочем, когда заходил разговор об этом, то нередко слышалось объяснение самое простое: «Через сынка, чего там! Неразлучная пара. Каждое воскресенье дуют на «мерседесе» в Средневолжск!»
Другие допускали намеки более злостные: «Мадам тоже благоволит к нему. А как же!» – «Брось! – возражали ему. – За пятьдесят женщине. Да и слыхать – строга».
Уж если бы водились такого рода грешки за Августой Петровной Андриевской, то об этом знали бы давно и на левом и на правом берегах, ибо все итээровские жены супругу главного инженера открыто ненавидели.
Ненавистной была ее высокомерная отчужденность. Ненавистен был английский язык, нередко слышавшийся на веранде или в саду их коттеджа. Беспощадно осуждали и самый этот коттедж – за его роскошную отделку, за его обширность, в то время как семейные инженеры жили иной раз разлученные с семьей, ютились на койке в общежитии. Притчей во языцех были и цветник и парник, которые с помощью двух домработниц вел престарелый отец «мадам», прозванный соседями за одну свою злую привычку «С добрым утром». Между прочим, старик специально выращивал для дочери брюссельскую капусту. Говорили, будто Андриевская сказала кому-то: «Не представляю, как можно жить без брюссельской капусты!» Смеялись в женских пересудах над ее привычкой говорить: «Мой кофе», «Мы, старые петербуржцы». Словом, весь уклад жизни Андриевских был ненавистен для многих, и все ж таки самые зоркие на чужое глаза, самые злые языки не могли ничем поживиться здесь из области «альковных тайн».
Семейная жизнь Андриевских была признана безупречной. И оставалось лишь проезжаться на счет того, что жена главного инженера до сих пор молодится, и высмеивать ее чрезмерно прямую осанку и ее надменно красивое, но уже немолодое, измученное косметикой лицо.
15
Из остановившейся «Победы» выскочил Семен Семенович Купчиков. Отпахнул дверцу. Низко нагибаясь, громоздко вылез Марьин. За ним – Рощин.
День был теплый. Солнце светило ярко. Не похоже было на осень.
Рощин поднял руку к небу.
– Милуют нас небеса! – мрачновато усмехаясь, прогудел он. – Спасают от скамьи подсудимых!
И, угрюмо сопя, пошел, угрузая в песках, не оглядываясь.
Рощин сильно подался за эти годы, постарел. Уж не похож был он на того красавца генерала с громким, радушным хохотом и грубоватыми шутками, каким его знали в первый, да, пожалуй, еще и во второй год строительства: всем видом своим и изредка угрюмой, молчаливой поглядкой начальник строительства стал напоминать временами затравленного вепря.
Марьин не пошел за ним, а остановился, оглядывая низину острова.
Купчиков догнал генерала.
– Прогноз на весь октябрь тоже благоприятный, – улыбаясь, придерживая на бегу очки, тонким голосом сказал он, засматривая в лицо начальника.
Погруженный в раздумье, а быть может, и привыкнув, что реплики-справки референта можно оставлять и без ответа, Рощин промолчал.
К месту испытания они шли напрямик – песками низины, и на их пути то и дело встречались заросли жестких осенних трав и усеянного множеством ярко-красных ягод шиповника. Семен Семенович самоотверженно пролагал дорогу, и его галифе было унизано прицепившимися репьями.
Необычного вида сооружение предстало их глазам. Это был мост над сушей, вернее – отрезок моста, высокий, прочный, с могучим бревенчатым накатом и настилом. Он возвышался над землею примерно на высоту дома. На него был отлогий въезд, но спуска не было: в конце моста поставлены глухие, прочные перила, так же как с боков. Полотно моста шириною метров двадцать: самосвал, сбросив бетонную пирамиду на песок, должен развернуться и уйти обратно по левой половине настила.
Подъемный подвижной кран – расторопный и оборотистый «Воронежец» – стоял наготове поодаль.
Народу было множество. Вереница зрителей стояла на трубе пульповода, придерживая друг друга. Другие разбились кучками. Стояли говор и гомон.
В свежем воздухе осени как-то по-особенному резок запах табачного дымка.
Между плотниками, любовавшимися творением рук своих, шел, как видно, большой разговор о большом.
– А что, – сказал один. – Сам Петр Великий пытал копать Волго-Дон, да нет, ничего не вышло: техника не та. Все равно что ложкой море черпать!
– Куда! – согласился с ним другой. – Ну, и кадров тоже у Петра не было!
Все больше и больше прибывало машин. Целый гараж под открытым небом!
Рощина заметили издали.
– Рощин, Рощин идет, сейчас начнется!
Начальник строительства громко приветствовал всех, раскланивался направо и налево, жал руки. Он заметно повеселел.
Подъехал, тяжело переваливаясь в песках, автобус главного управления. Из него высыпали сотрудники.
Рощин с пригорка внимательно всматривался в толпу. Он явно кого-то ждал.
– А где же корпус печати?– спросил он, наконец, Купчикова. Это выражение – «корпус печати», сперва принятое на строительстве как шутливое, вскоре привилось всерьез.
Купчиков растерянно промолчал. Вытягивая шею, он тоже обежал взглядом толпу.
Вдруг радость прояснила его лицо.
– Как, Леонид Иванович? – будто недоумевая, сказал он. – Вот прибыл писатель Неелов с женой... А вот корреспондент ТАСС...
В самом деле, из только что остановившейся «Победы» вышел и помог выйти жене Неелов.
Приподняв шляпу, он приветствовал Рощина и Андриевского. Они радушно отвечали ему. Начальник строительства даже помахал рукой. В конце концов Анатолий Неелов был самый крупный, наиболее известный из всех писателей, что перебывали на строительстве за все эти годы. Немногие читали его книгу, но почти все слыхали о ней. Роман «Люди и табуны» издан был еще в тридцатых годах, поднят, как говорится, на щит услужливыми приятелями-критиками, один из которых так и говорил: «Неелов? Но ведь я ж ему сделал прессу». Книга переиздавалась без конца и в московских и в областных издательствах, отрывки из нее читались по радио. Делались радиопостановки. По роману Неелова была написана пьеса и поставлен фильм. Киоски и книжные лавки изнемогали от новых и новых изданий книжки «Люди и табуны».
– Неелов? – говорил иной раз кто-нибудь из гэсовцев. – А! Знаю: «Люди и табуны». Известный писатель. Да что-то почил на лаврах, ничего больше не пишет...
Впрочем, многим на строительстве, а в том числе и литкружковцам многотиражки, было давно известно, что Анатолий Неелов задумал трехтомную эпопею, посвященную их гидроузлу.
Поздоровавшись за руку с Рощиным, Андриевским и Купчиковым, супруги остались на «холме руководства».
Следом за ними подошел постоянный спецкор ТАСС на строительстве Терентьев, круглолицый, полный, в сильно увеличивающих очках, отчего глаза у него казались испуганными.
Затем на своих персональных машинах прибыли областные корреспонденты «Правды» и «Известий». Рощин недоуменно спросил Терентьева:
– А где ж остальные корреспонденты: «Труд», «Комсомольская правда», «Строительная газета»? И от журналов? То надоедали звонками: «Когда?» А тут – нате вам! Что случилось?
Лицо у Терентьева мрачное и взволнованное. Видно было, что он решился на что-то.
Купчиков, стоявший позади Рощина, отчаянно потряс головой, делая знак Терентьеву: не говорить.
Но уже было поздно!
– Леонид Иванович! – сказал корреспондент. – Какая-то нехорошая история вышла с остальными товарищами. Как всегда, подошел автобус к зданию управления. Как всегда, наши ребята усаживаются в него. Вдруг выбегает ваш секретарь-референт и решительно предлагает всем оставить автобус. «Что? Почему?» – «Автобус подан только для своих!..» Ну, что ж было делать? Пришлось подчиниться. Служащие управления приехали, а корреспонденты остались. Будут, очевидно, добираться кто как. У меня, к сожалению, «Москвич» был уже заполнен до отказа. Так что я никого подбросить не мог... Вот что получилось. Товарищи будут вам жаловаться.
У Семена Семеновича дрожали щеки.
Лицо начальника строительства потемнело.
– Что же это значит? – тихо грозным голосом спросил он, не оборачиваясь к референту. Впрочем, и надобности в этом не было никакой, потому что облившийся холодным потом Семен Семенович уже стоял перед лицом начальства.
– Леонид Иванович, – заговорил он срывающимся голосом, – я опирался на ваше личное распоряжение: предоставить рейсовый автобус тем инженерам и сотрудникам, которым надлежит быть на сегодняшнем испытании. Что же я мог сделать?
Рощин, привыкший управлять своим гневом, лишь презрительно отдувался. Да его и стесняло присутствие посторонних.
Вместо него сухо ответил Андриевский:
– Следовало вызвать второй автобус.
И тогда не выдержал, взорвался Рощин.
– Вы референт! – тихо прорычал он. – Ваша прямая обязанность облегчать сотрудникам прессы их работу. А вы? Не было второго автобуса – вызвать легковые: одну, другую, третью!.. Кладете позор на строительство! – И уже иным, спокойно-жестким тоном добавил: – Считайте, что с этого часа вы освобождены от ваших обязанностей. Всё!
И, пройдя мимо отстранившегося Купчикова, Рощин спустился с холма и зашагал к въезду на мост, куда уже медленно выходила из кустарника первая машина с бетонною пирамидой.
Ее вел Грушин. «Стотысячник», – было написано крупными буквами на лбище ведомого им «ЯЗа».
Следом за начальником строительства поспешили покинуть холмик и Андриевский и корреспондент ТАСС.
Позамешкался Неелов, потому что он бережно сводил с холмика свою супругу.
Купчиков задержал его.
– Да? Я вас слушаю, – не очень-то обрадованно спросил своего старинного дружка Неелов.
Он взглянул встревоженно на часы.
– Но только я боюсь, дорогой мой, что мы пропустим самое начало, – сказал он. – Может быть, после?
– Нет, нет! – взволнованно возразил несчастный Купчиков, удерживая его за рукав. – Иначе будет поздно: вы его еще не знаете! Ради наших отношений помогите мне. Я не останусь в долгу!
– Что я могу сделать? – взметнув густой бровью и глядя в сторону, произнес Неелов. – Я не в коротких отношениях с товарищем Рощиным.
– Но вы бываете у Андриевских.
– Да?
– Вы помните, что я, я ввел вас в этот дом…
– Да? – и бровь взметнулась еще выше, а голос стал еще более постным.
Купчиков говорил правду. Время от времени ему приходилось составлять партию в покер Августе Петровне, ее супругу и старику. Августа Петровна любила писателей. Узнав о приезде на строительство автора книги «Люди и табуны», она однажды сама изъявила желание, чтобы Купчиков представил ей Неелова.
Писатель понравился. Его приглашали бывать. «Это человек общества!» – сказала о нем супруга главного инженера.
– Дорогой Анатолий Павлович! – торопливо и страстно шептал Купчиков, хватая за пуговицу Неелова. – Ради бога! Что вам стоит поговорить с Андриевским? Ведь вы же знаете, помните, что я все, все готов был сделать именно для сотрудников прессы, для писателей... Уж если бы за что другое, но меня, меня уволить за якобы невнимание к работникам печати? Это же вопиющая несправедливость! Поговорите, дорогой мой, с Андриевским! На вас вся моя надежда!..
Неелов высвободил свою пуговицу из пальцев собеседника и застегнул ее.
– Простите, – отвечал он, – но сейчас для меня ваша просьба решительно невыполнима. Вы не представляете, что значит работа писателя. Сейчас я весь собран, сосредоточен только на одном. Я весь в своем романе, в своей эпопее. Я знаю себя! Пойти к Андриевскому просителем?.. А если откажет?.. Что очень возможно... Это будет для меня ненужной травмой. Уверяю вас. От таких вещей я надолго теряю творческую доминанту... Нет, нет, дорогой мой, здесь, на этих берегах, я ничего не могу сделать для вас. Не преувеличивайте моего влияния. Если бы это было в Москве!..
Супруга уже нетерпеливо дергала его за рукав.
