Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 38 страниц)
56
В больнице левого берега Николай Карлович Андриевский занимал отдельную маленькую палату. Он уже выздоравливал, и врачи разрешали ему неотложные свидания по делам строительства.
Едучи на левый берег, Упоров еще раз перечитал записку главного инженера. Она удивила его не только старинной учтивостью выражений: обычно письменные распоряжения его были кратки и сухи, имя и отчество подчиненного означались одними начальными буквами. А на этот раз записка была такова:
«Глубокоуважаемый Иван Иванович!
Прошу извинить больного старика за беспокойство, которое он Вам причиняет этим своим несвоевременным приглашением! Поверьте, что без самой крайней нужды я не посягнул бы на Ваш заслуженный отдых. Убедительно прошу Вас прибыть ко мне ненадолго на посланной за Вами машине.
Уважающий вас
Н. Андриевский».
Нянечка без малейших возражений проводила Упорова в палату Андриевского. Он ждал его и выразил это радушными возгласами. Старик был в теплой коричневой пижаме с выправленным поверх отложным белоснежным воротом рубашки.
Прежде всего он налил Упорову стакан крепкого чаю, подвинул ему коробку шоколадных конфет и, лишь убедившись, что гость не отверг угощения, начал разговор о деле.
Да! Андриевского и впрямь осенила изумительная, смелая мысль в его «бессонные больничные ночи», как выражался он. Слушая его план – и простой и дерзновенный, – Упоров залюбовался им.
Речь шла о том, что мучило в эти дни многих, в том числе и самого Упорова. Во что бы то ни стало и срочно, ударно надо было завершить бетонирование защитных «бычков» здания ГЭС – этих исполинских башен, из которых каждая была теперь, с пуском воды в котлован, островом, до которого нечем было досягнуть: разведенные сцепы наплавного моста, крепко вмерзшие в метровую толщу льда, все так же отстояли на целых три километра от здания ГЭС. И не с чего было бетонировать недосягаемые «бычки». И вот главный инженер предлагал применить для проводки сцепов речной ледокол, праздно стоявший в одном из ближайших затонов. Ледокол!..
– Это гениальная мысль! – восторженно сказал Упоров, срываясь с места. – Ну и что же? – вдруг спросил он в упор. – Я, конечно, не первый, с кем вы поделились вашим замыслом? Рощин одобрил?
– И не только он! – весело ответил Андриевский. – Вчера мне позволили здесь созвать маленькую летучку. Были Кареев, Лепехин, Васильков...
– Нельзя не приветствовать ваш выбор: гвардия перекрытия! – одобрительно сказал Упоров.
– Рад вашему слову! – сказал главный инженер, и в самом деле чувствуя с некоторым удивлением, что одобрение Упорова, с которым они всегда были далеки друг от друга, почти неприязненны, сейчас вызывает в нем необычайное удовлетворение, даже гордость, – у него, кто по праву и по заслугам считал себя старейшиной советского гидростроения.
– Насколько я могу судить, – продолжал Упоров, – это вами избранный штаб предстоящего ледового похода?
– Да... – с чувством какого-то внутреннего борения отвечал Андриевский. – Штаб, но... без войска...
– Как? За чем же дело стало? Да вам для этого ледового похода и для сборки моста на новом месте, вдоль «бычков», и войско-то нужно вовсе не большое: бригада Саши Бурунова – монтажники, слесаря, да еще другая комсомольско-молодежная – плотники Ложкарева Гены, – вот и все!.. Да, только они и могут в такие сжатые сроки – войско испытанное, – убежденно заключил он.
Андриевский печально усмехнулся.
– Это я знаю, – подтвердил он. – Но... наотрез отказались. Наотрез!
– Ушам своим не верю, – изумился Упоров.
– Представьте! Ответили управлению, что большая, дескать, часть скоро отбывает от нас: кто на Ангару, кто на Днепр. И что на эту работу они не пойдут.
Упоров хмуро выслушал это сообщение. Помолчал. А затем глянул в лицо Андриевскому и сказал:
– У меня впечатление, что вы не говорите мне всего. Вы сами беседовали с ними?
– Да, я сам. И вы правы: я сказал вам не все. Но это не потому, что... – Андриевский замялся. – Словом, так: и Бурунов ваш и Ложкарев в присутствии многих из своей бригады сказали мне почти буквально следующее: «Мы у вас пасынки, товарищ главный инженер! Когда аврал, чрезвычайное положение, то ложкаревцы, буруновцы, парни с красными книжечками, сюда! А как только минуло, отлегло, так нате вам, братва, обходные листы в лапу и ступайте на все четыре стороны!..»
– Что ж! Так ведь и было, – сказал Упоров.
– Знаю, – подтвердил главный инженер. – Этот сверхъестественный дурак Кусищев!.. Я понимаю, что ссадина в сердце от того оскорбления еще болит у них. Но...
И, не договорив, он встал и, взяв за руку Ивана Упорова и глядя ему в глаза взглядом дружеским и проникновенным, задушевно сказал:
– Словом, что тут разговаривать долго. Я потому-то и призвал вас на помощь, дорогой Иван Иванович, что ваше слово для комсомольцев... И не только потому... Давайте спасать положение!
57
Смелый план Андриевского был немедленно утвержден.
И вот изо дня в день, из ночи в ночь речной ледокол принялся взламывать и крушить льды. Черные полосы многокилометровых майн исполосовали там и сям ледяную пустыню – от бухты Тихой до горловины подводящего канала ГЭС.
За ночь жестокий мороз успевал хотя и наскоро, но и накрепко снова зальдить майны.
Не просто оказалось протаскивать через эти узкие проломы в ледяной толще громоздкие да еще вдобавок спаренные двадцатиметровым настилом стальные баржи наплавного моста.
Иные из них жестоко калечились.
Это были поистине дни ледового похода!
И недаром капитан Ставраки, почти не покидавший капитанского мостика, словно примерзший к нему в своем залубенелом от стужи и брызг гремящем плаще поверх бушлата, – недаром вспоминал он не однажды другой ледовый поход кораблей, – тот великий, балтийский, девятьсот восемнадцатого!
Он предавался этим воспоминаниям не просто так: он хотел этим вдохновить ребят, воодушевить.
А уж надо ли было еще воодушевлять? Это их-то, комсомольцев, этих яростно-самозабвенных в любой работе, могучих и расторопных парней в синих стеганках и брезентовых куртках с наплечниками, в ушастых шапках, сдвинутых на затылок, в шлемах-щитках для электросварки, с топорами, стержнями, электродержателями в руках! Это их-то еще воодушевлять, этих юношей, возросших в пламенном и спором труде, у которых близ сердца, как святыня, хранится красная книжечка, именуемая путевкою комсомола, – их клятва, их гордость, неиссякаемый, как радий, источник духовного жара и света!
Вот они на ледовом аврале: электросварщики, такелажники, матросы, верхолазы-монтажники, плотники и слесари – веселые и горластые, белозубо-хохочущие, со следами ожога от стужи на пылающих румянцем щеках, а у иного и на пальцах, ибо ни в какой мороз не признают рукавиц. Вот они, юные, мужающие львята великого ленинского комсомола!
– Майна!
– Вира!
– Эй, на лебедке! – Зычные крики; посвист в два пальца; гулкий рев мегафона в багровой стуже; залповый грохот ломаемых льдов; глыбастое, дыбящееся крошево льдин, торосьями, «козлами» вздыбленных в черной, как чернила, быстро текущей воде. Пар над Волгой: не поймешь, от воды или от этих вот разгоряченных авралом могучих парней, от их жаркого дыхания.
То на палубе ледокола, то на котором-либо из мостовых сцепов, разбросанно чернеющих на снежно-ледяном пустыре Волги, возникает порою маленькая кучка людей. Обычно их трое. Это Рощин, Андриевский, Кареев.
Но обычно к ним вскоре присоединяются инженеры Лепехин и Васильков – «спинной мозг перекрытия». Их призывают сюда, на этот переносный КП, либо махальные, сигналя флажками, либо громогласный, набухший зов мегафона.
Иной раз присоединяется к ним Упоров – в брезентовой робе, ушастой шапке.
Но уж вскоре ребята видят его на льду, среди торосов, с длинным шестом в руке, опираясь на который он перемахивает через полыньи и разводья.
– Иван Иваныч сюда, к нам, шесту́ет! Подтянись, орлы! – весело кричит Ложкарев, завидя его.
Вот Андриевский поднял к глазам большой бинокль, и вдруг руки его дрогнули. Возглас тревоги вырывается у него. Он передает бинокль Рощину.
И как раз в этот миг до слуха всех, кто на ледоколе, доносится страшный грохот и треск раздираемого в разные стороны сцепа.
Ледокол останавливается. У всех на глазах быстро кренится, вздыбливается и начинает тонуть один из тягомых сцепов. Его перекосило весь! Тяга ледокола и сопротивление льдов разодрали его, словно бы это был бумажный кораблик!
Один из кораблей понтонной эскадры вышел из строя, погиб! Впрочем, это один из тех сцепов, которые покинул Кусищев на самом плесе, застигнутый ледоставом врасплох.
Таких сцепов виднеется на ледовом поле еще два. И они перекошены льдами, ненадежны, и вряд ли удастся их дотянуть до защитных «бычков» здания ГЭС.
Волнение утихает. Штаб спокоен. Спокоен и Кареев, главный проектировщик понтонного моста. Здесь, как в предначертанном командованием прорыве, заранее учтены неизбежные, неминуемые потери.
Точный инженерный расчет непререкаемо говорит этим людям, что если даже четыре сцепа канут подо льды, на дно Волги, то все равно уцелевших барж, доведенных до защитных «бычков», хватит вполне, чтобы новый наплавной мост простерся через водную, гладко валящуюся ширь подводящего канала.
А стало быть, будет с чего бетонить!
И вот он, наконец, наступает, закатный морозный час, когда первый огромный сцеп из двух барж, целехонький, украшенный алыми вымпелами – как тогда на перекрытии, – пристал к откосу и стальными тросами толщиной в руку крепится намертво.
А там, в мутно-снежной мгле Волги, сиренево, словно миноносцы на море, мреют уже выстроенные в кильватерную колонну вдоль главной майны остальные сцепы наплавного моста.
Многодневная напряженная борьба со стихией сменилась ликующей радостью. Ледовый поход завершен!
Сбежавшиеся на откос со всего Лощиногорска люди ревут «ура», кидают шапки в воздух, невзирая на лютый мороз.
Видно, как на палубе последнего сцепа Леонид Рощин, огромный в своей меховой куртке, словно медведь, радостно облапил вожака комсомольско-молодежной бригады Гену Ложкарева и расцеловал его троекратно. Андриевский крепко жал руку Карееву, а тот застенчиво улыбался. Он даже побриться не успел к этому торжественному дню. Темная кудрявая бородка согревала его в эти дни и ночи ледового похода.
Иван Упоров, кипя и пылая, вспрыгнул на перила подведенного к «бычкам» сцепа и, хватаясь за стойку и призывно выбросив руку, выкрикнул во весь голос:
– Комсомольско-молодежным бригадам – ура-а!..
И этот возглас побед и торжеств народных, подхваченный тысячами людей, далеко прокатился по берегам.
58
– Здравствуй, Бугримова, укротительница тигров! Здравствуй, Петр! – приветствовал Галину и ее мужа Упоров, войдя в комнату к ним.
– Здравствуй, Ваня, – сказала Галина Ивановна. – Садись чай пить с пирожками.
– Что ж, чай пить – не дрова рубить. Это можно.
Было воскресное утро. Доценко только что вернулся из ночной смены и сидел в ожидании завтрака, тихонько наигрывая на баяне и напевая задушевным голосом:
Таков нерушимый порядок морской,
Что Родина всюду, товарищ, с тобой.
Баян мой вздыхает, и море шумит,
И песня, как чайка, над морем летит.
– Что, моряк, – сказал, кладя ему руку на плечо, Упоров, – по морской волне, вижу, заскучал? Не тоскуй, скоро у нас свое море будет. Укачивать будет не хуже, чем твое Черное.
– За смену на моем «Уральце» укачивает не хуже, чем на море, – отвечает Доценко. – Сидай, будь ласка!
Они уселись за стол. Галина внесла румяную груду горячих пирожков. Казалось, на них все еще кипит масло.
Комната наполнилась запахом только что заваренного хорошего чая.
– Чего Тамарочка твоя не забежит к нам? – спросила Галина.
Петр пошутил:
– Важная стала: министр народного питания! – Он подразумевал то, что на днях начальник отдела рабочего снабжения Артемий Журков возложил на Тамару Упорову руководство сетью ларьков и палаток вокруг большого котлована.
– И не говори, – ответил Упоров. – И я ее только раз в неделю вижу. Воскресенье у нее самый рабочий день.
– Понимаю.
– Вот что, Галина, – опять начал Упоров. – Я к тебе с большим поклоном: хочу тебе под надзор одного тигра подбросить, молодого, свирепого...
– Ишь ты! – крякнул Доценко. – А ты мужа спросил?
Ваня вздохнул.
– Не бойся, Петр: тигр-то он тигр, да еще и кавказский, а только тяжело раненный...
– А! – воскликнул Доценко. – Знаю, о ком ты говоришь. Ну, как нога у него, срослась?
Они говорили об Асхате Пылаеве.
– Срослась-то срослась. Да хирург сказал, что чуточку прихрамывать будет.
– Ну, это не беда.
– Беда, да еще какая!
– Почему? Девчата любить будут. Парень – красавец!
– Видишь, Петя, – сказал Упоров. – Для нас с тобой это бы ничего. А он о балетном училище мечтал: эта знаменитость московская, что в «Лебедином озере» с ним выступала, она с тем и уехала, что Асхата непременно нужно послать в Москву. Обещала устроить его. Она ему такую будущность предрекала, что у кого хочешь голова закружится...
– Понимаю, – сказал Доценко. – Ну, а теперь, стало быть, все у него рухнуло.
– Да в том-то и дело, что не рухнуло. Все, оказывается, поправить можно. И даже никакой хромоты не останется.
– Чудеса!
– Чудеса хирургии, – добавил Иван. – Видишь ли, есть в Москве такой хирург – ортопед, профессор. Так он может легко Асхату ногу исправить. Но только медлить, сказал, нельзя. Правда, в Москве месяца два придется ему пролежать.
– Ну, и надо сделать! – сказала Галина.
– Не так-то просто, Галиночка!
И Упоров, разгорячась от воспоминаний, вновь и вновь переживая обиду и горечь за Асхата, рассказал Петру и Галине о своей попытке вмешательства, о своем столкновении с Кусищевым и о том, как поговорилось ему с Марьиным.
– Понимаешь, с тем, с Кусищевым, я поговорил как надо. Иду жаловаться Марьину. А Кусищев уж забежал вперед. Что он там наговорил ему, не знаю. А только наш Марьин меня и слушать не стал. В общем худо получилось.
– Да, – мрачно сказал Петр. – Ну, а что Асхат, когда ты сказал ему, приуныл?
– Мало приуныл! Лицом почернел весь. Ведь надо понять: он жил и дышал этим! Так вот что, дорогая Галочка! – обратился он снова к ней. – Я и пришел к тебе: как только узнал, что Орлов от вас к Бороздиным переехал, я сейчас же в постройком, в жекео и забронировал его комнату за Асхатом. Здесь я за него буду спокоен. У тебя дар такой: слушаются тебя ребята... Не учить тебя, как с ним обращаться, – умеешь! Побереги его, Галиночка! Вот в чем и поклон мой к тебе!
Галина Доценко ответила ему не вдруг.
– Слушай, Галиночка! – сказал он чуть не жалобно, пытливо всматриваясь в ее лицо. – Я понимаю: и без того у тебя хватает работы, я понимаю...
– Что ж, Иван Иванович, раз ты так считаешь, я согласна, – ответила Галина.
Обрадованный ее согласием, Упоров даже на ноги вскочил.
– Ну, молодец, Галиночка! – сказал он, обнимая ее за плечи. – А то, знаешь, просто боюсь я за него!..
И оказалось, что он боялся не зря.
Первое время Асхат вел себя спокойно, хотя и угрюмо, отчужденно. Скоро, однако, умная ласковость Галины Ивановны сделала свое дело: юноша стал веселее. Больничный лист его кончился. Пылаев стал выходить на работу.
Однажды ночью Галина проснулась от легкого стука в комнате Пылаева. Сама не понимая, что ее толкнуло на это, она спрыгнула с постели и, не постучавшись, вбежала в его комнату.
Пылаев в одном белье стоял на табуретке у стального штыря, просунувшегося возле косяка, и уже затягивал на шее петлю.
И в слезах и с кулаками накинулась на него Галина.
Вбежал Петр.
– Петя! – закричала она. – Побудь минутку с этим дураком. Я сейчас вернусь.
Через минуту она снова, уже одетая, вошла в комнату Пылаева. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, закрыв голову рукой.
Галина присела возле него и взглядом выслала мужа.
Она положила руку свою Асхату на голову и стала перебирать и гладить его волнистые жесткие волосы.
– Глупый, глупый мальчишка! – приговаривала она сквозь слезы. – Ну, что ты сделал бы с нами?!
Тщетно удерживаемые рыдания сотрясли его плечи. Он взял руку Галины, припал лицом к руке и стал целовать, обливаясь слезами.
59
Разговор, который далеко не считал оконченным Иван Упоров, разговор этот был продолжен и как раз «в другом месте», чего уж никак не ожидал Марьин.
Формально партком строительства был подчинен руководству горкома. Но едва городской комитет партии делал попытку прямого и острого вмешательства в насущно бытовые и в производственные дела великой стройки, как тот же Марьин угрюмо супился, принимал вид тяжко оскорбленного человека, готового «поставить вопрос о доверии».
Возникали трения. И уж несколько раз первый секретарь горкома Николай Александрович Голубков ставил перед обкомом вопрос о непосредственном подчинении Марьина обкому. Обком что-то не очень был склонен внять его просьбам. «Обождем. Сработаетесь. Коммунисты!» – отвечал Голубкову первый секретарь обкома.
Быть может, Марьин и не осознавал этого с полной явственностью, но всякий раз, когда ему приходилось приезжать на бюро в горком, у него саднило обидою сердце при виде гудевшей рабочим гомоном приемной Голубкова. Кого-кого только не было здесь! И люди великой стройки, и горожане, и труженики колхозных полей, коммунисты и беспартийные – все они шли сюда охотно и невозбранно со своей нуждой. «Вот электросварщик Волков, а вот сидит вдова того бетоноукладчика, – эти по жилищным вопросам», – опознавал мимоходом товарищ Марьин. И ведь, казалось бы, через него, Марьина, в парткоме строительства они прямее, быстрее могли бы добиться своего, нет, препожаловали зачем-то в горком, на другой берег, за пятнадцать километров, загубив на поездку целый день! Ну что ж, вольному воля!..
И ему невдомек было, что любой из числа строителей уж по одному тому предпочитал прием у секретаря горкома, пусть даже и бесплодный, что здесь никто не оборвет тебя, никто не обрубит твою жалобу угрюмым «Давайте будем этот разговор кончать».
Марьина звонок секретаря горкома нашел на КП правого берега.
– Марьин слушает! – охрипшим от бессонных авральных предпусковых ночей, но все еще гулким басом отозвался он.
– Прости, пожалуйста! – послышался в трубке глуховатый голос Голубкова, перебиваемый разноголосицей телефонной яростной молви и переклички – о количестве самосвалов с бетоном, о намыве плотины, о необходимости срочно дать плюсовую температуру на строительной площадке, где круглосуточно шел монтаж первых агрегатов. – Прости, пожалуйста, знаю, что не ко времени.
– Ну, ну?..
– Партбюро у нас сегодня. В 8.00. Ты вот как нужен!
– Да уж действительно нашел время! – проворчал еще добродушно Марьин. – Повестка какая? Что, что-о? – повысил он голос. – Об Асхате Пылаеве?.. И больше ничего? Шутники вы! – резко бросил он. – В такое время нашли чем заниматься! И еще других отрываете от работы. Ладно. Приеду. Поговорим! – многозначительно закончил он и со звоном опустил трубку на рычажок.
Войдя в простой, но просторный кабинет первого секретаря горкома, Марьин увидел, что уже все в сборе. Пожалуй, больше всего удивило его присутствие Рощина. «И этот не нашел ничего более важного в такие дни!..» – подумал он и, отдуваясь, вытирая платком вспотевший лоб, угрюмо уселся за длинный, покрытый зеленым сукном стол.
Кусищев низким кивком головы молча поздоровался с Марьиным.
Открыл заседание Голубков. Первое слово он предоставил Ивану Упорову.
Слово его было кратким, простым, сдержанно-гневным.
– Судьбе, видно, так угодно было, – закончил он с мрачной усмешкой, – чтобы я своими глазами увидел, до какой степени беспросветного отчаяния способны довести этакого парня, отличного производственника, комсомольца, черствые, заскорузлые душой люди вроде Кусищева! Это случайность, что Галина вошла, а то бы...
Упоров не договорил: его перебил громкой репликой Марьин:
– Таких пареньков из комсомола надо исключать, а не сострадать, не запросы делать по поводу их дикого, позорного поступка.
Что-то посунулся было сказать Кусищев, но его остановил поднятой над столом ладонью Марьин.
– Дай мне сказать! – обратился он к секретарю горкома. Голубков разрешил ему слово.
И, все больше и больше разгорячаясь, по мере того как говорил, Марьин поднялся из-за стола. Словно бы на отчетно-выборном собрании, он развернул перед присутствующими величественную картину бытовых мероприятий на гидроузле, включая и жилищное строительство и впрямь грандиозное, и строительство учебного комбината, и дворцов культуры и клубов, и хлебозаводов, и стадионов, и, наконец, даже яхт-клуба.
– Безмерна у нас, на великой всенародной стройке, забота о благоденствии, образовании, о культурном досуге нашей советской молодежи. Кто посмеет сказать, что нет? И это к тысячам и тысячам относится. Ибо мы тысячами ворочаем. О тысячах думаем. А тебе, товарищ Упоров, свет в окошке – Пылаев! Ты зря это затеял. Я бы постыдился на твоем месте из-за этого единственного в конце концов случая... Да ничего ведь и не случилось. Подымать такую бузу, бить тревогу, отрывать столько руководящих работников с их постов в эти предпусковые, грозные, да, именно грозные дни!..
И, закончив этими словами, Марьин обвел рукою всех присутствующих и тяжело опустился в кресло.
Говоря свою речь, он с внутренним удовлетворением отметил про себя, что вначале слушавший его без особого внимания Рощин в конце его речи, когда началось перечисление всего основного, что сделано было по быту и в особенности для молодежи, проникся вдруг каким-то особым вниманием к его словам и даже несколько раз склонил голову, как бы подтверждая.
Поэтому Марьин был очень доволен, когда сразу вслед за ним слово взял начальник строительства.
– Слушал я тебя, дорогой товарищ Марьин, и – прости за правду – пришел к тяжелому для меня выводу, что слово твое было сказано без чувства партийной ответственности. Постой, постой! Я тебя слушал – не перебивал! Мы – на бюро!
Марьин смолчал.
– Мне ли не было приятно слушать, – продолжал Рощин, – этот перечень всего хорошего, что успели мы сделать для многотысячного коллектива героических наших строителей – средствами народа, выполняя священную и мудрую волю Коммунистической партии, ее ЦК! Приятно, не скрою! Но, видишь ли, товарищ Марьин, ты сейчас выступал не как партийный руководитель, а как... статистик. Статистику, особенно ученому, ему иной раз положено оперировать большими числами, не выделяя индивида, человека. А мы, коммунисты, в каждом советском гражданине должны, обязаны – это партийный наш долг, так нас учит партия, учит Ленин – живого и неповторимого видеть человека, его любить, его опекать, о его благе заботиться!.. Только так! И нечего нам прятаться за большие числа, если по нашей вине погиб хотя бы один человек!..
– Ну, кто там погиб! – проговорил угрюмо Марьин.
– Мог погибнуть! – возразил ему, продолжая, Рощин. – И глупо мог погибнуть, зазря, именно, как правильно сказал товарищ Упоров, из-за черствости и заскорузлости некоторых людей! Большие числа – они помогают кое-кому из нас уходить от заботы, истинной, отцовской заботы, которая должна быть в душе каждого коммуниста, заботы о каждом, конкретном человеке... Вернемся к Пылаеву Асхату. Знаю его не первый год. Порох! Взрывная натура! А тут – обида. Острый аффект. Неужели и этого нам не понять? Внушить, что нельзя же так реагировать, ну и взыскание в дальнейшем наложить, – это не уйдет, это можно со временем. Да и сам он и раскаивается и стыдится того, что сделал. Да разве в этом сейчас дело? Вот ты на товарища Упорова напал. А он целиком прав, я считаю. Не на приятельство и не на свое суждение о хореографических талантах Асхата Пылаева он опирается. Отнюдь. Есть суждение об этом авторитета достаточно высокого в данном искусстве. А вот что изрек товарищ Кусищев: «Русский балет уж как-нибудь без прораба Пылаева просуществует!» Этакую вот глумливую фразу придумать – и только чтобы уязвить, унизить рабочего парня, отличного производственника: куда, мол, ты лезешь? А я бы так повернул: без прораба Пылаева мы уж как-нибудь ГЭС достроим. А если обозначился у этого юноши талант высокий и несомненный, если в этом он видит отныне жизненное свое призвание, то как же смеем мы закрещивать перед парнем этот его путь и тем более глумиться над ним? Нехорошо это случилось. Наша это вина. И опять Владимира Ильича об этом самом, о гибели талантов, должен я вам слова напомнить: он говорил, что это является не чем иным, как расхищением богатств Советского государства, которое должно превратиться в коммунистическое общество! А мы и человека, юношу едва-едва не потеряли!.. Нет, для меня вопрос ясен: допустивший, по существу, глумление над человеком товарищ Кусищев должен быть строго наказан! А ты, товарищ Марьин, ты занял позицию в этом деле не партийную, глубоко ошибочную...
– На этом считаю вопрос исчерпанным, – такими словами заключил Голубков заседание бюро.
