Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)
12
Политотдел созывал молодежное собрание обоих берегов стройки.
Оно состоялось на левом берегу Волги, в белом каменном доме – районном Доме культуры, или, попросту, в «эрдека», как привыкли называть староскольцы.
Было воскресенье. Собрание вот-вот должно было начаться. Большой зал гулко шумел.
Вот один за другим, уступая друг другу путь, щурясь от яркого света рампы и немножко смущаясь, хотя уж все были люди обстрелянные, размещаются в два ряда за красным длинным столом начальник политотдела, он же председатель собрания, Журков; его помощник по комсомолу Александр Козлов; начальник строительства Рощин; главный инженер Андриевский. Этого еще почти совсем не знали комсомольцы и потому с любопытством рассматривали его. У Андриевского было сухое, бритое, брюзгливо усталое лицо.
Время от времени он говорил что-то на ухо Рощину, и тот величественно кивал головою, глядя в зрительный зал.
Рядом с Рощиным сидели председатель райисполкома Бороздин в пиджачке поверх косоворотки и главный заместитель Рощина – Кусищев, ведавший флотом строительства и всеми нерудными материалами, надменно прищурый и громоздкий.
Далее заняли места комсомольцы: Василий Орлов, машинист комсомольского молодежного экскаватора, и рядом с ним его сменщик, задушевный друг Семен Титов; затем сидела четверка девушек: Буся Цвет, диспетчер автотранспорта, Нина Тайминская, Лора Кныш и, наконец, Инна Кареева, инженер отдела главного энергетика.
Рядом с девушками, на самом конце стола, и, по-видимому, смущенный этим своим соседством, красный, сидел Ваня Упоров – «Иван Иванович», как сначала шутя, а потом и всерьез привыкли называть его комсомольцы за его строгость и трудовую неуклонность.
Александр Козлов, сумрачный, черноволосый, носатый и коротко остриженный юноша с большими печальными глазами, поднялся и слегка звякнул колокольчиком.
Стало тихо.
– Товарищи! – сказал он. – Есть предложение: включить в состав президиума присутствующего среди нас нашего гостя, академика историка Дмитрия Павловича Лебедева.
В ответ веселый, долго не утихающий плеск ладоней. Молодые, румяные, загорелые лица обернулись в сторону ученого.
Делать было нечего, и, покачивая укоризненно головой, Лебедев стал неловко выбираться из рядов.
Пробираясь меж стульев, он тревожно смотрел, где расположена лесенка, по которой надлежало всходить на эстраду.
Когда отзвучали затянувшиеся рукоплескания и растроганный, смущенный Дмитрий Павлович уселся между Журковым и Рощиным, начальник политотдела повел рукою в сторону академика и громко сказал в зал:
– Комсомолец-переросток. Вроде меня!..
И забавно взметнул раздвоенными у висков седыми бровями, напыжась, откинулся и устрашающе выкатил глаза.
И от этой его нехитрой, дружеской шутки, вызвавшей среди молодежи легкий взрыв хорошего, дружелюбного смеха, Лебедев почувствовал себя сразу «своим», не гостем для почета, а именно своим, участником, работником этого совещания.
Первое слово для доклада Журков предоставил начальнику строительства Леониду Ивановичу Рощину.
Тот поднялся и, отодвинув кресло, направился крупным, упругим шагом к затянутой в кумач трибуне.
Рощин, прежде чем заговорить, постоял молча, затем провел ладонью по стриженым кудрям и начал.
Голос у него был как труба. Но в этом бархатном, благозвучном и просторном басе слышалось не только добродушное гудение, но сильно давало себя знать и волевое, начальственное. Уже многие из инженерного и управленческого состава успели узнать, что этот голосина умеет пронять до костей и самым легоньким окриком.
Когда Рощин вел собрания, даже самые бурные, он никогда не прибегал к колокольчику.
Сперва начальник строительства намеревался как будто говорить по написанному. Но вдруг передумал, дотянулся рукою до края стола, положил рукопись доклада и добродушно сказал:
– Ладно. Буду без шпаргалки. Люди свои... А что не так – поправите!..
Начал Рощин сурово, деловито и просто.
– Товарищи! – сказал он. – Цель сегодняшнего нашего собрания-совещания одна: обсудить итоги производственно-хозяйственной деятельности и на основании этих итогов наметить неотложные мероприятия по выполнению годового плана.
Что являлось главной задачей этого года? Главной задачей этого года являлось создание собственной производственной базы, которая бы обеспечила нам начало работ по основным, – докладчик подчеркнул это слово, – гидротехническим сооружениям.
Производственная база, товарищи, вы знаете, – это прежде всего жилище, многие десятки тысяч квадратных метров жилья.
Далее, это... – продолжал докладчик и тут же с внушительной расстановкой пригибал пальцы, отчего за каждым это как бы воочию становилась видна бесконечность перечня, вся необозримость объема предстоящих работ, – далее, товарищи, и одновременно, это сотни километров шоссейных и железных дорог. Без дорог мы на первых порах задохнемся, несмотря на то, что в месяцы навигации в нашем распоряжении природой созданная, великая дорога – Волга... Производственная база – это и несколько огромных промышленных предприятий. Это ремонтно-механические заводы. Это автобазы... Складские помещения. Деревообделочные комбинаты – «доки»... Это бетонные заводы... Котлован под здание электростанции. Намыв исполинской перемычки для защиты котлована... Забивка стального шпунта, десятков тысяч тонн: Это развертывание взрывных работ и заготовка нерудных материалов. И... словом, многое, многое другое!..
Надо только работать, работать по-большевистски!
Однако план капитальных работ в первом квартале у нас был сорван...
Рощин остановился на миг. Отер платком выпуклый лоб. Отпил глоток воды.
В зале стояла тишина.
Начальник строительства, хмурясь и сопя, обвел глазами притихнувшие ряды молодых строителей и затем продолжал:
– Только план апреля благодаря широко развернувшемуся социалистическому соревнованию был перевыполнен. Но мы не закрепили успеха. И в мае у нас опять плохо, товарищи!..
Далее он сказал о «невводе» жилищных объектов в эксплуатацию, о «незавершёнке», о чудовищных перерасходах, о больших убытках от простоя рабочей силы и экскаваторов, о варварском отношении к механизмам, о расточительстве в расходовании материалов, о «беспутном» – он так и выразился – складировании.
– Так строить нельзя! – раздельно, веско, рокочущим своим басом произнес начальник строительства и слегка пристукнул большой, пухлой рукой о край трибуны.
Вода в графине колыхнулась, и по алой скатерти стола долго ходили круговые и спиральные отсветы.
Сказал товарищ Рощин неласковое слово и о работе так называемых подрядных организаций. Досталось и «Центромонтажу», и «Стальмонтажу», и «Электромонтажу», и целому ряду крупнейших заводов-поставщиков.
Он потряс зажатой в руке толстой пачкой телеграмм, вопивших об ускорении поставок. С горечью и с тревогой сказал о том, что топчется на месте прокладка через горы линии электропередачи – ЛЭП, жизненно необходимой для питания всей стройки электроэнергией. И, напоминая о том, что комсомол строительства объявил ее комсомольским объектом, воскликнул:
– А где ж были комсомольцы, чтобы помочь расшить это узкое место?!
Должно быть, оратору понравился этот патетический, неожиданный для собрания попрек, и он в дальнейшем еще раза два прибегнул к нему.
Однако он не преминул тут же сделать оговорку.
– Товарищи! – переходя на отеческую задушевность, сказал Рощин. – Пусть не поймут меня так, что это урок! Нет, это призыв! Среди комсомольцев, среди молодых строителей и правого и левого берегов немало уже и таких имен, о которых гремит трудовая слава по всему Советскому Союзу...
И он перечислил многих комсомольцев.
– Да и не в обычае ваших отцов, не в обычае старшего поколения, коммунистов, сваливать свою вину, упущения, недосмотры, неразворотливость на кого бы то ни было. Мы не любители подобных раскладок. Вы знаете, – размеренно, четко, так, что собрание насторожилось, произнес он, – вы знаете, что я всегда ищу конкретного виновника недочетов и упущений. Но, к сожалению, нередко бывает так, что в первую очередь я доискиваюсь... – Тут он помолчал. – Докапываюсь до Леонида Ивановича Рощина... Поверьте, что и сегодня это, по существу, так, и не иначе!..
Смех. Аплодисменты. Ребята и девушки весело переглядывались.
И, чувствуя, что сейчас вот этим именно своим самокритическим признанием он вошел в сердца молодежи, Рощин возвысил свой голос и загремел:
– Утройте ваши трудовые усилия! Будьте застрельщиками могучего социалистического соревнования! Наращивайте разгон! Выше деятельность и зоркость контрольно-комсомольских постов! Может случиться, что какой-нибудь чинуша, бюрократ будет ставить вам палки в колеса, высокомерно фыркать на вас, не бойтесь: поможем!..
Молодежь в перерыве хлынула на улицу. Одни выстроились за пивом, другие предпочли квас, третьи – мороженое.
Девушки по двое и по трое, взявшись под руки, как где-нибудь в саду, на гулянье, прохаживались перед крыльцом «эрдека», прямо вдоль улицы, не имевшей тротуара.
Те, кто постепеннее, остались в прохладе каменного здания – за газетами, шахматами и шашками.
Но вот прозвенел звонок, возвещая конец перерыва, и огромная толпа неторопливо стала втягиваться внутрь здания.
Первой после перерыва взошла на узкую, обтянутую кумачом трибуну Нина Тайминская. Ей приходилось, конечно, выступать и прежде – на комсомольских собраниях в институте, а затем и здесь, однако впервые на таком большом. А тут еще вдобавок рядом с тобою сидят и смотрят почти в упор и начальник строительства, и начальник политотдела, и этот академик.
И уши у Ниночки пылали, как два кусочка кумача.
Держась обеими руками за трибуну, она окинула взглядом узенькую бумажку, где записано было основное, что ей надлежало сказать.
Ей казалось, что удары сердца пошатывают ее и что это заметно. Наконец звонким взволнованным голосом она произнесла первое слово: «Товарищи!»
Тут опять наступила заминка: вдруг показалось, что лучше начать с другого, не в том порядке, как стояло в ее памятке. Несколько мыслей как бы враз кинулись завладеть ее языком, речью, словно наперегонки. Запись, лежащая перед ней, вдруг зарябила и стала почему-то нечеткой. И зачем согласилась?! Ну, ладно! Главное, помни, Нина, что надо возразить Рощину, рассказать ему, в какие возмутительные условия брошены ребята на этой самой ЛЭП. А затем это... это... и еще Аркадию всыпать как следует...
И пока где-то боком сознания неслись эти мысли, ее речь уже началась. Тайминская стала спокойнее.
А внешне это обозначилось тем, что перестали пылать уши.
Перестал волноваться за нее и товарищ Журков. Он скрестил на объемистом своем брюшке крепкие короткопалые руки.
– Товарищи! – говорила Тайминская. – Я работаю здесь совсем недавно. Обслуживаю экскаваторный парк правого берега. Котлован... Ясно, что мне далеко не безразличны вопросы питания электроэнергией нашей стройки. Ведь ни для кого не секрет, что мы сидим на голодном пайке в смысле электроэнергии. Это лимитирует нас во всем, во всем, и прежде всего в развороте строительства основных сооружений. Вот почему я с большим волнением вслушивалась в то место доклада товарища Рощина, где он упомянул о нашей ЛЭП, назвав ее комсомольским объектом. Жаль только, что начальник строительства скользнул по этому вопросу... Не с того конца вы начинаете, товарищ Рощин, когда сваливаете на комсомольцев вину за ту безобразную обстановку, которая действительно создалась на прокладке ЛЭП. Не с больной ли головы на здоровую хочет товарищ Рощин свалить?
Рощин внимательно смотрел на говорившую. Вот незаметным движением левой руки он расстегнул крючки на вороте своего белоснежного кителя. Впрочем, в зале действительно было жарко. Многие из девушек время от времени принимались обмахиваться блокнотами.
Артемий Федорович Журков тоже смотрел на Нину, склонив голову к плечу.
А она продолжала сбивчиво, горячо, бросая одну мысль, начиная другую и снова возвращаясь к первой.
– Да! Электроэнергия лимитирует нас! – повторила она. – Но энергию дают люди!..
Журков при этих словах как-то воспрянул весь, и на его лице изобразилось нечто вроде тщеславного изумления, с каким родители вдруг радостно ошарашиваются неожиданной начитанностью своего дитяти. И, пожалуй, с тем же нетерпением, с каким они ждут не дождутся первого навернувшегося гостя, чтобы и тот удивился, порадовался бы вместе с ними, обводил старый начальник политотдела взором своим и Рощина, и академика, и своего помощника по комсомолу.
Лебедев ответил ему взглядом и улыбкой понимания.
А Тайминская продолжала:
– Трудно, товарищи, прокладывать электротрассу в горах. Грунт каменистый, тяжелый. Скальный грунт! Однако на всем огромном протяжении трассы уже выбиты котлованы для опор ЛЭП: их свыше полутора тысяч!.. Товарищи! Я не буду дальше останавливаться на тех лишениях, которым подвергаются юноши и девушки – строители ЛЭП. Лишения эти – плод недопустимого забвения о нуждах человека. Другой причины нет и не может быть. Назову конкретных виновников...
И Тайминская назвала фамилии лиц начиная с начальника орса и начальника конторы материально-технического обслуживания.
– У нас много кричат о правильном использовании молодых специалистов. Но вот вам один из целого ряда фактов: на строительстве подстанции по-большевистски трудятся комсомольцы Беляков и Анисимов. Оба они слесари высокой квалификации. И что же? Их используют как... грузчиков! Почему, спросите? А потому, что, несмотря даже на выезд «толкача» в Лощиногорск и в главную контору снабжения, до сих пор не завезены на линию детали, необходимые для их работы. А деталей этих в избытке. Мы с Инной Кареевой, как рейдовая бригада, сами это проверили на складе...
– Черт его знает что! – возмущенно прогудел Рощин.
– Я кончаю! – торопливо произнесла Нина. – Не понимают юноши и девушки ЛЭП, почему они оказались пасынками строительства в своих насущных культурно-бытовых нуждах. И я спрашиваю секретаря нашего комитета товарища Синицына: неужели Лощиногорск за тридевять земель, что лэповцы за все время своей работы так ни разу и не имели счастья узреть его светлые очи?!
– И вот я спрашиваю, – звенел голос Тайминской, – где же был начальник строительства, где же был начальник политотдела, чтобы помочь расшить нам, комсомольцам, эти узкие места? И тем более непростительно товарищу Журкову, что он ведь имеет заместителя по комсомолу!
Закончив этим, она сошла с трибуны.
Секунду длилось молчание. Затем Журков разомкнул сложенные на животе руки, привстал, затем снова опустился в кресло, и все слышали, как начальник политотдела проворчал, явно одобряя оратора:
– Так, так его, старого черта!..
И академику Лебедеву при взгляде в этот миг на Журкова вдруг вспомнилось:
– Как, батька́?.. – сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.
– Да хоть и батька́!..
13
В прениях выступило еще несколько комсомольцев.
Говорил Василий Орлов, длиннолицый, светловолосый и кучерявый, с тяжелой, резко очерченной нижней челюстью, с уральским говорком. Говорил он с трибуны резко, отрывисто, с заминками и неумело. Выступать не любил. Он с признания в этом и начал свою короткую речь.
– Я ведь не оратор, – окающим скорым говорком произнес он. – Сами увидите. Мне лучше смену в забое отдежурить!
– Привыкнешь, – прогудел начальник строительства.
– Не знаю... Все возможно, – бросил в ответ Орлов и немного сбился от этого.
– Конечно, – продолжал он, – у кого что болит, тот о том и говорит. Меня хлебом не корми, а дай про своего «Уральца» поговорить. Что же у наших «Уральцев» болит? В чем они нуждаются? Троса... Солидол... Ремонт... Но я хочу сказать о тех, кто на «Белорусах» работает, о наших мазистах, о шоферах. Почему такая среди них текучесть? Ведь в нашем Правобережном стройрайоне из-за недостатка водительских кадров простаивает автотранспорт, а между тем за последние полтора месяца взяло расчет несколько десятков шоферов! С одной стороны, значит, готовить мазистов, курсы водительские открывать, а с другой – готовые кадры терять! А почему? Сейчас я, товарищи, отвечу на этот вопрос. Отвечу. А коротко говоря: плохие у шоферов производственные условия, плохие и бытовые. И машину не берегут и человека.
Опять буду говорить о подъездных путях в нашем котловане. Мало того, что бьют машины по скверным дорогам. А пылища? Сейчас, когда этакая жара стоит, шоферы горько пошучивают: «Надо, говорят, спросить в БРИЗе, нет ли такого изобретения, чтобы пыль из ноздрей удалять?.. Дальше. До сих пор нету у нас, в Правобережном районе, гаражей и заправочных пунктов. Нету авторемонтных мастерских. А форсунки – это дорогая вещь у машины. Дорогая и тонкая! Плохо очищено горючее – и форсунка выходит из строя. А значит, и машина...
И еще в том же роде скажу: плохо, как заправочных для машины нет, а еще хуже, когда самому человеку заправиться негде. А те наши заправочные, что пооткрывал нам орс, – они вам известны, говорить не стану!.. А жилищные условия шоферов – вот где главная причина текучести. Почему, например, даже для таких водителей, как Грушин или братья Костиковы, люди семейные и люди прославленные за свою трудовую доблесть, почему даже для них не нашлось места в новых восьмиквартирных домах? А ведь этих домов уже десяток, если не больше!.. Нет, опять отодвинули ихнюю очередь: утешайся, что стоишь в списке!
Тут ему от всего сердца стали хлопать, а особенно те из товарищей, кто знал, что и сам Орлов, этот уже на всю страну прославленный газетами бригадир комсомольской бригады, ютится на койке в общежитии. И, однако, ни разу не поднял голоса за себя.
– Справедливо жалуются водители, что их оттирают, – продолжал Василий Орлов. – Судите сами: и постройком и жекео – все твердили, что вот, дескать, большой дом отстраивается и этот дом исключительно для семейных шоферов! Ладно. Закончили дом... И... вселили инженеров. И вся недолга!..
Как? Почему? Кто велел? Рощин!.. Ну, и все!.. А среди водительского состава такие разговоры: будто бы на собрании товарищ Рощин сказал – мне не пришлось быть на том собрании, – оговорился Орлов, – я в смене был, – мне, дескать, один инженер дороже тридцати шоферов...
Рощин вскочил.
– Да сущая чепуха! – вскричал он. – Велась же стенограмма! Семен Семенович... – позвал он своего референта Купчикова, не обращая никакого внимания на Орлова.
Семен Семенович Купчиков, человек лет сорока, с пухлым белым лицом и в роговых очках, одетый как военный, но без всяких знаков отличия, бесшумной, мягкой походкой подошел сзади к спинке кресла начальника, наклонился, подставил ухо.
Получив приказание, так же бесшумно исчез.
– Попрошу дать мне слово для фактической справки! – запоздало обратился Рощин к председательствующему. Тот кивнул головой.
– Товарищи! – сказал Рощин. – Сейчас принесут стенограмму того самого собрания, о котором упомянул товарищ Орлов. И вы сможете убедиться, что сказано было совсем иное. Да, запросы об этом злополучном доме были. Я отвечал. И я сказал только, что на одного инженера у нас приходится два-три десятка водителей и потому, естественно, легче разрешить вопрос о квартирах инженерно-технического персонала...
Он сел. Видно было, что это происшествие крайне взволновало его. Он хмурился, постукивая пальцами по красному сукну стола. Раза два взглянул на часы, хотя если бы даже Купчиков несся на крыльях, то все равно он сейчас бы только-только подлетал к зданию управления.
Председатель предложил Орлову продолжать.
Тот постоял немножко, подумал, а потом добродушно усмехнулся, широко обнажая зубы, и попросту заявил:
– А я уже все сказал, товарищи. Мне уж и говорить-то нечего больше.
И сошел с трибуны.
После него выступила комсомолка Инна Кареева – инженер отдела главного энергетика, секретарь первичной комсомольской организации.
Во всем коллективе староскольских комсомольцев заметно было какое-то нежно-почтительное чувство к этой молодой женщине Инна была замужем. У нее был годовалый сынишка. Жили они без домашней работницы, обходясь временами помощью соседней старушки, что приходила побыть с ребенком. И все-таки Инна Кареева, как будто даже и не спеша, всегда ровно размеренная в своей работе, успевала справиться и со служебными обязанностями и с нагрузками по комсомольской работе и не запускала семью.
Муж, коммунист, тоже работал в управлении – чертежником. У него были простые, ясные взгляды на любовь, на брак и семью: равенство в браке полное и безоговорочное, без всяких скидок и поблажек для мужчины. Что можно тебе, то можно и ей, чего нельзя ей, то запрещено и тебе. Уж если оба служат или учатся, то вся работа по дому выполняется наравне, хотя и не поровну. «Это разница! – говорил он. – Мужчина сильнее, выносливее, значит и работы в доме должен взять на свои плечи больше, и нечего тут мудрить!..»
И, может быть, поэтому так много и успела сделать эта хрупкая женщина, что ее муж и отец ребенка отнюдь не вспыхивал румянцем врасплох застигнутого за «бабьим» делом мужчины, если товарищи, войдя к ним на кухню, заставали его отжимающим неумело, «не в ту сторону», только что им простиранные и выполосканные пеленки. И даже у самых смешливых не поворачивался в этот миг язык отпустить шуточку. Эти крепкие, сильные руки молодого мужчины, опоясанного поверх брюк передником жены, – они бы, пожалуй, выкрутили, отжали бы такого насмешника не хуже, чем пеленку сына.
Само собой разумеется, что муж Инны Кареевой, кстати сказать, фронтовик, имевший ранения и боевые награды, уж непременной работой мужчины почитал заготовку дров для печей и носку воды. А приготовление обеда, уборку в комнате производил тот из супругов, у кого были свободные руки на тот час.
Он работал чертежником и учился в вечернем филиале гидростроительного института.
...Выступление Инны Кареевой было посвящено тем итогам, что обнаружили комсомольские посты, посланные проверить складирование и погрузочно-отгрузочные работы. Ей вообще поручались особо тонкие учетные дела, требующие глазомера, быстроты соображения, хороших счетных способностей и знания многообразной техники.
– Необходимо добиться научно поставленного складирования! – таков был вывод Инны Кареевой.
