Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 38 страниц)
Дело кончалось ссорой.
Так было и сейчас, и Нина Тайминская видела это. Не только она одна. Леночка тоже испытывала горечь и недоумение. И она, как все в котловане, привыкла уважать Орлова, и не только как знатного экскаваторщика, а и как человека. Он мужественный и прямодушный. Никогда не ожидала Лена, что Василий будет груб с человеком куда постарше его, со знаменитым ученым и, наконец, с гостем!..
Она шла, не подымая глаз.
Что же касается Дементия Зверева, то он готов был отколотить Ваську.
Однако ему же удачным поворотом разговора удалось несколько сгладить тяжелое впечатление.
– Вот вы, Дмитрий Павлович, говорили про Ахиллеса. Я много занимаюсь русскими пословицами. Здесь в литературном кружке нашем я даже такое задание дал ребятам: записывать все пословицы и поговорки, какие они услышат на ГЭС...
– Да-да?.. – приготовился слушать Лебедев.
– Но вот я вычитал в одном историческом романе такую пословицу: «Телом хил, зато душою Ахилл!» – это князь говорит. И, признаться, засомневался: могла ли в тринадцатом веке на Руси бытовать такая пословица?
Дмитрий Павлович подумал.
– Да, безусловно могла, – уверенно отвечал он. – Как же? И в более древних памятниках русских Гомер прямо упоминается...
– Дементий Васильевич! – несмело обратилась к корреспонденту Леночка Шагина. – Я вот знаю пословицы о дружбе, о товариществе, а... приведите из пословиц что-нибудь... о смерти... – почти шепотом договорила она.
Зверев лукаво на нее покосился.
– Что это такое с тобой, Аленушка? – добродушным напускным баском проворчал он. – Да ты, случайно, не обмолвилась? Тебе – и вдруг о смерти?!
Она промолчала, наклонив голову. И опять спасительная тень ее широкополой соломенной шляпы закрыла ей лицо.
И тогда прозвучал ясный голос Нины Тайминской:
– О любви!
– О! – отозвался Зверев. – Вот это, девушки, другое дело! Что ж, чудеснейшие есть о любви... Сейчас... Ну, вот: «Любовь не пожар, а загорится – не потушишь!»
17
Они уже огибали лбище по выбитой в нем каменной дороге. Со стороны реки, над кручей, дорога была ограждена побеленными стояками. Волга лежала внизу, под обрывом. Сквозь запах бензина прорывалась могучая свежесть воды.
У кромки берега, готовый к отходу, сдержанно клокотал голубой катер.
В катере было человек до десяти.
Отняли сходни. Часто захлопал мотор. Стало не слышно друг друга. Заулыбались. Кричат на ухо один другому, в брызгах, в грохоте делают вид, что слышат.
На лихом, с креном, развороте всех потащило к одному борту. Хохочут. Хватаются за скамьи, за рукав соседа. Почти все – молодежь. Кто-то из девушек уже запевает бодрую, сильную песню, стараясь перекричать рокот мотора. Волга вровень с глазами. Мельчайший водяной бус ложится на лицо. Как хорошо вдыхать эту свежесть!
Разворачиваясь, катер прошел мимо каменной насыпной гряды банкета. Банкет еще далеко не завершен. Пока это еще только гряда угластого крупного камня, выступившая из воды.
– Четыреста десять метров длины! – крикнул кто-то из инженеров в самое ухо академику. – Сорок тысяч кубов камня свалено!
Лебедев расслышал и, улыбаясь, кивнул головой.
Эти люди смотрели на Волгу так, словно они ее создали и вот показывают приезжему.
Тех, кто сидел на боковых скамьях, стало сильно обдавать водяной пылью. Тайминскую заботливо пересадили на корму. Орлов накинул ей на плечи свое серое пальто, чтобы защитить от брызг.
Она отстраняла пальто, что-то сердито говорила ему, но он смеялся, показывая на уши. Притворялся, что не слышит.
Вот совсем близко видна гряда банкета. Кое-где над проступавшим сквозь воду каменным гребнем обозначился перекат. Вода над грядою и кипела, и вспучивалась большими гладкими нашлепками, и сильно убыстряла свой бег.
Катер взял сперва направление на большой песчаный остров, а затем повернул влево – в необъятный простор реки.
Сияние прибрежных песков. Сверкание воды. И на блистающем и величественном просторе раскиданы баржи, шаланды, моторки, катера, изредка пароходы и длиннейшие, словно влекомые Волгой плоты...
Быстроходный катер словно бы вот-вот готов вырваться в воздух. Носом своим он разваливает сверкающую на солнце, таинственно-зеленоватую воду, и она как бы стоит справа и слева двумя недвижно-гладкими буграми. А на этих гладких скатах недвижными полосами лежат отсветы солнца.
Сверху – целое бурево водяных искр.
Волга все шире и пленительнее раздавалась перед глазами.
Вокруг стоял рев моторов, хлопанье различных частот. Казалось, на Волге супроти́в гор тесно от пароходов, от барок, обычных и нефтеналивных, от катеров и моторок.
Подавая трубные остерегающие гудки, прошел мимо белый огромный красавец теплоход. Развело гладкий, пологий колышень, долго не затихавший, докатившийся до самых берегов.
Катер мягко подкинуло. От свежести распыляемой воды обостреннее стали все запахи. И когда проплывали мимо частой рощи дикого тополя с обнаженными корнями на круто подмытой песчаной кайме, то явственно опахнуло отрадным запахом тополевых листочков.
На повороте к Староскольску Волга вдруг еще раздалась – словно свету прибавилось!
Обгоняли, держась берега, занявший всю середину реки и нескончаемо длинный плотище строевого леса. Вдоль по плоту бежал неизвестно зачем человек. Он бежал долго.
Уже вплывали в Воложку. На ее обрывистом песчаном берегу, у подошвы поросшего сосновым бором дугообразного увала, виднелся своими потемневшими двухъярусными теремами Староскольск – деревянная столица великой стройки, городок на дне будущего Волжского моря.
Две большие церкви, ослепительно белые в солнечный день, издалека видны были над серединой словно бы закопавшегося в пески города.
Академик стоял у правого борта катера и, придерживая от ветра соломенную шляпу, смотрел на приблизившийся город и пытался вспомнить его историю.
Увлеченный своими думами, Дмитрий Павлович и не подозревал, что между его юными спутниками шли переговоры, вернее – «переписка» о нем.
Когда завиднелся город, то Вася Орлов, который стоял бок о бок с Тайминской, вынул записную книжку и вывел крупными буквами: «Как бы нам сплавить этого старика?»
Нина прочла, нахмурилась, взяла карандаш и в его же книжечке написала ему ответ: «А я вот думаю, как бы тебя сплавить! Перестань. Стыдно!..»
Орловская широкая улыбка враз исчезла. Длинное лицо Василия еще больше вытянулось и стало угрюмым.
Катер мягко ткнулся в песчаное дно. Устанавливали сходни.
Нина встала и по бортику прошла на нос. Но Орлов опередил ее и, не столько спрыгнув, сколько перешагнув широкую полосу воды, протянул к ней могучие руки. Как в прошлые их поездки, он хотел попросту подхватить ее, принять на руки и отнести на берег.
– Ну! Прыгай. Не бойся! На самую кручу домчу!..
Нина ничего не ответила ему. Молча спрыгнула на берег и остановилась, дожидаясь, когда сойдет Лебедев.
Нежная сиреневая синева заволжских гор, обманчиво близких глазу, ясный воздух этого чудесного утра, свежесть реки, сияние прибрежных барханов над обрывом и реденький сосновый борок на песках за околицею – все это наполнило душу Лебедева давно не испытанной отрадой.
– А что, ребятки, – обратился он к Нине и Орлову, – постоим немножко?
Нина вскинула на него взгляд.
– Вы устали? – спросила она.
– Нет. А просто хорошо здесь очень.
– Да, очень хорошо! – согласилась Нина. – Ну что ж...
Орлов забеспокоился.
– Нина, – сказал он, – а ведь нам же некогда с тобой!..
Она стала припоминать, с чего бы уж так некогда им сегодня – в воскресенье и в такую рань, но так и не смогла припомнить. И все же надо было как-то исправлять неловкое положение. Пришлось соврать.
– Да, да, – сказала она, как бы вспомнив. – К сожалению, надо идти...
– Жаль, очень жаль, – с напускной безмятежностью сказал академик. – Ну что ж... Пожелаю вам всего доброго. А я, пожалуй, останусь... Пройдусь вон до тех песков... Люблю сосновый бор на песках!
Он прикоснулся рукою к шляпе.
Они ушли.
Нина молчала. Гнев нарастал в ней: принудил солгать! Да разве Лебедев не понял?! И какое он право имел, Вася Орлов, так обойтись с ней? В конце концов он ей не муж, она ему не жена! Да и если бы... Никогда, если даже и поженятся, не позволит она ему этих диких выходок. Прямо-таки до хамства доходит. Нет, довольно поблажек, а то ребята бог знает что начнут думать. Диктатор выискался!.. Ревнивец допотопный!..
Она ждала, когда заговорит Орлов, но тот упорно молчал. И она не выдержала:
– Скажи, пожалуйста, зачем ты и меня вовлекаешь в эту глупую ложь? Просто неудобно перед человеком!..
– Что-то уж ты очень заботишься о нем, Ниночка! – неожиданно тонким голосом крикнул Орлов.
Это означало у него ехидство.
Нина от души расхохоталась: так смешон был сейчас этот большой детина, обладавший густым голосом и вдруг заговоривший чуть не дискантом.
– Глупее ничего не мог придумать? – только и сказала она ему в ответ.
Шли некоторое время молча. Наконец Орлов произнес, гулко ударяя себя кулаком в грудь:
– Ну, прости, Ниночка, прости! Не буду. Провалиться, не буду!.. Мне, понимаешь, досадно стало: надеялся целый день с тобой вдвоем пробыть, а ты все этого старика с собой тащишь и тащишь.
Нина промолчала.
Они свернули с обрыва в переулок. Кирпичное двухэтажное здание политотдела – некогда дом крупного хлеботорговца – стояло почти над самым яром Воложки. Отсюда открывался широкий вид на утесы правого берега.
В этом же доме помещались и редакция многотиражки и отдел кадров.
Возле политотдела на щите вывешивалась ежедневная расклейка газет «Правда» и «Средневолжская коммуна».
– Пойдем почитаем, – сказал Орлов и слегка потянул Нину за рукав пальто.
Она удивилась.
– Но ведь и у нас есть газеты, что же тебе так не терпится? Приехать на левый берег, чтобы стоять у стенда и читать газету!..
Орлов как будто смутился.
– Ну, знаешь, – отвечал он, – ведь все-таки у нас в Лощиногорске она чуточку припаздывает... А сейчас нам спешить некуда.
– Лебедев бы тебя услышал! – пошутила Нина.
– А ну его! Забудь! Старик хороший, а только на что он нам?
Они подошли к стенду.
Почти всю середину полосы в областной газете занимал портрет Василия Орлова, «знатного экскаваторщика стройки и бригадира молодежно-комсомольской бригады».
Он покосился на Тайминскую.
Зло ее взяло. «Ну, зачем, зачем он не сказал прямо, что вот, дескать, сегодня будет заметка обо мне в газете, пойдем посмотрим! Но зачем врать, будто так просто: хочется-де посмотреть, почитать газету?! Ну!..»
И она решила досадить ему:
– И как же они тебя сняли нехорошо! – сказала Нина и поморщилась. – И чего ты зубы опять оскалил?
Она показала на снимок.
– Несущественно, – возразил растерянный Орлов.
18
Оставшись один, Лебедев прошел пустынным берегом до соснового борочка на песчаном бугре и прилег там... Любил он одинокие думы под тихое сипенье ветра в хвое сосен. А вот ведь в еловом бору не слыхать этого веяния и сипенья. Тяжел он, и темен, и глух. Не для человека такой бор – для зверя.
Осы́павшаяся кое-где прошлогодняя хвоя, лежавшая местами скользким и плотным слоем, показывала борок в какой-то особенной чистоте: словно только что подмели.
Полежав немного, академик поднялся, встряхнул свой пыльник и медленно пошел обратно. Воскресенье. Можно спокойно, неторопливо осмотреть этот городок. А ведь скоро пароходы начнут гудеть над тем местом, где ныне разлегся он!..
Река, и особенно с крутым берегом, служит разведчиком археолога. Иногда какая-нибудь речушка без всяких разведочных работ говорит, стоит ли здесь копать. Человек издревле селился у воды...
«Да! Надо взглянуть на стратиграфию этого берега!»
Он спустился по крутой осыпи, достал записную книжку с карандашом и, медленно продвигаясь внизу под берегом, стал изучать и время от времени набрасывать схему слоев. Культурный слой был мощный.
Работая, он увлекся и долго не замечал, что рядом с его тенью давно уже появилась на откосе вторая тень.
Вдруг чей-то хрипловатый голос из-за плеча спросил его:
– Извиняюсь, гражданин, можно полюбопытствовать, что вы там записываете?
Академик вздрогнул от неожиданности. Кровь бросилась ему в лицо. Резкий ответ уже готов был сорваться у него. Но он мгновенно переборол в себе этот порыв.
Спокойно закрыл он книжечку и оборотился к подошедшему.
Это был пожилой смуглый человек, плохо побритый, в серой кепке, в гимнастерке, подпоясанной узким ремешком, и в каких-то броднях.
Лебедев досадовал: пожалуй, пригласит куда-нибудь предъявлять документы и объясняться...
– Видите ли, – сказал он, – вообще говоря, я крайне неохотно и не каждому разрешаю знакомиться с содержанием моих записных книжек: это книжки моей работы. Однако секретного в них ничего нет. И, возможно, у вас есть право... Но позвольте спросить: кто вы такой?
Незнакомец ничуть не обиделся на этот вопрос.
– Да я-то человек простой: лодочник здешний. Моторист. Инвалид... А так все-таки вижу: человек незнакомый, нездешний, стоит, пишет что-то али срисовывает, вроде как план снимает. А у нас на этот счет строго. Думаю, надо спросить! А как же?
Они глянули один другому в глаза, и оба понимающе улыбнулись.
Академик достал свой паспорт, удостоверение Академии наук СССР и показал на обороте соответствующую, уже здесь, по приезде, сделанную отметку.
Спрашивающий был смущен и вместе с тем доволен.
– Ну, простите за беспокойство, товарищ академик! – сказал он. – Прямо сказать, вижу в вас ученого человека, советского: другой бы это... обиделся, да как, дескать, вы смеете, да не ваше дело!..
– Полно, полно! – прервал его Лебедев благожелательно и вместе с тем строго. – Ну, будем знакомы!
Он протянул ему руку.
Лодочник поспешно отер свою руку о штаны:
– В солярке она у меня, в бензине... Будем знакомы...
Они разговорились.
– А я... ну, прямо сказать, меня здесь каждая душа знает: лодочник Степа, инвалид. По фамилии уж редко кто зовет. А фамилия наша чудная: Мухин...
Он рассмеялся. Свернул для мундштука самокрутку и продолжал:
– Мне, да и всем нам, инвалидам, кто, конечно, привычен к этому делу, товарищ Бороздин... это предрайисполкома нашего, – пояснил он, – позволил моторку держать, чтобы, значит, подрабатывали... Так что, если понадобится, а я на месте буду, не в отплыве, то прямо во весь голос с берега: «Степа!» – ну, и сейчас же!.. В ночь, в полночь: я человек бесстрашный!.. Хотя и в бурю: я ведь волгарь! – с гордостью произнес он.
Они присели на песчаном откосе и стали беседовать, любуясь Воложкой, белым островом, темно-зелеными сопками нагорного берега и синими утесами вдали.
Степа и о себе рассказывал и расспрашивал ученого о здешних раскопках.
– Волга-арь! – протяжно и с явным наслаждением повторил он. – Меня ведь еще мальчонкой капитаны в лоцмана брали! – рассказывал он. – Да и не буду хвастать, а скажу: я, почитай, зажмуркой по ней на сотню-другую километров провести могу. А как же? Каждое ведь плесо в ней исхожено, исплавано с детства... Воевал тут. С белыми. С учредиловкой. С чапанниками...
Прощаясь с академиком, Степа еще раз попросил у него извинения:
– Конечно, тут я виноват: помешал! А работа ваша, служба – государственная, что говорить! Неужто я не понимаю?! А только сами знаете, какие тут великие дела творим: не для всякого глаза!.. А народ тут всякий ходит... у-у! – Он многозначительно поднял указательный палец. – Да чего далеко брать, вот намедни уж как надо было остановить, порасспросить одного гражданинчика!.. Прямо-таки сердце кинулось за ним вслед! Но уж упустил, позамешкался, да и видите инвалидство мое!.. – Он показал на хромую ногу. – Ну да не ровен час: еще насыкнусь на него. А тогда уж: позвольте, скажу, гражданин, вашим документиком поинтересоваться! А как же?!
Они расстались.
Еще раз оглянувшись на него с берега, академик подумал с горечью: «Чудесный человек. Чистый. Искренний. Но как же этот человек взвинчен призывами к бдительности!..».
Он покачал головой.
19
Еще рано, и прозрачность воздуха была такая, что островерхие крыши староскольских теремов с шестами радиомачт казались врезанными в зеленое полукружие гор, и никак не верилось, что эти близкие, такие объемные горы – они за Воложкой, за островами, да еще и за Волгой.
Староскольск!.. «Старопыльском» прозвали тебя некогда остряки и насмешники в глухие дореволюционные годы. Даже и коренная-то Волга здесь далеко отпрянула от тебя, и стоишь ты над жалкой какой-то протокою, над Воложкой.
В половодье, правда, все как есть суда приваливают к твоему песчаному берегу, ибо любой осадки пароход или теплоход пройдет здесь в половодье, да и, пожалуй, до середины июня.
Но вот река входит в межень, и тогда, особенно в засушливое лето, даже обычная рыбацкая лодчонка скребет по дну.
Ребятишки, засучив штаны по колено, легко перебираются на остров.
Кумысолечебница «господина» такого-то, да мыловаренный завод, да женская прогимназия, а вообще же, как писалось о Староскольске в путеводителях по Волге, «захудалый городок, занимающийся между прочим отпуском хлеба в незначительных размерах».
Городок двухъярусных бревенчатых теремов, поголубевших от ветхости; городок белых и сизых турманов, хлопающих и сверкающих крылами на солнце; городок тополевых садиков возле дома; городок обширных пустырей и огородов, еженедельного базара и коровьих и овечьих стад, лениво влачащихся вечерами с пастбищ в багровой пыли заката...
И вот на широких улицах Староскольска порою тесно бывает от легковых машин. Здесь пешеходу приходится куда осторожней посматривать, чем на улицах самой Москвы, ибо здесь никакой красный свет, никакой свисток не остерегают его.
На улицах Староскольска высятся столбы электролиний и связи разного назначения, высятся где в два, а где и в три ряда.
Время от времени тяжко прокосолапит трактор, бульдозер, грейдер или подъемный кран на гусеничном ходу.
И странно видеть, как вершина склоненной стрелы его движется на одном уровне с декоративными балкончиками двухъярусных староскольких теремов, изукрашенных деревянными кружевами и солнцами.
В будни до глубокой ночи не затихает движение и шум моторов. Фары встречных машин то и дело слепят глаза. Приходится низко надвигать шляпу или козырьком приставлять ладонь ко лбу.
Однако в это раннее воскресное утро еще не слыхать было ни грохота, ни хлопков. И машины и люди отдыхали. Староскольск воскресный только-только потягивался. Сохранившаяся кое-где возле самых дворов кудрявая извечная травка деревень и проселков усиливала впечатление тихого захолустья.
А посередке улиц песок, песок и песок, телеге по ступицу!
Кто-то поднял вдруг в воздух стаю белых голубей...
И таким явственным предстал мысленному взору историка облик старого, догэсовского города!..
Внезапно ученый глянул вниз перед собой – на белый, остывший за ночь и улегшийся пухлый песок улицы: куда достигал взгляд и во всю ширь улицы лежала резко отпечатанная поверх песка, а местами глубоко вдавленная в него причудливая сеть, некий диковинный узор, еще ничем не поврежденный, самого разного рисунка и ширины клеточек и елочек.
Но уже в следующий миг стало понятно, что это сплошные, друг друга перекрывающие отпечатки автомобильных покрышек легковых и тяжелых машин вместе со следами гусениц тракторов и бульдозеров, проходивших здесь ночью.
Да, здесь уж напрасно было бы искать след конского копыта!
И Лебедев понял, что сейчас, на этой развернутой перед ним «хартии», он читает безмолвный, немой отчет, как бы запись самой матери-земли о только что попиравшем ее потоке могучих машин.
20
В это воскресное утро на углу у водоразборной колонки сошлись несколько домохозяек с ведрами. Заметно было, что ни одна из них домой особенно не торопится: они охотно уступали очередь друг дружке.
Староскольскую колонку шутя называли «бабклубом». Здесь можно было узнать все новости дня. А сегодня, в праздник, тем более.
«Да, вот издревле женщины любят собираться у колодцев!» – подумал историк. Он сидел на лавочке у ворот, возле входа в парикмахерскую. Она помещалась в погребке полукаменного дома, вход в нее был, как в бомбоубежище, и почему-то с угла.
Очевидно, здесь в старые времена была придомовая лавка: дом похож был на купеческий.
В отсыревшем подвале парикмахерской большая очередь. Было тесно и душно, несмотря на широко распахнутую на улицу дверь.
Академик постоял, подумал и затем, слегка приподняв шляпу, спросил:
– Простите, кто последний?
Сперва недолгое молчание, а потом чей-то язвительный голос:
– Последних нынче нет, гражданин, а крайний я буду.
Поблагодарив и заняв очередь, Лебедев решил дожидаться на улице.
Водоразборная колонка была почти рядом, на скресте улиц, и Дмитрию Павловичу хорошо была слышна сбивчивая и шумная беседа женщин, сопровождаемая смехом и плеском воды из переполнившихся ведер.
Две старушки, встретясь, остановились как раз против ворот и, обрадовавшись друг дружке, тоже беседовали с наслаждением. По-видимому, это были подруги детства, судя по тому, что они по старинному обычаю деревни называли одна другую «дева».
– Ты чего же это, дева, ровно бы в церкви-то и не была сегодня? – спросила одна.
Другая виновато улыбнулась. Примахнула рукой. Глаза ее заслезились.
– Ох, не была, девонька, ох, не была, грешница! – повинилась она. А потом понизила голос, придвинулась к подружке своей и таинственно объяснила, с преткновениями выговаривая непривычное слово: – Матч сегодня! Футбольный, слышь, матч! На наших сызранские будут наступать!..
Подруга ее торопила:
– Ну, мачт... А тебе-то что?
– А у наших-то, у староскольских, вратарем-то ведь внучек мне будет, Хряпкин Колька, сыну-то моему сын!.. Во-от!.. Как же я не погляжу? Сама посуди!.. Ну, уж как-нибудь, ин отмолю... Что делать!.. Он мне, Коля-то, билет дал на футбол сегодняшний. «Да все равно, говорит, бабушка, хоть ты и с билетом, а пораньше приходи: займи место. А то настоишься». И верно: в прошлый-то раз пошла поглядеть, да без билета, – ноженьки отекли, обедню легче выстоять!.. Уж столько народу сперлось, уж столько: клетки грудные ломились!..
...Вот пожилая женщина рассказывает о семейных обидах, которые претерпела одна из ее соседок:
– Ей и мы говорили, бывало: «Учись, Маша, пока молодая да детишки за подол не держат!» – «Мне и так хорошо. У меня муж много зарабатывает!» Ну и что же в результате? Он выучился еще дальше, инженером стал, а она так и осталась у подножия культуры!.. Ну, он ее и бросил!..
– Ну, этаких негодяев я бы своей рукой расстреливала! – молвила рослая, дебелая красавица с прямым пробором черных гладких волос. Она сердито ополоснула ведро и наклонилась возле крана.
– А ты, моя милая, слушай, не перебивай! – назидательно возразила дебелой красавице та, что рассказывала. – Вот ей кто-то и говорит: а ты сходи-ка, дескать, на прием к начальнику политотдела, в Гидрострой, к товарищу Журкову, пожалуйся...
– Артемий его звать... Федорович!.. – вставила все та же красивая полная хозяйка.
– А ты знаешь, что ли, его? – спросила ее рассказчица.
– Ну, ну, рассказывай! – ответила она, и при этом лукаво-умудренная усмешка застыла на ее румяном лице.
– А что тут и рассказывать?.. Привела она муженька своего в этот самый политотдел, к Журкову... Затворился он с ним, с мужем-то ейным, в кабинете, никак с целый час пропекал его да с боку на бок переворачивал!.. Уж что он там ему говорил, каким таким словом до его совести дошел, не знаю... чего не знаю, так уж выдумывать не стану!.. А только вышел этот самый Фектист, муж-то, из кабинета, ну, скажи, как рак вареный, весь краснехонек!.. Этак кепкой себя обмахивает, а на нее, на жену-то, и не взглянет. Только: «Пойдем, говорит, Маша, к себе домой!..»
– Ну?.. – сразу с нескольких уст сорвался один и тот же вопрос. – Да неужели направил на путь?
Рассказчица вскинула голову, побожилась.
– Прямо как молодые зажили!.. Не верите – у самое спросите.
Народ, проходивший мимо Лебедева, был празднично, ярко разодет. Из веселых перемолвок и перекличек можно было понять, что все, кто шел в сторону увала, опоясывающего Староскольск, спешили на футбольную встречу. Заторопилась и старушка, бабушка вратаря.
Медленно приближались двое. Когда Лебедев опознал их, то было уже поздно избегнуть встречи.
Один из них был до крайности рыжий, тощий вихляй, с лицом в густых огненных веснушках. На нем было огромное импортное кепи. На сгибе локтя он так же, как спутник его, нес легкий пыльник. И только странным казался для его «фешенебельного» вида косой ряд зубов – не золотых, а из нержавеющей стали. Другой – тучно-расплывшийся, громоздкий, в брюках «гольф», заправленных под чулки, в голубой шелковой «бобочке».
Лицо острое, как сошник. Прищурые, хваткие глаза под белыми ресницами...
Говорили они меж собой чрезвычайно громко, словно были на сцене. Говор кичливо-изысканный, «старомосковский»: полное изничтожение «ся» и «сю» – «боюсА», «боюс», «иди сУда», – и, напротив, – жеманно-мягкий, противоестественный выговор в таких словах, как «сожжЕте», «жЮжжЯл», «дрожжЯл», «сожжЕТт».
Дмитрию Павловичу претило слушать, когда какой-нибудь певец портил этим претенциозным, купеческо-мещанским произношением песню Исаковского «Летят перелетные птицы» и пел для чего-то: «А я остаюсА с тобой». Когда же приходилось ему слышать эти отвратительно-мягкие «жя», «жю», то как-то невольно вспоминалась высмеянная Гончаровым в «Обрыве» Полина Марковна, которая выговаривала точно так же: жярко, жярко и вижю...
С зубами из нержавейки был Кысин, корреспондент одного большого красочного журнала. Лебедева познакомил с ним тот же Журков. А другой – часто и много печатавшийся литератор «бунинской струи», как сам он о себе отзывался, – Неелов.
Они шествовали, неторопливо беседуя, и долго не замечали сидевшего в тени ворот Лебедева.
– Что-то зажились в Староскольске, дорогой метр! Корреспондируете?
– Нет... – отвечал литератор томно-шутливо. – Рубаю роман.
– Ах, так?.. Ну и что же?..
– Сегодня отстукал толстовскую норму: три четверти листа... Но... боюса, дорогой мой...
– Чего?
– Как бы не пришлоса уехать обратно в Москву, Туго идет, дорогой мой! Знаете, я установил, что на меня тяжело действует самый переезд, вся эта ломка моего стереотипа!..
Тут они увидали Лебедева. Вскинув обе руки жестом радушного привета, Неелов вскричал:
– Добрый день, добрый день прославленному жрецу богини Клио!.. И вы, значит, здесь? Слышал, слышал: Сущевские раскопки!.. Ну что там, как?.. – И тотчас же перебил сам себя: – А вы не боитес, что солнце вас обожжёт?..
Он запрокинул голову и посмотрел на небо.
– Нет, не боюсь, – отвечал историк. И затем, чтобы хоть как-нибудь поддержать разговор, спросил: – До меня донеслось – вы уезжаете?
– Да! – решительно ответил Неелов.
– Что ж так?
– Да видите ли, дорогой мой...
И он снова повторил о «ломке стереотипа», но прибавил и еще одну причину отъезда.
– Скажу откровенно, – сказал он и оглянулся при этом на кирпичное здание политотдела, – мне не нравилоса обхождение с писателями этого самого... Журкова. Ужасный грубиян! Ну вы представьте: я, как бы там ни говорить, Неелов! Прихожу к нему познакомиться, побеседовать. Прошу секретаршу: доложите, что писатель Неелов пришел познакомиться, эт сетера, эт сетера... – Тут Неелов заметно заволновался. – Приглашает войти... Вхожу. Встает за своим столом. Называю себя. «Пришел к вам побеседовать...» Тут он и договорить не дал! Хватается театральным жестом за голову, старый чудак, делает страдальческое лицо и начинает прямо-таки вопить: «Опять побеседовать?! Братцы мои!..» Кстати: почему я ему «братец», не знаю... «Братцы мои, – кричит, – да что же, мне пресс-конференцию для вас заводить? Вспомнили о нас, спасибо! Идите смотрите, работайте!.. Но увольте от этих бесед, право, увольте! Ведь не могу же я, ну, поверьте, не могу!..» И представьте, хватается за фуражку, старый чудак!.. Но ничего! – с угрозой в голосе добавил писатель. – Я в Москве кое-кого проинформирую об этом Аракчееве!.. Так вы понимаете?! – с возмущением закончил он свой рассказ.
– Понимаю, – отвечал академик.
Но, по-видимому, в этом «понимаю» не было оттенка сочувствия, которого ожидал литератор, потому что он вдруг дернул губной складкой, словно бы внюхиваясь в небо, и опять посмотрел на солнце.
– Однако жжёт! – стянув губы наподобие кисета, произнес он, и оба, поспешно попрощавшись, проследовали дальше.
