Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)

7

Могучая и яркая красота южного берега охлынула душу Нины. Ей казалось странным, что ни встречные, ни те, кто обгонял их, не останавливаются, не восхищаются. Сама она то и дело останавливалась и отбегала на самую кручу берега, чтобы всей грудью вдохнуть запах моря и отсюда, с обрыва, еще раз окинуть взором его вздымающуюся, тяжко зыбящуюся, ленивую синь с белеющими на ней парусами и резкими сиреневыми на горизонте очертаниями миноносцев.

Лебедев и Нина долго стояли на крутизне, вслушиваясь в шум и грохот морского наката.

И Лебедев сказал Нине:

– Знаешь, это странно, но, оказывается, не мне только одному этот вот непрерывный гул приводит на память ту орудийную канонаду, которой опоясано было небо Москвы осенью сорок первого. Помню, как-то мы вышли ночью из академии и долго стояли над рекой и вслушивались. А вдали все небо было в непрерывных сполохах: шла великая битва! И вот уже тринадцать лет минуло!

Первое время у Нины вызывал глубокое восхищение и осенний рынок юга – этот буйный, щедрый и бесподобно яркий и многоцветный «натюрморт» всевозможнейших плодов, свежей рыбы и битой птицы.

Сладкая одурь изобилия привлекала сюда пчел, и они густым золотистым пологом кишели даже на дверях и на окнах фруктовых палаток.

Однажды Нина и Лебедев приняли участие в экскурсии на знаменитое ледниковое озеро, лежащее высоко в горах.

Но потому ли, что в горах их автобус был застигнут ледяным ливнем, переходившим временами в снежную крупу, или от выматывающей душу стоверстной винтовой дороги, а только прославленное у туристов озеро, стиснутое со всех сторон серыми скалами и обставленное огромными снеговыми горами, показалось ей мертвенно-мрачным, лежащим как бы на дне пропасти.

– Как чувствуется, что оно ледниковое! – сказала Нина. – Скорее бы уж домой!

«Домой» – это означало у нее море, их знойные пески, их белая хатка и этот поистине райский сад с его шарами-солнцами на ветвях.

Надолго врезался ей в память этот бесконечный винт выбитой в скалах дороги, то идущей по дну ущелий, то взбегающей на каменную полку над самой бездной, в которую боязно глянуть.

Вот все длится и длится подъем. С надсадным завыванием волчка мотор автобуса напрягает все свои силы. Чувствуется, что ему трудно. Там, где отвесные скалы с двух сторон стискивают каменный винт дороги, начинает казаться, будто некая чудовищная сила стремит жаркую, душную, пропахшую бензином коробку автобуса внутри спиральной каменной трубы. Центробежная сила так и притискивает людей то к одной, то к другой стенке.

Укачивает, как в море.

Зато какая же радость охватила всех, когда, мчась под уклон и уже с выключенным мотором, автобус вырвался, наконец, из последней нарезки этого каменного винта, к побережью, и даже сквозь бензин пробился и освежил ноздри могучий запах моря.

Когда они вошли в освежающую тень деревьев, перевесивших свои ветви через забор, когда звонко захлопнулась за ними калитка и они остались вдвоем, у Нины голова закружилась от счастья.

...Несколько раз с тревогой замечал Дмитрий Павлович на лице жены выражение какого-то тоскливого созерцательного раздумья.

Это причиняло ему боль, но спросить, что с нею, он почему-то не смел.

Маленькое и, в сущности, забавное происшествие многое раскрыло ему и глубоко омрачило его душу.

Прорезая их пляж, в море впадал ручей, берущий начало где-то далеко в горах. Ложе его было покрыто галечником. Вероятно, там, у своих горных истоков, ручей был бурным, быстрым и ледяным, но здесь он растекался медленными струями и был тепел от солнца.

И вот как-то двое соседних малышей лет пяти-шести, один абхазец – черноволосый, большеглазый, со стрельчатыми ресницами, а другой – настоящий русич, белоголовый и синеглазый, пришли поиграть на ручей и принялись неумело, еще беспомощно строить запруду. «Техника» у них была хоть куда: два игрушечных железных самосвала и две лопатки. Но тщетно они самосвал за самосвалом сыпали в ручей песок и мокрую гальку – вода лишь чуточку замутится и опять течет себе по-прежнему.

Нина встала с песка. Легким шагом подошла к ним.

– О, ребятки! – ласково сказала она им. – Так нельзя. Кто же так работает? Вы совсем плохо используете технику!

Малыши внимательно и доверчиво посмотрели на нее.

– Давайте-ка вместе плотины строить. Я буду у вас главный инженер. Ты – тоже инженер, – сказала она белоголовому мальчугану.

– А он кто будет? – И «русич» ткнул пальчиком в сторону своего друга.

– А он... – Нина на мгновение задумалась. – А он будет у нас начальником автотранспорта, – решила она. – Он будет машинами командовать. Возить нам стройматериалы. А мы с тобой строить. Он будет у нас называться: начальник АТУ. Будешь?

– Буду.

– А ты знаешь, что такое АТУ?

– Нет.

Нина рассмеялась.

– И согласился на такой ответственный пост!

Бутуз молчал.

– АТУ – это все машины-самосвалы вместе. Это автотранспортный участок, понял?

– Понял.

– Ну, вот и хорошо.

Дмитрий Павлович смотрел на свою юную супругу и на ее помощников, и его удивила та серьезность, с которой она взялась за «перекрытие» этого «русла». Вместо всей этой забавной возни достаточно было бы столкнуть в ручеек большой валун, нависающий над ним, и плотина была бы разом готова. Так нет же! Самосвал за самосвалом, каждый емкостью в две-три тарелки песку, подходил к месту «перекрытия».

В разгаре работ Нина, измазавшаяся в песке не хуже помощников своих, сердито глянула на мужа.

– Чем лежать, ты бы помог нам, – сказала она серьезно.

Ника так увлеклась, что, по-видимому, сама забыла, что это была только игра.

– Да я бы с радостью, но что я могу делать?

– Ты бы хоть вел учет машин!

Лебедев повиновался. Так на строительстве их «плотины» появился «учетчик котлована».

А потом его перекинули на доставку «шпунта». Это были палки, которые Нина забивала, изломав о колено, если они оказывались чересчур длинны. На ее округлых, загорелых коленях появились ссадины, а она даже и не замечала этого. Все были увлечены работой, как вдруг с берега послышался строгий голос матери «начальника АТУ», и ему срочно пришлось отбыть. Завершение работ было отложено. Но прежде чем отпустить их, Нина умыла им рожицы и дала им по кисти винограда.

– Тетя Нина! – спросил, уходя, толстощекий «русич». – А завтра ты будешь с нами играть?

– Буду, обязательно буду! – отвечала она и помогла мальчуганам взобраться на откос.

– Знаешь, – сказал ей Дмитрий Павлович, – вот сейчас я наблюдал тебя с ними и вижу, что ты и впрямь прирожденный гидростроитель. По призванию. Ты играла с ними, а сама вся преобразилась. Да нет, ты даже и не играла. Это для тебя была Волга. Ведь правда?

– Ну конечно! – призналась она. – А хочешь, я вот на этом ручейке так покажу тебе все, все главное, что там мы за эти два с половиной года сделали, что ты все поймешь. Когда ты приезжал к нам, то что же мог увидеть? Голый котлован, землю!

– Грунта́, – произнес он грустно.

– Ну, вот видишь, какой ты у меня способный гидростроитель! – Она рассмеялась. – Ну, так иди же сюда. Пусть это будет Волга...

Она присела на корточки над ручьем, вооружилась палкой и стала показывать и чертить на песке. Когда ей нужно было изобразить какую-нибудь насыпь, дамбу, она пригоршнями, не жалея рук, сгребала песок и гальки.

– Вот, вот... – приговаривала она. – Это сорок девятая дамба. Это подводящий канал. Здесь здание ГЭС. Ты помнишь, мы тогда обходили весь котлован?

– Да, да, помню. А где теперь этот твой свирепый друг, экскаваторщик этот, Орлов?

Нина вспыхнула.

– Постой, не перебивай! – ответила она. – Он здесь вот, на подводящем канале. Он и Доценко. Экскаваторы их перешли сюда... Ну, вот и сбил!

Ему показалось, что взор ее туманит слеза.

– Да, впрочем, что я! – вырвалось у нее жалобное и горькое признание. – Вот как бессильна я жалким своим словом эту бессмертную красоту выразить, – она повела рукой в сторону моря, – так и о том, что там, на Волге, у нас сейчас творится, разве же мне рассказывать?! И что можно из моих слов представить! А вот когда ты приедешь к нам опять...

И смолкла, взглянув на него.

Он отвернулся. Она поняла все и виновато взглянула ему в лицо. Лебедев отвел, почти отбросил ее руку, встал и зашагал к морю.

«Вот, – думал он, бурля резкими, большими шагами прохладную воду. – Она всем существом своим там, на Волге. Вот и проговорилась. А давно ли говорила мне о том, как будет помогать мне? «Изучу стенографию...» И вот!.. Но неужели же она всерьез, всерьез готовится снова уехать на этот свой котлован, жена моя? Ну и к черту, к черту!» – уже вслух произнес он, дразня и все больше и больше пробуждая в своем сердце мучительный гнев.

«А что же? – продолжал он растравлять себя. – Разве это пустяки – такая разница лет, как между нами? Она же почти сверстница моей дочери. В конце концов что знаю я о ее поколении? О том, чем живет оно, какой у них, у этих «рождения девятьсот тридцать первого», образ мысли, какие воззрения на все?.. А так тебе и надо, старый мечтатель! Вообразил, что его полюбят за то, что он учен и знаменит и «кладезь премудрости». И как все скоро забывается! Давно ли ты сам усмехнулся дружеской грустной усмешкой, когда услыхал, что академик Зеленцов женился на молоденькой, и, говорят, счастлив... Так же вот будут жалеть и тебя. Ну что ж, и заслужил!.. Боже мой, – с ужасом и тоской думал и думал он, – как же это я, тот, кто всегда с гордостью тайной сознавал, что ему присуще некое высшее и тончайшее чутье, остерегающее его от всего заурядно-житейского, пошлого, как мог я так ошибиться, поддаться иллюзии ее чувства ко мне?!»

Как потускнело все вокруг! «Что же теперь? Тянуть, продолжать обманывать себя? Нет, нет, уж лучше...» И неведомо как, из каких не сознаваемых человеком душевных темных глубин возникла вдруг у него мысль об исходе, о котором прежде он говорил не иначе, как с чувством холодного, почти брезгливого ужаса, – мысль о самоубийстве. Вот оно – море: заплыть, как можно дальше заплыть, истощить силы, вымотаться... Ему припомнилось, как, будучи еще юношей, он тонул однажды. У! Какая мука, неизъяснимая словом, когда захлебываешься, когда вместо воздуха, который жадно ловят легкие, вода, вода вливается в них!.. И, сам не замечая этого, он отшатнулся от того, что представилось ему в этот миг, и даже потряс головой...

В эту ночь он долго один оставался в саду. Ходил и думал. Не было выхода, нет, не было!..

Он вздрогнул невольно, когда неслышными шагами подошедшая в темноте Нина взяла его руку и прижала ее к губам.

8

За черным запотевшим зеркалом оконных стекол еще непроглядная осенняя темень. Шумит дождь. Пронзающий, заполошный звонок будильника подбрасывает руку Натальи Васильевны, лежащую на груди. С легким стоном испуга она просыпается. Сердце колотится.

– Ох, будило проклятое! Хоть бы шапкой его прикрывать... Больная от него я стану! – протяжным голосом жалуется она. – А ты уже проснулся, ждешь? – укоризненно и печально добавляет Наталья Васильевна. – Ну конечно, без товарища Бороздина там все рухнет, все дело остановится!

Бороздин бодро откашливается и потягивается, чтобы показать, какой он выспавшийся, сильный.

– Выспался, мать. Ведь осенняя ночка велика: спать – бока проломишь, глядеть – глаза проглядишь.

– Нечего сказать – велика: в час лег, а в пять встал! Доктор-то что тебе говорил?

– Ну, их слушать, докторов, они всех по курортам разошлют, работать станет некому! Вот на днях Волгу перекроем, тогда отоспимся. Кто сейчас у нас вволю-то спит? А вот тебе, Наташенька, надо бы спать, спать по-хорошему, по-здоровому! Говорил я тебе: не связывайся ты со мною, я ведь привык с петухами вставать, спи в Светланиной комнате. А мне без будильника-то нельзя. Сам я себе и завтрак разогрею и чаек вскипячу: теперь на газовой плите раз, два – и готово! А тебе сил надо набираться, здоровья. Понежилась бы!

Он произносит эти слова, уже озабоченно охлопывая карманы своей тужурки, проверяя, все ли он захватил, что нужно. Однако в голосе его ворчливая нежность. Он взглянул на жену и невольно задержал взгляд на ее полных смуглых плечах и на зубчиках белоснежной сорочки.

Наталья Васильевна еще в постели. Она и впрямь хочет хотя бы еще несколько минут понаслаждаться этой неодолимой изнегой грубо нарушенного утреннего сна.

Она отвечает мужу, не поднимая ресниц:

– Набралась уж и так. Нанежилась... С ума, скажут, сошла на старости лет!

На ее лице блуждает странная не то улыбка, не то усмешка.

– Ну, что ты, мать! – возражает несколько смущенный Бороздин. – Кто это так посмеет? Сорок лет – какая же это старость?

В светлой, уютной кухоньке своей двухкомнатной квартиры Наталья Васильевна поит Бороздина чаем. Сейчас они одни. Светлана в ночной смене: она – моторист на насосной, водоотливочной станции большого котлована. В этом году она кончает вечернее отделение индустриального института. Завтрашний инженер!

«Как время-то бежит, боже мой, боже мой! И вот уже и пусковой год надвинулся – грозный год, – либо гордости нашей перед всем народом и торжества всенародного, а либо... Да нет, нет, как сметь и подумать об этаком!»

И, разволновавшись от этих дум и от чувства постоянной напряженной тревоги за подготовку к перекрытию, что денно и нощно шла на обоих берегах, но шла со страшным скрипом, с неполадками, со сползанием намеченных сроков, Максим Петрович Бороздин заторопился и поперхнулся чаем.

– Будь ты неладен! – ругнулся он. – До чего у тебя, Наташа, чай горячий!

– Какой любишь. – И, помолчав, добавила: – Не чай горячий, а тот, кто за чаем сидит! Уж больно горяч, сверх меры!

Он ничего не ответил. Наталья Васильевна долго смотрела на него тем особенным взглядом жалости-любви, какой бывает у хороших и любящих мужа женщин, проживших много лет в светлом и чистом браке, и особенно, если жизнь не скупилась на испытания и горести для обоих.

– Ох, Максим, Максим, – произнесла она с легким вздохом. – Поседел-то ты как! Помнишь, Наташенька, бывало, все у тебя седой волосок искала – выдергивала. А теперь черного бы волоса не нашла!

Голос у нее дрогнул.

Бороздин нахмурился, встал и торопливо, как бы хватившись чего, пошел в другую комнату.

– Ты чего? – обеспокоилась Наталья Васильевна.

– Поторапливаться, мать, поторапливаться надо! – тонким, теноровым голоском протяжно восклицает Бороздин.

– Да уж слыхала я. Но зачем в пять-то часов ты взбодрился?

– Как зачем? У нас сегодня день великий на АТУ. Мы сегодня свои «катюши» испытываем. Тетрайдеры с них будем сбрасывать.

– В Волгу? – спрашивает, оживляясь, Наталья Васильевна.

– Не-ет! Сперва – в песочек, на землю. Но все будет в точности. Как на генеральной репетиции.

– Как бы мне посмотреть!

– Да тебе обязательно нужно, – подхватывает Бороздин. – Заведующая парткабинетом левого берега должна быть в курсе событий. И кого-нибудь из своих фотокоров захвати. Хорошую выставку сделаете. Не один я, а все наши люди на АТУ сильно волнуются: ведь все двадцать «катюш» из наших «ЯЗов» переделаны, нашими головами обдуманы!

Бороздин – секретарь партийного бюро левобережного АТУ. Это его первый партийный пост сразу после реабилитации и возвращения. Подразделение это крупнейшее на всей стройке: около полутора тысяч одних только водителей машин. Одновременно он входит в состав бюро парткома строительства.

– Когда у тебя это испытание? – спрашивает его Наталья Васильевна.

– Репетиция-то?.. В два часа. Высокое начальство обещалось приехать.

– Рощин?

– Нет. Главный инженер Андриевский. Заместитель его Крюков. Начальник автотранспорта Копылов. Ну, и прочие, иже с ними.

– Так зачем же ты ни свет ни заря поднялся, если в два?

– Экая ты какая! – начинает уже сердиться Бороздин. – Все тебе доложи, все тебе обскажи! Сейчас за мной заедет Зверев Дементий Васильевич.

– Тот, что собкором областным?

– Теперь уже не собкор.

– Что, убрали?

– Ну, зачем? Ушел сам. Роман пишет. В Москве у него рассказы напечатаны. Вырос парень! Он ведь уж никак пятый год над этой книгой-то трудится. Все время на нашей стройке. Про наши дела и писать собирается.

Наталья Васильевна пошутила:

– Тебя бы вот надо вывести в романе.

Бороздин рассмеялся.

Напившись чаю, Бороздин раскрыл блокнот, где у него с вечера были записаны сегодняшние неотложные дела, и принялся за работу.

– Расчудесно, когда раненько встанешь, – сказал он. – И позавтракал, и чайку напился, и не торопясь все сделаешь. У меня, Наташа, – говорил он, – одних только агитаторов полсотни. Всех надо проинструктировать!.. О культе личности. О вредных последствиях. Говор в народе. Уметь надо по-партийному, открыто, бесстрашно!.. Враг – ведь он только слабинку ищет! Или вот трудности бытовые на стройке – агитатор с открытыми глазами должен ко всему подходить. Не скрывать, не затушевывать. И чтобы каждая жалоба, каждое неудовольствие трудящихся его самого за сердце брали. А мы одно только и знаем: график, график, бетон, сегодня столько-то кубов, завтра дадим столько-то! А глубокое политвоспитание масс – это, мол, пока потерпит: через пень колоду! А пора бы уж каждому коммунисту понять, что человек эти кубы да тонны укладывает, человек станет Волгу перекрывать! С бытом у нас на стройке все еще плохо. С зарплатой, с премиями тоже есть обиды. Недовольства много. Беседовал с Марьиным по душам. «Ты, – говорю, – секретарь парткома, куда ты смотришь? Одерни!» Так знаешь, что он мне отколол: «Тебя, – говорит, – Максим, рано выпустили! Уравниловку проповедуешь. Демагогия». Вот видишь, Наташа, муж твой уж и в демагоги попал, этого мне только и недоставало! – закончил Бороздин, горько усмехнувшись.

У Натальи Васильевны сперва морщинка душевной боли и гнева прорезала межбровье, резкое слово готово было сорваться о человеке, посмевшем сказать такое о ее Максиме, но вдруг представила себе громоздкую, упитанную фигуру Марьина в длинном кожаном пальто, в белых бурках и в пыжиковой шапке, похожей на опрокинутое ведерко, его монотонно гудящий бас, его маслянисто-смуглое лицо с узенькими глазками и чуть вздернутым на самом лишь кончике носом, словно кто щипцами этот кончик вытянул, – и невольно рассмеялась.

Среди коммунистов стройки иные откровенно удивлялись, почему Марьин, этот грубый и самовлюбленный человек, чуждый ленинским принципам партийного руководства, в самом существе своем партийный единовластец, который как будто через силу произносил – даже теперь! – слова о внутрипартийной демократии, – почему остается он и доселе на посту политического руководителя исполинской стройки, которая собрала на этих прежде пустынных берегах почти стотысячное население.

У Марьина вошло в привычку, отказывая в чем-либо посетителю, жалобщику, собеседнику, заканчивать разговор такой фразой: «Давайте будем на этом разговор кончать!» Произносил он ее на самых низких басах.

С постоянно бытующими на стройке инструкторами обкома он бывал резок или молчаливо-загадочен. «Поговорю с Москвой». Порою даже и их обрывал он своим излюбленным: «Давайте будем на этом разговор кончать!»

9

Со двора, из-под самых окон Бороздиных, донесся сдержанный гудок – сигнал остановившейся машины.

Максим Петрович, успевший только что побриться, обернулся к жене и, показав на окно, сказал:

– Ну, вот! Это он, Зверев. А ты говорила: куда, мол, ты так рано поднялся?

А на лестнице уже тяжело ступал кто-то, поднимаясь явно к Бороздиным.

Наталья Васильевна поспешно открыла дверь.

– Пожалуйста, пожалуйста! – послышался из прихожей ее приветливый голос. – Он уже ждет вас.

И вдруг недоумевающий, чуть ли не испуганный возглас:

– Ой, да кто это?

Вышел в коридорчик и Бороздин. Вглядываясь в гостя, он включил свет.

Какой-то громоздко-большой мужчина в брезентовом плаще, толстолицый, загорелый, радушно ухмыляясь, пробасил:

– Не узнаете?.. Ай-ай-ай!.. А еще говорите, Наталья Васильевна, что он ждет меня!..

Он захохотал.

Туг они узнали его: это был Кулагин Олег Степанович, бывший заместитель Бороздина по райисполкому.

С Кулагиным Бороздины не видались с 1952 года, с того злосчастного осеннего вечера, когда был арестован Максим Петрович.

Жена Кулагина, впрочем, забегала не раз попроведать Наталью Васильевну в те черные для Бороздиных дни, но всегда тайком от мужа и всегда просила не проговориться ему об этом при встрече.

Поздоровались. Гостя пригласили в комнату, усадили за стол. Начались, как всегда в таких случаях, отрывистые, смущенные и мало связанные друг с другом воспоминания, всматривались друг в друга, говорили раздумчиво: «Да-а!.. Много воды утекло!» Расспрашивали о семье, о давних общих знакомых, покачивали головой и снова смолкали.

По внешности Кулагин совсем почти не изменился, разве что потолстел еще больше, а так это был все тот же утробистый силач-великан, блондин с грубовато-мясистым, тщательно выбритым лицом, с густым голосом.

И Бороздин сказал в ответ на его замечание, что не узнали, мол, стало быть, годы-то не проходят даром:

– Нет, как тебя не узнать, Олег Степанович, ты все такой же богатырь-красавец. Ну? Слыхал я, в Средневолжске подвизаешься?..

– Да, – отвечал Кулагин. – Инспектирую сельпо по всей области.

– Дело хорошее, дело хорошее. Инспектируй, да построже, – промолвил Бороздин. – В вашем деле, ох, как строгость и порядок нужны!.. – Добре знал он своего бывшего помощника, и не лежало у него сердце к этому человеку. Сперва, в первый год работы в райисполкоме, Олег Кулагин проявил было себя как расторопный, быстро понимающий обстановку и неутомимый работник, и Бороздин похваливал его в райкоме. Потом (это было уже перед самым арестом Бороздина) на Кулагине повисло партийное взыскание: хозяйственный и самоустроительный не в меру, он ославил себя в районе тем, что, ведая переносом затопляемого города на новое место, в первую очередь построил себе самому добротную усадьбу из двух перенесенных домов, с крепкими надворными службами: баня, погреб, хлев и гараж. Возделал и насадил огород с парниками и фруктовый сад и все это загородил высоченным забором, да еще с колючей проволокой.

Народу это не понравилось. Вопрос о Кулагине рассмотрен был на бюро. В итоге – освобождение от работы и выговор с занесением в личное дело.

Кулагины вынуждены были уехать. Они «перебазировались» в Средневолжск.

– Ну, каково работаешь? – спросил Максим Петрович гостя.

Олег Степанович принялся расхваливать свою работу:

– Ну, разве сравнить! Теперь я сам начальство, да и большое: персональная машина, ну, и все прочее... А исполкомовская работа, она же все силы выматывала. Чувствуешь, бывало, к вечеру, как сила из тебя выгорает: все равно, что керосин из лампы!

Бороздин усмехнулся.

– Ну, – сказал он, кивнув на объемистый корпус гостя, – из этой лампадочки маслице долгонько не выгорит!

Вставила слово и Наталья Васильевна:

– Какой был – такой и остался. Над вами время не властно!

Кулагин помолчал. Видно было, что он доволен.

А потом сказал, сокрушенно вздохнув и жалостно посмотрев на Бороздина:

– Не во времени дело. Разве годы старят? Ты, Максим, скрывать не стану, сильно постарел. Пожалуй, не вдруг бы и признал тебя, если бы на улице встретил... Глаза только прежние: горят... Да-а! – И, опять вздохнув, закончил: – Подержали недолго, а коготки знать! Нечего сказать, наградили! А ведь как же ты работал – ни себя, ни других не щадил!

Наступило молчание.

Наталья Васильевна, хмуро потупясь, кусала губы и то приподнимала, то вновь опускала крышечку чайника.

Бороздин резко встал.

Кулагин удивленно глянул на него.

– Ну, вот что, гостенёк, – произнес Бороздин как будто и спокойным голосом. – Посидел, и хватит: пора и честь знать! Давай, давай, давай! – добавил он попросту и взял при этом Олега Степановича под локоток.

Тот обомлел. Лицо у него налилось кровью. Он отшатнулся на стуле, уставясь на Бороздина. Не верил он, что это к нему.

– Максим, ты с ума сошел?! – вырвался у него хриплый возглас.

– Ты что, не слышишь?! – закричал Бороздин. – А ну?!

Кулагин поднялся на ноги, глянул на хозяйку.

– Наталья Васильевна, он у вас... – начал было он с гневной важностью, но договорить ему не пришлось.

– Ну, не хочешь добром!.. – И Бороздин в неистовом гневе схватил его за пиджак и выставил в коридор, а оттуда, распахнув ударом ноги дверь, прямо на лестницу: затрещали перила.

Слышно было, как шлепнулся выброшенный вслед гостю плащ его.

Бороздин вернулся в комнату, тяжело дыша, руки тряслись.

Никогда, никогда еще в жизни своей не видала его таким Наталья Васильевна. Ей стало страшно за него.

– Ну, успокойся ты, успокойся! Максим, Максим! – повторяла она, хватая его за руки. – И в самом деле, с ума ты, что ли, сошел?

Он отбросил ее руку.

– Отстань! – выкрикнул он. – Много ты понимаешь!..

И опять, словно бы Кулагин все еще стоял перед ним, он выкрикнул с гневом и отвращением:

– Ах ты, утроба несчастная!.. Сострадатели!.. Жалельщики!..