Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 38 страниц)

Книга вторая

1

В Кисловодск Нина Тайминская прилетела первого сентября. Отдых предстоял небывалый: сперва месяц лечебной путевки, а затем сразу и отпуск. Так настоятельно предлагали ей, почти требовали лощиногорские невропатологи и терапевты.

Сказался трехлетний самозабвенный труд на котловане, и не какой-нибудь, а труд электрика экскаваторов, то есть едва ли не самый напряженный труд этой «земляной эпохи» строительства.

И – что же скрывать! – хотя и не дознались умудренные и опытом и наукой врачи, а по живому сердцу прошедший надрыв все еще саднел, как от пореза осокой.

Нелегко обошелся Нине ее разрыв с Василием!

...Вводя Нину в предоставленную ей отдельную комнату, светлую, во втором этаже, с распахнутым окном, медсестра санатория со странным именем Электрина Петровна, изящная и кокетливая, на высоченных звонких каблучках, очень словоохотливая, однако преисполненная сознанием учености, ибо славилась умением снимать кардиограммы и осциллограммы, сказала, покровительственно улыбнувшись:

– Вы – самая наша!

– То есть? – не поняла Нина.

– Самая кисловодская: гиперфатигацио... переутомление, – пояснила она, снисходя. – Неврастения... Это можно, надеюсь, не объяснять?

– Можно, – устало улыбнувшись, отвечала ей Нина и посмотрела на кресло.

Сестра поняла ее взгляд.

– Сейчас, сейчас отдохнете, милочка. Вы ведь хозяйка. И никого – к вам. Разве только сами попросите дать вам подружку.

– Ой, вряд ли! – от всей души вырвалось у Тайминской.

– Не зарекайтесь! Вот пойдете к профессору, и, знаете, что он вам скажет?

Несмотря на всю свою усталость, Нина не могла скрыть изумления:

– Боже мой, вы даже и это знаете, Электрина Петровна!

– Еще бы! Я с ним ведь уже более пяти лет.

– Что же он мне скажет, ваш профессор?

– А то, что после третьей нарзанной ванны вы и себя не узнаете: переродитесь.

– Почему после третьей?

– Так. Это его наблюдения. «Третья ванна, – говорит он, – роковая. Это перелом. Или иначе это не наш больной. Ему нечего делать в Кисловодске».

– Странно... Никогда не слыхала ничего подобного.

– Ну, он у нас вообще большой оригинал, наш профессор.

– А скажите, Электрина Петровна, – обеспокоилась Нина, – чтобы принимать нарзанные ванны, надо выезжать?

Сестра кичливо улыбнулась, слегка выпятила накрашенную сердечком губу и покачала головой:

– Что вы, душечка! У нас свой нарзан. У нас же богатейший санаторий. Вот увидите сами. Нет, нет, у нас все, все свое. Москва позавидует! Если профессор найдет это нужным, вы до самого окончания можете и шагу никуда не сделать!

– Вот и хорошо!

Электрина на нее покосилась.

– Ну, что вы, ласточка? Неужели уж такая усталость в ваши годы? И имейте в виду: хоть я и не знаю всего, что вам назначит профессор Гогоберидзе, но уж терренкур вам будет назначен обязательно.

– А это еще что такое? – упавшим голосом спросила Нина.

– Ну, это прогулки в парке. Их постепенно удлиняют. Восхождения на горы. Все научно рассчитано. Есть терренкур номер первый, второй, третий... Какой вам назначат... Ой, заговорилась я с вами. Надо бежать. Устраивайтесь. Отдыхайте. Я забегу еще. Будем друзьями.

И, уже закрывая за собой дверь, еще раз весело и лукаво кинула:

– После третьей нарзанной, деточка, мы с вами поговорим!

2

Тоска и подавленность, как бы безучастие ко всему, все еще не проходили. А шел уже восьмой день в Кисловодске, и две нарзанные ванны были уже приняты.

Никуда не хотелось. Все раздражало, всему хотелось перечить. И во всем, во всем, что окружало здесь ее, Нине Тайминской прежде всего открывалось смешное или неприятное.

И не хотелось есть – хваленый воздух Кисловодска не помогал.

Она была очень рада, когда в ответ на ее жалобы, на свою как бы злую апатию, профессор Гогоберидзе, огрузневший стареющий красавец в пенсне и с легкой, несколько искусственной одышкой после выслушивания каждого пациента, этот непререкаемый Зевс Громовержец местного медицинского Олимпа, понимающе усмехнулся, обменялся взглядом со своей Электриной Петровной и соизволил разрешить Нине не выходить никуда до тех пор, пока ей самой не захочется. Конечно, не обошлось и без латинского ярлычка на это странное состояние Нины.

– Да, да, это бывает, – кивая откинутой головой, сказал профессор. – И особенно с молодежью, которая не умеет щадить себя в работе. Я бы даже ввел в медицинский обиход новую патогномическую единицу: апатия одиоза. – И, видя, что Нина не понимает, пояснил: – Ну, это, видите ли, апатия с примесью неприязни, что ли, ко всему, что окружает больного. Но это пройдет, пройдет, деточка, – успокоил он. – Вы сколько ванн взяли?

– Две.

– Ну вот! – сказал профессор и, сдернув с крупного носа перекошенное пенсне, сощурил черные, бархатные глаза и улыбкою умудренности обменялся с Электриной Петровной. – Так вот что, деточка, – обратился он к Тайминской, —я прошу вас пожаловать ко мне после третьей нарзанной... Проследите! – приказал он Электрине Петровне и, отечески потрепав Ниночку по руке, величественно отпустил ее.

Электрина Петровна сопровождала ее и в комнату.

– Ну, вот видите, я говорила вам, – сказал она, охорашиваясь перед большим зеркалом. – И все-таки, моя дорогая, я буду тормошить вас. Так нельзя. Вы просто какой-то бесчувственный пессимист!

Нина рассмеялась.

– Вот уж никогда не думала я на своем котловане, что когда-нибудь меня назовут так.

– А что? Разве не правда? – вскинулась медсестра. – На вас даже экскурсовод жалуется: гора Кольцо – «Не хочу». Замок Коварства и Любви – «Мне это не интересно!» Ведь здесь же сплошь лермонтовские места. Дорогая! Наш санаторий буквально в двух шагах от того самого дома, где Печорин – помните? – спускался ночью от Веры по столбу веранды. Говорят, уцелел даже тот самый столб, по которому он спускался... А Скала Дуэли? Вам покажут место, куда упало тело Грушницкого...

Нина поежилась.

– Ну хорошо. Допустим, сейчас вам такие впечатления ни к чему. Но вот к нам приехала на гастроли сама Ратмирова.

Нина поморщилась.

– Не поклонница я этого утробно-залихватского пения.

Электрина Петровна оторопела.

– Но тогда почему же вы на концерт Гранитова не пошли? Боже мой! Люди с ума посходили: чуть не с рассвета – в очередь за билетами, а вам билет принесли на подносике, и вы его в корзину.

У Ниночки только покривился уголок рта.

– Гранитов! – со злостью произнесла она. – Да я не то что на его концерты ходить, а все собираюсь письмо написать в радиокомитет, что пора прекратить это безголосое гнусение. «Человеку человек!..» – передразнила она, и так удачно, что невольно рассмеялась и Электрина Петровна.

– Вас послушать – ох, ох! – произнесла она и покачала головой.

– Да что, в самом деле! – разошлась Нина. – Нет голоса – не пой! Отделывается этакой гнусливой скороговорочкой, портит народные песни, а мы: артист, артист, браво! Халтурщик – и купается в деньгах. Попробовали бы мы у себя на Гидрострое так работать, ого!.. Ну, в самом деле, Электрина Петровна, – чуть не плача злыми слезами, говорила она, уже не в силах сдерживаться. – «Раскинулось море широко» – какая это песня чудесная, скорбь какая, ширь. Послушайте, как Михайлов ее исполняет... Да что Михайлов! Приезжайте к нам на Волгу и послушайте, как ее народ поет – экскаваторщики, бульдозеристы, шоферы, ей-богу же, разрыдаетесь!

Электрина Петровна молчала.

– Ну хорошо, Ниночка, – сказала она, наконец, примирительно. – Допустим, так. Но разве вы и кино не переносите? У нас же сейчас «Бродяга», обе серии. Я уже дважды смотрела. И в третий раз пойду. Радж – это... Вы не смейтесь, Ниночка, но за таким мужчиной я пошла бы и в огонь и в воду!

Она закрыла глаза. Затем подошла к распахнутому окну и отдернула занавеску.

– Ну, пойдите хоть погуляйте в нашем садике. Смотрите, сколько у нас интересных мужчин.

Она обняла Нину за плечи.

Нина глянула в окно.

В небольшом саду санатория между клумбами и зелеными шарами стриженого кустарника бродили и сидели по лавочкам, томясь от зноя и от безделья, мужчины в полосатых пижамах – и толстые и худые.

Иные из них «забивали козла» – шумно играли в кости. Другие ожидали вызова в кабинет или на процедуры. Электрина Петровна указала взглядом на одного из них:

– Вот этот, например, знаете кто? – спросила она загадочно. – Это знаменитый артист...

Но ее прервало восклицание Нины:

– Господи! Ну, прямо-таки перины и матрацы высыпали на улицу и прогуливаются. Вот уже подлинно черти полосатые. И никак не могут понять, что смешно это, безвкусно.

Электрина Петровна только головой покачала. Но от окна отошла.

– Ох, Ниночка, Ниночка, – укоризненно вздохнув, промолвила она, – неужели вы всегда такая злючка? Красивая, здоровая, кровь с молоком, но если вы всегда такая, то предсказываю вам, деточка, очень печальную судьбу.

– Да? Интересно.

– Вам трудно будет выйти замуж.

В дверь постучали. Вошла нянечка – коренастая румяная блондинка. Она принесла Нине несколько новых приглашений – на вечера, на лекции, на встречи с писателями и артистами.

Электрина Петровна только рукой махнула:

– И старые-то зря на столе пылятся. – Спохватившись, она взглянула на свои часики. – Ой, вечно я с вами, Ниночка, обо всем позабуду: я же сегодня с нашим пансионом на экскурсию в Пятигорск. Не приглашаю. Но смотрите, пожалеете! Да! Не забудьте: сегодня у вас третий нарзан! Прощайте. До вечера!

И она выпорхнула.

Вернулась она и впрямь вечером: уже стемнело, было часов около семи.

Белоснежная колоннада крыльца освещена была ярким, перронным светом. Темная громада горы, в которую вкраплены были здания, казалась черной глухой стеной, а в ней как бы пробиты были ослепительно яркие, словно в пылающую доменную печь, окна.

Каблучки взбегавшей Электрины Петровны звонко отстукивали по мраморной лестнице входной ротонды.

И вдруг она остановилась, оцепенела: навстречу ей, рослая и золотоволосая, в светло-сером костюме, из-под которого, как пламя, алела на высокой груди вязаная кофточка, спускалась, со спокойной и легкой силой ставя красивые крупные ноги в лакированных лодочках, какая-то незнакомая девушка.

Черная сумочка дополняла ее наряд.

Щеки у девушки разгорелись или, может быть, это был отсвет алой кофточки?

«Новенькая?» – мысленно спросила сама себя Электрина Петровна. Они уже почти разминулись, и только в этот миг Электрина Петровна узнала Тайминскую.

– Ниночка?! – вырвалось у нее. – Это вы? Да куда ж это вы, на ночь глядя? Что за чудо?

– Никакого чуда, – спокойно ответила ей девушка и слегка улыбнулась. – Просто вы оказались правы: сегодня у меня была третья нарзанная... Но простите, Электрина Петровна, я очень спешу: боюсь опоздать.

И она ускорила шаг.

3

На Пятачке было светло как днем. Молочно-белые троешария уличных лампионов Кисловодска, похожие издали на еще тугие, округлые цветы ландыша, изливали щедрый и в то же время ничуть не тягостный для глаза, смягченный свет на эту нагорную, будто бы чуть выпуклую, превосходно залитую асфальтом, совсем небольшую, но красивейшую в целом городе площадь, на которую сбегались улицы и с возвышенной и с низовой части города.

На Пятачке встречаются все и каждый. Отсюда близко все главное. Пятачок —это форум Кисловодска.

И здесь уж не увидишь на мужчинах полосатых наперников. Здесь подтянись! Избранные нарядницы и Москвы и Юга, законодательницы мод приходят сюда разить своими нарядами.

На Пятачке вечный праздник. Шум радостного улья. Смех и радушная перекличка опознавших друг друга северян.

И сейчас на форуме Кисловодска стоял гомон ярко освещенной и многокрасочной толпы. Впрочем, это был скорее целеустремленный людской поток: он исчезал в распахнутых дверях огромного мрачноватого здания – так называемой Нарзанной галереи.

Но Ниночке Тайминской было не до того, чтобы всматриваться. Она лишь на мгновение, взбегая по ступенькам, приостановила свой бег перед огромным, меловой белизны фанерным щитом, на котором красными большими буквами значилось:

АКАДЕМИК Дм. П. ЛЕБЕДЕВ

Лекция

«Святослав и Византийская империя».

«Хоть руками сдерживай – чего оно так стучит! Наверно, и сквозь кофточку заметно. И щеки горят. Не надо было бежать так. Вот глупая, ну чего я так волнуюсь? Да он, может быть, уж и не помнит меня».

Она стала дышать спокойнее. Чувствовала, что кровь отхлынула от щек.

В зале стояла та тишина, когда оратору вот-вот заговорить. Слышен был каждый шорох. Некоторые повынимали записные книжки и карандаши. Еще бы! Не так-то просто, да и не каждому доведется услыхать лекцию самого Лебедева.

Ждали. А он все еще не начинал.

«Да что же он молчит так долго?» – обеспокоенно подумала Нина. И вдруг поняла, что это из-за нее. «Не надо было мне садиться в первом ряду. Наверное, его поразила неожиданность, что я здесь».

Оно так-таки и было.

Блистательный академический оратор на этот раз чувствовал себя примерно так, как много лет тому назад, когда впервые взошел на другую кафедру – университетскую – для защиты диссертации. Хорошо продуманные слова начала лекции, которые он готовился произнести спокойным, ясным голосом, вдруг исчезли из сознания, словно мел с классной доски, стертый влажной губкой.

В зале уже послышалось и одно и другое покашливание.

И, сама не понимая, что делает и почему, Нина Тайминская вдруг вся выпрямилась в кресле, досадливо прикусила губу и несколько раз кивнула головой: дескать, да начинай же ты!

Он понял ее, улыбнулся и начал.

За эти три года, что она не виделась с ним, Дмитрий Павлович изменился, но к лучшему. Тогда, на Волге, он был острижен коротко, а сейчас его светлые волосы, пышно заброшенные назад и чуточку волнистые, придавали ему какой-то львиный облик.

– Да, – начал академик Лебедев. – Чем дольше я живу, уважаемые мои слушатели, тем больше и больше становится благоговейное мое изумление, свойственное каждому из нас, перед необъятной мощью пушкинского гения. Или, если точнее сказать, – так как здесь говорю я о его гении в некоем особом аспекте, – мое изумление перед широтою и глубиною его интеллекта. «Быть с веком наравне» хотел наш великий поэт. Но он опередил, и намного, свой век! Повторяю, не как о поэте говорю я. Пушкин обладал необъятным объемом познаний. И при этом во многих и многих областях. Я историк. И вот прямо скажу: Пушкина я считаю одним из замечательных историков. Его «История Пугачева», которую царь приказал переименовать в «Историю Пугачевского бунта», – это поистине титанический ученый труд поэта. Особенно, если вспомнить, что это труд одного человека, и в тогдашних тяжелых для Пушкина условиях. А что он подошел к своему предмету как самый настоящий ученый, показывают не только его усидчивые, многолетние занятия в архивах, но и его самоотверженная поездка, – на лошадках, на лошадках, товарищи, ибо железных дорог тогда же не было, – из Петербурга – вы подумайте только! – в Казань и в Оренбургские степи, на места, где прошел Пугачев.

Вы скажете, зачем это он, к чему? Отвечу. Недавно, совсем недавно Пушкин вновь поразил меня, как историка историк. Поразил гениальным своим прозрением. Поразил неожиданной для меня пламенной оценкой одного из исторических деятелей древней Руси, того самого, о котором я собираюсь говорить вам и который, признаюсь вам, является для меня с юношеских лет предметом многих и многих дум, разысканий и предметом особой любви.

Вот что прочел я у Пушкина о Святославе: «Тень Святослава скитается, доселе никем не воспетая».

Кто еще сказал так? И почему же не о Владимире, крестившем Русь, не о Ярославе Мудром, не о Владимире Мономахе и не об Александре Невском пишет эти слова Пушкин? Ответ один: да потому, что, гениальный поэт и мыслитель, Пушкин прозревал в трагическом образе князя Святослава личность великую для своей эпохи, личность, которая не только во времена Пушкина, но и доныне не понята как должно историками. Забегая вперед, скажу: Святослав, этот изумительный русский полководец, беззаветный сын родины, яростный в битвах, как лев, дальновидный политик, которому лишь безвременная гибель помешала стать Карлом Великим славянства – ведь он погиб-то в юношеском возрасте, на тридцатом году жизни!

Секунду помолчав, академик продолжал:

– Я считаю непререкаемой, незыблемой истиной, так же как и все вы, то марксистско-ленинское положение, что массы, трудовые массы, иначе говоря – сами народы, являлись и являются творцами своей истории и созидателями материальной и духовной культуры.

Если говорить о временах минувших, то выдающийся полководец, государь, или предводитель крестьянских мятежей, или восстаний рабов, или, скажем, религиозный реформатор типа Лютера – они только в том случае становились подлинно историческими деятелями, которые формировали движение, прокладывали ему путь, возглавляли его, когда угадывали, чуяли, сознавали назревшие потребности, чаяния народа, государства или, если угодно, ход истории, наметившиеся исторические тенденции.

Так было всегда. Так было и со Святославом...

Каковы же были исторические тенденции, каков был наметившийся в десятом веке исторический поворот в жизни Киевской Руси, соседних славянских государств и Византийской, или, иначе говоря, Восточно-Римской, империи с ее столицей Константинополем?

Я убежденно связываю Русь, соседствующие с нею и глубоко родственные ей славянские народы и Византию в один грандиозный исторический узел той эпохи.

Европа и Русь, Запад и Восток разлучены были только в сознании... гимназистов, ибо у гимназистов отдельно была книжка по русской истории и отдельно по истории Запада...

Десятый век для Византии был уже веком, когда скипетр миродержавия колебался в костенеющих руках византийских кесарей и готов был вот-вот выпасть.

Отторгались, отпадали и шли подчас войной на империю ее восточные, азиатские владения. На престоле один удачливый полководец сменял другого, зарезав, отравив или ослепив своего предшественника.

Это была та эпоха, когда северные, некогда побежденные Римом и Византией народы и племена славянские и германские могучими волнами периодических переселений, вторжений и набегов, как могучее и необъятное море, ударяют в дряхлеющие стены Византийской империи. Ее кесари, ее знать, ее полководцы и, наконец, хитрейшие византийские дипломаты напрягают все свои силы, средства и способности, чтобы если не остановить – это уже невозможно! – славянское море, захлестывающее Балканы вплоть до стен самого Царьграда, то хотя бы ввести его в какие-то берега византийской законности, превратить болгар, сербов и македонских славян в послушных Византийской империи пахарей, виноградарей, скотоводов, а одновременно и в надежную охрану империи на ее северных границах.

И временами это удается.

Императоры щедро сыплют золото, даруют предводителям славянских племен высшие в Византийской империи звания патрициев, делают их правителями областей, военачальниками, губернаторами и флотоводцами. Сколько славянских имен появляется среди полководцев и флотоводцев Византии!

Мало этого! Возникали и кесари из славян. Например, знаменитый своим законодательством, и мудрым правлением, и созданием храма Софии Константинопольской император Юстиниан.

А когда положение империи приобретало устойчивость – в силу ли одержанных побед на азиатских границах, в силу ли дипломатических успехов, – тогда не редкостью были жестокие, поистине византийские карательные походы против славян.

Так, например, один из прославленных византийских императоров даже в историю вошел со страшным именем – Василий Болгаробойца: за массовое уничтожение болгар. Этот носитель царской порфиры прославил, а вернее – ославил свое имя в истории еще одним гнусным и страшным деянием: он ослепил пятнадцать тысяч пленных болгарских ополченцев и всю эту армию слепых погнал на родину.

Но наиболее грозным противником империи все больше и больше становилась Киевская Русь. Летопись то и дело говорит о грандиозных походах Руси на Византию – и морских и сухопутных.

И вот насылать на Киев неисчислимые орды кочующих у Черного моря варваров-печенегов каждый раз, когда Русь на своих кораблях или через Балканы подступала к стенам Царьграда, – это было в те времена излюбленное средство византийских императоров.

Делалось это и дипломатией, и щедрыми дарами, и подкупами.

Однако что представляла собою в эту эпоху отделенная Черным морем от Византии, но граничившая местами с ее прибрежными колониями в Крыму древняя Киевская Русь?

И по древним византийским и по древним скандинавским и русским летописям, по согласным с ними археологическим и бесспорным данным древнерусское государство с его столицей Киевом было могучей страною, обладавшей высокой по тем временам земледельческой и городовой культурой.

Корабли руссов, по свидетельству византийских историков, совершали торговые плавания не только в Царьград, но и в Египет.

Черное море именовалось самими греками – Русское море.

Киев называли соперником Царьграда. Известный польский историк Шайноха пишет, что соперником Царьграда он оставался вплоть до татарского нашествия.

Киев разговаривал с Царьградом, как равный с равным.

Не думайте, чтобы я хоть в малейшей степени хотел унижать роль Византийской империи в создании мировой культуры. И тем более я полностью понимаю все значение так называемого крещения Руси, то есть государственного принятия древней Русью христианства в его византийской форме. Через византийское посредство русскому народу стали близки и Гомер, и Платон, и Аристотель, и Фидий, и Пракситель, а коротко говоря, весь великий античный мир с его классической философией, наукой, поэзией, зодчеством и скульптурой.

Античное в каждом из нас! И оттуда его никак уже не выдерешь. Это относится и к Европе.

Но я считаю, что мы неверно мыслим, когда полагаем, что не прими Русь христианство при сыне Святослава – Владимире, всему бы, дескать, пришел конец, и Киевская Русь никогда не стала бы мировой державой. Это не так. История говорит нам, что Киевская Русь была державой могущественной и до крещения. Поэтому-то и ухаживали наперерыв за киевским князем и православие, и католичество, и магометанство. «Нашу веру прими!», «Нет, нашу!» Выгодно, надежно было опереться на могучую киевскую державу и германскому императору, и византийскому кесарю, и римскому папе. Для Византии же это было спасением. Недаром же и сестру император византийский отдал в жены Владимиру.

Было бы ненаучно гадать: а что было бы, если бы Русь не приняла христианство, осталась языческой?

Однако с полной убежденностью заявляю: Русь осталась бы Русью. Не погибли же великая Индия и великий Китай!..

Эти слова академика были сказаны веско, раздельно и в то же время дышали пламенем глубочайшего убеждения.

Он, как гривою лев, тряхнул волною волос и впрямь на вздыбившегося льва стал похож в этот миг.

– В летописи Нестора, – продолжал Лебедев, – под девятьсот пятьдесят пятым годом мы имеем свидетельство о том, что княгиня Ольга как только приняла христианство, так сейчас же стала молить и требовать от сына, чтобы и он тоже крестился. Святославу было тогда всего тринадцать лет. Но при всем своем глубоком почитании матери отрок-князь наотрез отказался принять христианство. И какой же он довод против крещения выдвинул? А вот какой: «Как я один крещусь, а дружина смеяться начнут!» Так ведь и сказал: «Смеяться начнут».

И мудрая Ольга оставила его в покое.

В этом событии вскрывается попутно одна из коренных и замечательных черт этой могучей личности: дружинность, исключительная дружинность Святослава. Оговорюсь: дружинность вообще свойственна была, и это вполне понятно, закономерно, всем средневековым государям, князьям и герцогам, в особенности если они были в то же время и полководцами. Но если верить свидетельству тех же византийских историков, хронистов, то эта черта особо резко была выражена у славян. У Святослава же она достигала наивысшего и, я бы сказал, благороднейшего своего выражения. Это было не только согласие с дружиной, совет с нею и забота о ней, – это была поистине беззаветная преданность дружине! Следишь за его жизнью, подвигами, битвами и вдруг явственно видишь, что у Святослава и его воинов как бы одно огромное сердце. И тогда начинаешь лучше понимать поэтическое выражение русских летописей: «Быть за едино сердце».

Воины платили Святославу ответной преданностью и любовью. Будучи окружен огромной армией византийского кесаря, Святослав, признав, по-видимому, положение своего войска близким к гибели, произнес свои известные слова: «Не посрамим Земли Русской, но ляжем костьми. Мертвые сраму не имут. Станем крепко. А я перед вами пойду. Если же сложу свою голову, тогда уж сами подумайте о себе». И воины крикнули в ответ: «Где твоя голова ляжет, тут и мы свои головы сложим!»

В многочисленных войнах своих Святослав передвигался, как леопард, говорит летопись, «ибо не возил с собою котлов, не варил мяса, а ел потонку изрезанную конину, или зверину, или говядину, испекая на угольях. И шатра не имел, а постилал седельный подклад, а седло – в головах. Так же и все его воины поступали».

Летописец русский подчеркивает простоту Святослава, то, что он полностью разделял лишения и весь походный быт своих воинов. А ведь нельзя же забывать, что Святослав был великим князем киевским, главою огромной и могущественной державы, а не просто военным предводителем!

Теперь несколько слов о быстроте передвижений огромного по тому времени войска Святослава (оно достигало шестидесяти тысяч человек). Военные специалисты утверждают, что эта быстрота переброски входила как неотъемлемая часть в стратегию Святослава.

В самом деле: в непроходимых дебрях древней Руси только ее бесчисленные реки были надежными путями сообщения. Но этот водный путь был хорош для купцов. Однако он был слишком медленным для полководца. И Святослав решает: долой обозы! Только никакими обозами не отягченное конное войско могло стремительно пройти тысячи верст сквозь тогдашние дебри. Так он и поступает.

Говоря по-современному, это были первые массированные конные рейды...

Лебедев, держа указку в руках, подошел к огромной карте древней Руси.

– Посмотрите, – сказал он, – какая чудовищная протяженность, а особенно для этой эпохи, походов Святослава. – Он медленно повел концом указки. – Вот Киев, а вот верховья Волги – Великие Булгары. Это, так сказать, первый прыжок леопарда. Затем – Кавказ. Попутно разбивает войско хазарского хана и берет столицу хазарскую на Дону – Белую Вежу. А надо сказать, что Хазарское ханство обладало большой по тому времени военной силой: летопись наша указывает, что хазары брали дань с соседних русских и нерусских племен. И Святослав освободил эти племена из-под власти хазарского хана.

На Кавказе Святослав наносит поражение яссам и касогам. Это второй прыжок леопарда. И, наконец, третий – Балканы, Дунай, Болгария – его первый поход против Византийской империи.

Зачем он ринулся туда? Что его привело на Дунай? Из византийских источников мы знаем, что император замышлял подвигнуть русского князя против непокорных болгар. Ради этого к Святославу в Киев с тайным политическим поручением является византийский патриций Калокир. Посол передает Святославу от имени византийского императора огромную сумму золота – предлагает военный союз: «Пойди и смири болгар!» Но хитрейший из византийских дипломатов, патриций Калокир, вместо того чтобы обойти Святослава, сам подпадает под его обаяние. Святослав действительно ринулся на Дунай, в Болгарию, но совсем не с тем, чтобы «повоевать» болгар и заставить их подчиняться византийскому владычеству. Напротив, он изгоняет из Болгарии византийские гарнизоны, поставленные там императором. Болгарский царь Борис становится союзником русских против Византии. Болгары бок о бок с русскими ожесточенно сражались против «римлян» даже и тогда, когда в конце второго похода Святослава перевес стал склоняться на сторону Византии. В последних битвах болгары понесли тяжелые потери.

Однако первый поход Святослава был победоносен. Тогда, чтобы отвратить неминуемую угрозу самой столице, император прибегает к излюбленному средству: он подымает на Киев орды печенегов. Киев осажден. В нем едва не погибли мать Святослава Ольга и его малолетний сын Владимир. Святослав вынужден прервать свой поход и устремиться на освобождение Киева. Печенеги разбиты.

Но отнюдь не отказался Святослав от обширных своих политических замыслов. Он накопляет новые силы, рвется в новый балканский поход. Он уверен, что не только одни болгары, а и другие балканские, придунайские народы и племена – союзники ему против Восточно-Римской империи. Он хочет возглавить их растущий отпор державным устремлениям Византии.

И на другой же год после первого похода этот далеко замышляющий политик и полководец властно говорит своей матери Ольге и совету бояр: «Не любо мне жить в Киеве. Хочу жить на Дунае. Ибо там – средина Земли моей!» Святослав хочет перенести столицу на Дунай – в самое средоточие славянских народов, борющихся против империи. В этом решении не только стратегический и политический расчет. Сказанные им на совете слова неоспоримо показывают, что у Святослава было ясное представление о том, что Дунай – это поистине аорта Европы, великий торговый путь, который больше, чем Днепр, связует Европу и Азию. «Там, – говорит о Дунае Святослав, – сходятся все блага». Под «благами» он понимал товары, стекавшиеся на Дунай из стран, примыкавших к этой великой реке. Он вкратце, но с замечательной точностью перечисляет эти «блага» и с полной, мы бы сказали, экономической осведомленностью называет Чехию, Венгрию, Русь и Византию.

Советники не способны понять и охватить величие его замыслов. Они оказывают ему упорное сопротивление, осуждают его. У историка есть основание полагать, что в высшем боярском совете против Святослава зрела тайная измена.

Святослав вопреки всему устремляется снова на Балканы.

Не буду обременять вас рассказом о битвах, которыми изобиловал этот второй поход. Они были грандиозны. Империю возглавлял в то время Иоанн Цимисхий, замечательный политик и полководец, родом армянин. Понимая, что империя на краю бездны, он собирает против Святослава все ресурсы, все армии, которые только мог собрать. Он поспешно заключает невыгодный для Византии мир на ее азиатских границах и войска и гарнизоны из Сирии, Персии и Армении – все перебрасывает на Балканы. Он сам становится во главе армии.

Яростные и кровопролитные битвы чередуются с переговорами о мире.

Однако и второй поход Святослава не привел его к достижению поставленной им перед собою грандиозной цели. После упорной борьбы он вынужден заключить мир. Даже по византийским источникам, этот мир был почетным. Это следует хотя бы из того, что император обязался снабдить все русское войско хлебом на обратный путь из расчета «по две меры» на каждого воина. Воинов же у Святослава в конце войны оставалось двадцать две тысячи.