Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 38 страниц)
28
Светлана проснулась. На щеке отпечаталось кружево. Она потянулась, открыла глаза. Солнцу уже тесно было в комнате. Сквозь желтые, как подсолнух, оконные занавески – любимый Светланин цвет – оно затопляло всю их светелку светом яростно жарким. Даже в пасмурные дни от этих занавесок было как в солнечный день.
Наташка еще спит. «Воскресенье! – потягиваясь сладко, вспомнила Светлана. – В школу не идти... могу еще поспать, мирово!» И вдруг глаза ее широко, радостно раскрылись. Она откинула легкое одеяло и села в постели. Потом вцепилась в свои худенькие смуглые плечи. «Да неужели это правда? Совсем, совсем окончила? И золотая медаль!..»
На мгновение нахмурилась: «А ведь с чего-то я вчера рассердилась на папку? Да, пришлось семейный праздник в ее честь отложить, перенести на сегодня. Ну, и лучше: отец обещался весь день быть дома, даже на рыбалку с Рощиным не поедет!»
– Наташка, вставай, соня ты несчастная! – весело сказала она, подбежала к постели сестренки и принялась тормошить ее. Та, не в силах проснуться, лишь страдальчески взметывала на нее глаза, затем снова закрывала их и, причмокивая губами, еще крепче засыпала.
Светлане стало жалко сестренку, и она оставила ее в покое.
– Ну ладно, спи, заяц косой!.. Уж так и быть, милую тебя для моего дня: пускай все подданные мои сегодня будут счастливы!
Она заметила пестрого, совсем еще маленького котенка, который выбрался из-под кровати, схватила его, погладила и стала тыкать мордочкой в блюдце с молоком:
– Пей!.. Пей, несчастный!.. Ну?!
В это время вошла мать. Светлана выронила котенка в молоко. Блюдечко зазвенело и перевернулось – молоко ленивыми струйками потекло по крашеному полу. Котенок в ужасе бросился под кровать.
Наталья Васильевна всплеснула руками.
– Светла-ана! – не в силах сдержать смех, сказала она. – Да постыдилась бы! Медалистка, студентка завтрашняя!
– Мамочка! Ну, я же не виновата, когда он собственной пользы не понимает!.. Мамочка, какая ты красивая сегодня! Как я люблю, когда ты в горохах, лучшее твое платье!
Мать и в самом деле дышала сегодня какой-то праздничностью. Белый зубчатый полотняный воротничок. И три перламутровые большие пуговицы на груди. А так как она с раннего утра хлопотала возле плиты, то на ней был клетчатый яркий передник.
Вышел Бороздин, свежевыбритый, обрызганный одеколоном, в голубой шелковой рубашке с галстуком.
– Здравствуй, дочка! – панибратски-отцовским тоном, какой уже давно усвоил со старшей дочерью, приветствовал он Светлану. И тотчас же понизил голос, заметив, что младшая еще спит: – О! Наталья Максимовна еще почивать изволят!
Наташка, заслышав голос отца, приоткрыла впросонках один глаз, и, вытягивая губы, хриповатым баском сказала:
– Папка, не уходи, я уже проснулась!
Отец поцеловал ее в глаз. Обнял худенькие, угластые плечики. Наташка часто болела. Ее не миновали ни корь, ни скарлатина, каждую осень и весну она болела гриппом, и обычно тяжело.
Колени ее исхудалых ног были словно узлы на бамбуковой палке.
– Сухарик ты мой! – разнежась, приговаривал Бороздин.
– Ну, пускай их нежничают! – сказала матери Светлана, и они с нею вышли.
– Папа, – спросила Наташка, – что такое еписко́п?
Бороздин рассмеялся.
– Доченька, да ты, наверно, думаешь, это как микроско́п, телеско́п, а это, дружочек, человек так зовется, человек... – Тут он затруднился немножко. – Ну, как бы тебе сказать? Главный поп, что ли... Только не еписко́п, а епи́скоп!
– Папа?
– Что, доченька?
– А Светлана всю школу окончила?
– Всю.
– А теперь на кого она станет учиться?
– А это уж ее дело. Скорее, на инженера. Но ее теперь везде примут, куда захочет: у нее ведь золотая медаль... Вот такие-то дела, Наташенька...
– А я буду астроном! – с выражением «А вот вам!» сказала Наташка. – Полечу на Луну.
– Так, так... – с серьезнейшим видом покачал головою Бороздин.
– Только вот вас мне жалко: ведь вы уж тогда старенькие будете, как я вас оставлю?
– Ну... а ты и нас возьми с собой. Куда ж мы без тебя?
– А может быть, еще нельзя будет?
– Ну ладно, – примирительно сказал отец. – Ты же ведь вернешься с Луны-то. А мы с мамой пока у Светланочки поживем...
Наташка кивнула головой.
Вошла Наталья Васильевна. Она держала раскрытую телеграмму.
– Вы все еще прохлаждаетесь? Телеграмма от дяди Миши: Светланочку поздравляют.
Дядя Миша был брат Бороздина. Он жил в Ленинграде.
Тотчас же Наташе было задание ответить письмом. С родственниками переписывалась главным образом она.
И вот Наташа уселась за письменный столик Светланы, положила перед собой тетрадь с косыми линейками и промокашкой и принялась трудиться.
«Здравствуйте, дорогие дядя Миша, тетя Клава, – выводила она большими, полупечатными буквами. – Спасибо за Светланочку. Мы живем хорошо. Я переплываю Воложку. И научилась замирать на воде... Плаваю по-всякому: на спинке не плескавши, поднимая руки вверх. Умею читать книжку на воде. Плаваю на бочку, нагоняя волны. Плаваю стоя вперед и назад. Столбиком. Верчусь вьюном. Только не умею плавать кролем и на саженках.
Наташа».
Она трудилась часа два. Побежала на кухню показать письмо матери: обычно материнская рука расставляла знаки препинания. Но на этот раз было не до того: стряпали пельмени – любимое блюдо в семье Бороздиных.
Отца уложили поспать перед приходом гостей. Однако не прошло и часа, зазвучал телефон. Наталья Васильевна заволновалась.
– Опять не дадут папке отдохнуть!.. – вырвалось у нее. – Наташенька, беги скорей к телефону. Если отца, скажи, что его нет дома.
Наташка вскочила из-за стола и вихрем пронеслась в столовую. Наталья Васильевна вслушивалась. Но звонки повторялись, а голоса Наташи все еще было не слыхать. «Да что ж это такое? – подумала она в раздражении. – Ведь в кои-то веки прилег человек вздремнуть, и то не дают!»
Так и есть, разбудили. Максим Петрович спешил уже к телефону. Но как раз в этот миг звонки прекратились.
Наташа стояла лицом в угол. Плечи ее вздрагивали.
– Наталья! – крикнула мать. – Ты почему ж это к телефону не подошла?
И тут Наташка разрыдалась. Испуганный отец кинулся к ней, поворотил к себе лицом.
– Да! – выкрикнула Наташка. – Сами же говорите, что коммунисты не должны обманывать, а тут!.. Папа спит, а велите говорить, что его нету дома!..
И она забросила свои ручки на шею отца, смачивая слезами его голубую шелковую рубашку.
29
На торжественный обед из посторонних были званы только супруги Кулагины, Агна Тимофеевна с мужем да еще одна из подруг Светланы, Майя.
Кулагины были соседи.
Оба были рослые. От обоих веяло какой-то сытой свежестью. Но детей у них не было. За домашним хозяйством у них присматривали тесть и теща. Хозяйство небольшое: корова с теленком, куры да огород.
То, что у Кулагиной не было детей, вызывало у Натальи Васильевны осуждение и почти неприязнь.
Кулагина вошла в столовую первой и остановилась, словно разрешая оглядеть себя и восхититься.
Рот у Кулагиной был великоват, и нельзя было назвать красивыми ее длинные, чуточку вкось поставленные зеленые глаза, ее переносицу, без малейшей выемки переходящую в линию лба. Что-то лисье временами возникало в очертаниях ее лица.
Но веяние женственной силы, исходившее от нее, похожие на очищенный миндаль зубы, которые она так любила открывать в смехе, ее уверенность, что она хороша, – все это заставляло мужчин не видеть никаких недостатков в ней, и они почти все считали ее красавицей.
А женщины говорили: «Ну и что они находят в ней, в этой Кулагиной?!»
Впрочем, ухаживать за ней побаивались: в Староскольске легенды ходили о физической силе ее супруга. Говорили, что его утренняя зарядка во дворе завершается тем, что он кладет на плечи годовалого бычка и прогуливается с ним взад-вперед. Ему нравилось, что его жена нравится, но он был ревнив и в этих делах прост и груб: однажды избил какого-то областного работника, вздумавшего приволокнуться за Лидией Сергеевной.
Доставалось и Олегу Степановичу за бездетность. Вот и сейчас, когда он монументально высился позади своей Лидии Сергеевны, хозяйка глянула на них, рассмеялась и сказала, покачивая головой:
– Ведь экие строевые лесины!.. Ну, когда же побеги-то от вас будут? Как вам не стыдно!
Супруги отшучивались.
– Вот и видно, Наталья Васильевна, что вы не хозяйственник, а всего лишь на идеологической работе, – возразил муж. – Уж раз лесины, то какие же от нас побеги?
Все стали усаживаться за стол.
Светлана еще не выходила из своей комнаты. Приготовленное для нее кресло с ярко вышитым наголовником стояло во главе застолья. По правую руку от Светланы оставлено было место для Наташки, по левую – для Майи.
– А скоро ли покажется виновница торжества? – спросила Кулагина.
И не успел ответить Бороздин, как обе половины двери враз распахнулись и вошла Светлана. В белом легком платье она была как большая белоснежная бабочка.
Подали пельмени. Вкусный, дразнящий пар распространился по комнате.
Наталья Васильевна уже торжественно подхватила первую груду пельменей и собиралась раскладывать их по тарелкам. Уже Бороздин налил мужчинам из запотевшей бутылки «Столичной», дамам – портвейна, девочкам – виноградного сока, как вдруг Светлана, раскрасневшаяся, сказала: «Жарко как!» – подбежала к окну и распахнула его.
И тотчас же с улицы послышался приветствующий ее мужской приятный баритон.
– Мама дома? – спросил тот же голос.
– Дома, – ответила Светлана.
Наталья Васильевна глянула в окно.
Высокий румяный мужчина во всем белом приподнял соломенную шляпу и сказал:
– Здравствуйте, Наталья Васильевна! Простите великодушно. Вижу, что помешал. Но я спешил сообщить вам, что моя лекция в среду у вас, в парткабинете, не может состояться. Начальник экспедиции в Средневолжск командирует: приборы пришли.
– Да что же вы не заходите, Ананий Савелыч? – сказала Наталья Васильевна, узнав Сатановского. – Заходите же: у нас семейный праздник сегодня!
Высунулся из окна Бороздин.
– Ты чего ж это упрямишься? – закричал он. – Хозяйка велит – не смей перечить! А у нас пельмени стынут. Водочка согревается!.. Заходи скорее!..
– Именины? – осведомился Сатановский.
– А о том – за столом, а не под окном!
– Так ведь незваный гость...
– Ну вот, вспомнил старушьи поговорки!.. А у нас по-иному говорят: пошли бог гостей, и хозяин будет сытей!..
И Сатановский подчинился.
Когда уже в столовой он здоровался со всеми, обходя застолье, Светлана по-озорному сверкнула на него глазами и сказала:
– Когда фамилию вашу слышишь, то думаешь: ох, сейчас Мефистофель войдет, а Вы...
Она рассмеялась.
– Что я?.. – любезно и почтительно спросил гость и тоже рассмеялся.
– А вы белый и румяный.
Сатановский расхохотался.
– Светлана-а!– укоризненно проговорил отец. – Вы на нее не сердитесь, Ананий Савелыч: она у нас мальчишкой хотела родиться, да не вышло...
Светлана вспыхнула:
– И нисколько! Очень мне нужно счастье такое! Мы их лупили в школе-то, мальчишек ваших, от них только перья летели!
Наталья Васильевна покачала головой.
– Вот они какие нынче, студентки-то!.. – Ей доставляло явное наслаждение назвать Светлану лишний раз студенткой.
– А я, может быть, студенткой-то и не буду! – с вызовом и с какой-то недоговоренностью отвечала Светлана.
Наталья Васильевна насторожилась:
– То есть как это ты студенткой не будешь?
– А так...
Но в это время хлопнула и ударилась в потолок пробка шампанского, которое ловко открыл Сатановский. Бокалы наполнились и зашипели...
Сатановский поднялся с бокалом в руке:
– Итак, друзья, за мной тост. Я предлагаю выпить...
В это время добродушный бас Леонида Ивановича Рощина с порога провозгласил:
– Отставить! Без начальника строительства ГЭС в затопляемой зоне никакие тосты не действительны!
Появление Рощина вызвало в семье Бороздиных радостное замешательство. Его на обед к Светлане не звали: запретила она сама. Если папа ему говорил, по какой причине он в это воскресенье не поедет с нам на рыбалку, то этого достаточно: сам должен прийти, коли он уж такой друг нашей семьи. А звать – навязываться!
Рощин неумело, по-мужски держал, притиснув к груди, огромный букет пионов. С подчеркнутой важностью прошествовал он прямо к Светлане и вручил ей цветы и большую чертежную готовальню.
– Знаю твои инженерные устремления, а ведь без этого наборчика инженер как без рук!
У Светланы радостно расширились глаза: настоящая готовальня, не такая, как у нее, а «взрослая», была ее давней мечтой. Но она боялась и заикнуться об этом перед матерью и отцом: она знала, что денег лишних у них нет, мамино жалованье, жалованье библиотекарши, почти целиком отсылалось старикам Бороздиным.
Светлана поцеловала Рощина.
– Да-а! – проговорил генерал гордо. – Ради такой награды стоило преодолеть знойные барханы Староскольска. Я ведь сегодня пешим порядком. Свою машину отдал нашим гастролерам: в подшефные колхозы поехали, с концертом.
– Добре! – сказал Бороздин. – Ну, выпьем за здоровье... – И повел в сторону Светланы бокалом шампанского.
Все встали. Рощин рявкнул «ура!». Наташка восторженно присоединила свой тоненький голосишко. Глядя друг на друга и смеясь, Рощин и Наташка дольше всех тянули заздравный клич. Когда же они перестали, Сатановский поднял руку, требуя внимания.
– Друзья мои! – проникновенно и в то же время с оттенком шутки сказал он. – Я грозился тостом, хотел, как говорится, толкнуть речь. Но... – он показал на гейзер искорок в бокале, – искра эта улетучивается: надо ловить!
– Да и пельмени стынут! – проворчал шутливо Рощин.
Как раз в это время женщина, позванная на хозяйственную подмогу, внесла на высоко поднятых руках огромное блюдо горячих, только что из котла, окутанных облаком пара пельменей.
– А потому буду краток, – закончил, подымая голос, Ананий Савелович. – Светлана – твое имя, девушка, так оправдай же его своей жизнью, излучай свет не только внешней своей красоты, но и духовной! Ура!
Все закричали «ура» и потянулись чокаться со Светланкой.
Душой застолья был Сатановский. Он буквально очаровал и взрослых, и Светланку с подружкой, молчаливой угрюмой девушкой с гладко зачесанными волосами, и Наташку.
Хохотали до слез над его рассказами и фокусами.
Рощин пробасил:
– Признаться, удивил! Просто Шехерезада, и Кио, и Райкин в одном лице. Прямо-таки талантище загубил!
– Увы! Поздно об этом думать, – на мгновение понурил голову Сатановский. – «Но я другому отдана и буду век ему верна!..» Итак, значит, академик
Каблуков поднялся по лестнице на площадку своей квартиры. Остановился перед дверью перевести дух... – Туг рассказчик как-то неуловимо подряхлел, лицо его старчески распустилось, нижняя губа отвисла, и на глазах, сосредоточенно-потусторонних глазах ученого, чуждого всякой житейщины, всем почудились как бы очки... Воочию перед ними был излюбленный персонаж анекдотов о рассеянности ученых. Вот лобастый седой старик стоит перед дверью своей квартиры. Вот он охлопывает один за другим карманы своего пиджака, отыскивая ключ. Но вот взгляд его останавливается на литой надписи, вделанной в наличник дверного замка, и видит надпись: «Нет дома». И, забывая о том, что сам же он, уходя утром из дому, выставил эту надпись, бедный старик в растерянности поцарапывает темя. «Экое несчастье: «Нет дома»! – бормочет он огорченно и, кряхтя, спускается по лестнице...
Хохот. Громче всех заливается Наташка. Рассказывая, Сатановский нет-нет да и взглянет на нее. По ее хохоту и восторгу он, как артист, измеряет реакцию слушателей на его анекдоты в лицах. Он рассказывает – играет.
Анекдоты перемежаются с фокусами.
Ловкость рук Сатановского поразительная. Вот дорогие часы Рощина отданы ему. Он на глазах у всех неторопливо завернул их в большой носовой платок. Дал ощупать: часы там, в платке. Просит принести молоток. Наташка мчится за ним сломя голову на кухню. У всех дыхание зашлось, а Леонид Иванович даже охнул, когда фокусник резким ударом молотка раздробил через платок его часы. Да, да, все слышали, как хрястнули рощинские часы под платком Сатановского.
Начальник строительства не то в шутку, не то всерьез погрозил пухлым кулаком фокуснику:
– Ну, черт этакий, смотри!.. За эти часики я тебя самого в платочке молотком истолку!
В ответ на это Сатановский по-цирковому поклонился, тонким голоском выкрикнул «Ап!» и преподнес изумленному владельцу его часы – целехоньки и невредимы. Затем развернул платок, и все увидели, что в нем завернуты осколки разбившейся за столом рюмки.
30
За чаем разговор снова стал общим, шумным и сбивчивым.
Сатановский напомнил Светлане, как она пожала руку Орлову за его «предметный урок» хулигану.
Завязался разговор о безнаказанности хулиганских выходок в общественных местах, о разнузданном сквернословии, о том, что этому сквернословию без зазрения совести предаются и иные руководящие работники.
И тогда Наталья Васильевна высказала со свойственной ей прямотой особый взгляд на это:
– В том, что у нас мужчины сквернословят, виноваты женщины. Зачем они допускают в своем присутствии ругань? А ты покажи ему: если выругался, ты от него, словно от чумы, шарахнешься, обходить стала, брезгуешь им. Я уверена, что тогда без всяких наказаний отвыкнут! Женщины должны быть строже. Не знаю, кто как, а я, если бы узнала, что Максим Петрович мой на народе сквернословит, не задумываясь, ушла бы от него!
– Да нет, не грешен! – смущенно крякнув, отозвался Бороздин. – Что греха таить, есть этакий залихватский стиль руководства у некоторых товарищей: демократичнее, мол, с «техническими» словами народ скорее поймет! Пора бы кончать с этой косностью!
Агна Тимофеевна поддержала подругу:
– Мой Вася тоже говорит, что он никогда...
Рощин хмыкнул.
– А вы его в прорабке как-нибудь послушайте, на котловане! – сказал он.
Сатановский молчал.
– А ты женат? – спросил его вдруг Бороздин.
Ананий Савелович покачал головой.
– Да-а! – с выражением умудренного жизненным опытом человека проговорил Бороздин. – Без жены хорошему человеку нельзя. Жена, брат, она нужна, как воздух!
Наталья Васильевна грустно и язвительно пошутила:
– Мы нужны, как воздух, нас и не замечают, как воздух!
Все рассмеялись. В общем смехе неучастником был один лишь Сатановский. Он только усмехнулся натянуто, словно бы для приличия.
Наталья Васильевна с тревогой на него посмотрела.
– Ананий Савелыч, – сказала она заботливо, – чай-то у вас совсем остыл, дайте-ка налью вам горячего...
Сатановский слегка вздрогнул, когда она обратилась к нему. Явно стараясь преодолеть охватившую его сумрачность, он с учтивым поклоном поблагодарил ее, но от чая отказался и попросил разрешения встать.
Выйдя из-за стола, он закурил возле распахнутого окна, задумчиво глядя на улицу...
Рощин подсел к Бороздину и тихонько сказал ему, показав глазами на Сатановского:
– Ты это, Максим, неудачно насчет жены-то заговорил с ним... Я с его личным делом знаком: жену у него в сорок втором на Украине в гестапо расстреляли...
31
А за чайным столом тем временем вспыхнул семейный конфликт.
Агна Тимофеевна ласково спросила Светлану, не жалко ли ей расставаться со Староскольском. Друзьям Бороздиных было известно: если Светлана окончит с золотой медалью, то учиться будет в Ленинградском политехническом, на гидротехническом факультете; ее давно ждут, как родную, желанную дочь, брат Максима Петровича и тетя Анна, оба бездетные. Для нее уже приготовлена отдельная комната.
Наталья Васильевна юность свою провела в Ленинграде, там окончила педагогический, и оттого, что дочь как бы повторит ее юность в любимом городе, она испытывала чувство необыкновенного счастья.
– Вот, Светланочка, – сказала Агна, – скоро уж и думать о нас забудешь: останемся мы тут, в песках, на дне моря! А ты по Невскому стук-стук-стук каблучками.
В ответ Светлана тряхнула головой и ясным, уверенным голосом произнесла:
– Не каблучками стук-стук по Невскому будет ваша Светланочка, а в резиновых сапогах глину в котловане месить. – И, вытянув перед собой ладонь, манерно, с детским вызовом поклонилась Агне Тимофеевне и матери.
– Да-а-а!..
Лицо матери так и взялось алыми пятнами. Рука ее придерживала кран самовара, но, обомлев, Наталья Васильевна забыла, что надо закрыть его, и кипяток с шумом переполнял чайник.
Кулагина протянула руку и завернула кран.
– Светлана! – жалобным возгласом вырвалось у Бороздиной. – Да ты что это сказала? Да такими вещами разве шутят? Шутила бы, да уж не этим!..
– А я и не шучу, – раздельно и строго сказала дочь. Она сидела бледная, выпрямившись. Чувствовалось, что она решилась на все. – Ни в какой я Ленинград, мама, не поеду. Останусь здесь. Поступаю на курсы гидротехников-водопонизителей. Вот и все!
Мать, ошеломленная, силилась что-то сказать, но не могла собрать слов.
– Отец! – наконец с отчаянием вымолвила она. – Да ты послушай, послушай, что дочь-то наша, разумница, придумала, чем порадовать нас хочет!
Бороздин прервал разговор с мужчинами.
– Ну что, что случилось? – спросил он. – Светланка, в этакий-то день не совестно тебе маму обижать?
Светлана повела плечом и отвернулась. Сдерживаемые слезы уже засветились в ее глазах.
– Ничего, папа... Ничего я плохого не сказала, – ответила, наконец, она.
– Ну как же!.. —с язвительной горечью, звенящим голосом сказала мать. – На золотую медаль училась, а выучилась на десятника котлована!..
Тут уже обомлел Бороздин:
– Дочка, да ты что? Что ты задумала?
– Ничего особенного, – отвечала Светлана. – А только то, к чему вы каждый день молодежь призываете: «Идите к нам, на великую стройку коммунизма!»
– Ну?
– Чужих дочерей-сыновей призываете, а своих с великой-то стройки да в Ленинград!.. Так должны поступать коммунисты?
– Постой, постой... – пытался остановить ее отец. – Хорошо. Хочешь работать на строительстве? Кто ж тебе мешает: окончишь гидротехнический и работай!
Светлана укоризненно на него посмотрела:
– Эх, папка, папка!.. Товарищ Бороздин!..
– Да ты погоди стыдить отца, ты погоди. Выслушай меня!..
– Выслушала: «Учись, доченька. А выучишься, приезжай на теплоходе посмотреть, как родную твою ГЭС без тебя построили!»
– Но ведь не последнюю же ГЭС строим!
– А я на своей хочу поработать. Это родная моя ГЭС. Мне стыдно отсюда в такие дни в Ленинград... эвакуироваться!
– Что ты будешь делать! – И Бороздин развел руками.
Светлане показалось, что он сдается, и она заторопилась закрепить победу.
– Пройду трехмесячные курсы отливщиков-водопонизителей. Поработаю год. А потом разве меня не примут в институт?
Тут раздался спокойный голос Сатановского:
– Справка. У нас здесь этой осенью свой институт открывается, вечерний филиал областного. Без отрыва от производства.
Светлана так и взметнулась.
– Ну вот! – воскликнула она.
Наталья Васильевна сидела подавленная. Рощину стало жаль ее.
Он решил вмешаться.
– Вот что, Светлана Бороздина, я властью начальника строительства завтра же дам распоряжение начальнику отдела кадров: от Бороздиной Светланы заявления не принимать, – произнес он полушутя-полусерьезно.
– Почему? – запальчиво спросила Светлана.
– А потому, что в данном случае это можно рассматривать как дезертирство от науки.
Этого нападения Светлана уж никак не ожидала. И вместо того чтобы возразить Рощину, она вскочила и выкрикнула:
– Так вот вы какие! Когда до своих деток дойдет, так нет, как же можно – она у меня в институт... пускай чьи-то чужие дети на стройках поработают! Эх, вы!
И с этими словами сквозь слезы она вскочила изза стола и убежала в свою комнату, захлопнув дверь.
Долго длилось молчание.
Наташка захныкала:
– Жалко Светланочку-у!
– Вот что, мать, – сказал Бороздин. – Пожалуй, зря мы эту бучу подняли... Вот Ананий Савелыч правильно говорит: у нас филиал строительного института открывается. Окончит твоя Светлана и будет инженером.
– Молчи уж! – сердито сказала ему Наталья Васильевна.
Тут снова помог Сатановский.
– Наталья Васильевна! – задушевным голосом сказал он. – Конечно, Ленинград не Староскольск, я понимаю... Но зато она у вас на глазах будет, ни на один день не расстанетесь. Ведь это тоже счастье, о котором многие матери мечтают: чтобы дети учились, не отрываясь от дома!
– Еще бы!.. – вырвалось у Натальи Васильевны. – Я как подумаю, что чуть не целый год без нее буду, так...
И вдруг поняла, что этими словами она сама же идет против себя, и смолкла.
Тут снова заговорил Максим Петрович.
– Вот что, мать, – ласково и увещательно сказал он. – Верно: ведь не думали мы о здешнем-то филиале... Ну, если бы она на медицинский хотела, на исторический, тогда другое дело: выхода нет, как только посылать в Ленинград. А то гидротехнический же ей нужен. Практика-то какая! Учится ГЭС строить и сама на стройке ГЭС работает!
– А состав преподавателей, – подтвердил Рощин, – цвет: лучшие гидростроители, лучшие гидрологи.
– А главное, у тебя под крылышком!.. – снова вставил Бороздин.
Она рассмеялась и погрозила ему пальцем.
– Наташенька! – сказала она. – Пойди за Светланочкой. Скажи, что все ее ждут... А то гости обидятся...
Наташка живо исчезла за дверью. Слышно было, как из слова в слово она точно передавала старшей сестре все, что велели.
В ответ глухо – из-под подушки, должно быть, – донеслось сердитое мычание Светланы: «Не пойду я!..»
– Эх! – крякнул Бороздин. – Не надо бы девочке праздник портить!.. – Он жалобно посмотрел на жену.
– Уж этот мне папа Бороздин! – сказала она, вздохнув, но уже по-веселому, и сама пошла за Светланкой...
Скоро обе вышли к гостям.
