Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 38 страниц)
33
Недели через две после поездки к Журкову однажды утром домоправительница-нянечка вошла в кабинет к Нине и сказала ей, что ее хочет видеть какой-то военный.
Нина работала за пишущей машинкой, перепечатывая рукопись мужа. Дмитрий Павлович был в институте.
Удивленная, неохотно оставила она работу и вышла в столовую.
Здесь, закинув руки за спину, бодро и щеголевато расхаживал Журков. Он был без погон, но в военном.
Она радостно приветствовала его.
– Прости, Ниночка: через два часа я должен быть на аэродроме. Забежал проститься. Супруга твоего, как заключаю, нет дома?
– Дима на кафедре.
– Очень жаль, очень жаль! Ну, передай ему мой дружеский прощальный привет.
– Спасибо. Но куда это вы? Наверно, в дом отдыха?
Журков рассмеялся:
– Да, да, в волжский. У подошвы нарочито невеликих гор. «Туда, туда стремлюся я душою!» – пропел-продекламировал он.
Нина поняла.
– Я очень, очень рада за вас! Да присядьте вы хоть на минуту и расскажите.
– Только на минуту. – Журков сел, торжественно извлек из кожаного бумажника какую-то бумагу и протянул Нине.
Это было письмо Рощина Журкову.
– Читай, читай, доченька, – ласково сказал Артемий Федорович.
Вот что стояло в этом письме:
«Старый соратник! Нашли тебе работу по богатырскому твоему плечу! У нас еще в памяти, как ты шерстил, бывало, отдел рабочего снабжения. Так вот изволь взять этот хромающий отдел в свои руки и покажи, каким он должен быть. О согласии телеграфь немедленно.
Привет Александре Трофимовне и Танечке.
Твой Л. Рощин»
Далее другим почерком, крупно было написано «Ждем!» и стояли подписи: М. Бороздин, И. Упоров, В. Орлов и П. Доценко.
– И вот перед тобою начальник отдела рабочего снабжения Артемий Журков! – произнес, отчеканивая, он и привстал и даже каблуками прищелкнул.
Нина радостно улыбнулась.
– Как это хорошо! Поздравляю, – сказала она и пожала руку Журкову.
– А теперь разреши попрощаться, – сказал он, взглянув на часы. – Мне пора. Сама знаешь, путь на аэродром не близкий: электричка, затем еще автобус.
Она снова усадила его.
– И незачем вам спешить! – решительно заявила Нина. – Сейчас я позвоню в гараж и сама отвезу вас. Не бойтесь, у меня первый класс, – пошутила она. —И домчимся мы быстро. А сейчас я приготовлю кофе, и мы успеем еще позавтракать.
Журков поблагодарил, но от кофе отказался:
– Спасибо. Но уж если так, то давай позавтракаем на аэродроме, как тогда, четыре года назад... Помнишь? – сказал он и улыбнулся.
– Ну как же! Разве такие встречи когда-нибудь забываются?
И вот они снова на том же самом Быковском аэродроме, на котором произошло летом 1951 года их первое, такое забавное и памятное обоим знакомство.
За столиком во время завтрака Журков то и дело настораживался, когда из репродуктора вдруг раздавалось: «Внимание, внимание! Объявляется посадка в самолет...»
И теперь уже Нина успокаивала его: «Да не волнуйтесь вы, Артемий Федорович, не забудут вас, это еще не ваш самолет!»
В завершение завтрака Журков попросил по стакану кофе с лимоном.
– Что смотришь, синеглазая? – вдруг шутливо закричал он на нее. – Вот кофеек с лимоном, и не более того!..
34
Какое просторное утро! Ясное. Солнечное. Тихо. Лишь на самом мосту от быстрины водосвала ощутим свежий ветер, насыщенный водяной пылью.
Не верится, что уже конец октября!
Воздух над Волгою, над горами чист и прозрачен, как промытое на зиму окно.
Вдоль всей деревянной магистрали, что пролегла через бушующую Волгу, на каждом сцепе, над голубыми перилами, вдоль края, с которого не будет отсыпки, реют как-то по-особенному бодро и празднично красные флажки.
Сегодня воскресенье. Этот день был нарочно избран, чтоб народу обоих берегов невозбранно было принять участие в торжестве укрощения Волги. Однако ведомо любому мальчишке, что торжество торжеством, а вперед будет бой, да и неслыханный, у этих косматых гор, где гремело когда-то разинское «Сарынь на кичку!».
Серебристого металла колокола-репродукторы с сердечником, похожим на вершинку снаряда, – динамики, укрепленные над мостом, – уже проснулись, и радостно отдающийся в каждом сердце хрустальный звон курантов Кремля несется над Волгой навстречу солнцу, пробрызнувшему сквозь верхушки нагорного бора.
И это сразу переносит мысль туда, в Москву, в Кремль. И невольно кажется, что все эти реющие над Волгой флажки-вымпелы, флаги вливаются в то огромное красное зарево – знамя, которое осеняет величественно-объемный купол дворца, где некогда Ленин вел заседание Совнаркома, посвященное плану ГОЭЛРО.
Поперек ажурной семидесятиметровой армоконструкции, воздвигнутой на бетонной круглой башне опоры воздушной дороги через Волгу, протянуто длинное алое полотнище: «Выше знамя социалистического соревнования в честь XX съезда КПСС! В декабре 1955 года дадим первый ток столице нашей родины – Москве!»
Всю ночь накануне на большой плавучей пристани, установленной в затоне, позади башни-опоры, шло последнее заседание «штаба перекрытия». И вот, наконец, умолкли на КП все пререкания, сомнения, назначен час главного удара – сброс в бушующий проран шестисотпудовых бетонных пирамид. Всю эту ночь в ярчайшем свете более чем двухсот прожекторов и в безмятежном сиянии яркой полной луны, далеко озарявшей Волгу и горы, шла подсыпка горной породы и камня, бухал в воду с костяным грохотом белесый камнепад: шло выравнивание подводного банкета.
Скорость воды в проране все увеличивалась. Перепад возрастал. И на рассвете Волга совладала-таки с камнем!
Неусыпный и вездесущий Асхат Пылаев, сменный прораб, позвонил Резцову на КП.
– Камень сносит, как пузыри! – прокричал он. – Что будем делать? Дальнейшую отсыпку камня считаю бесполезной!
Вздремнувший под утро в кресле Резцов вышел на ярко освещенный мост вместе с Кареевым. Позевывалось, познабливало. Только что к бровке моста подпятился самосвал и, вздыбив кузов, с грохотом обрушил в пучину белесо-желтый сыпень. И они оба смогли увидеть, как большущая глыба горной породы скользнула по касательной, ударяясь о гладкий горб водосвала, и, не успев пробить бешено несущийся водосвал, была отброшена далеко вперед и там исчезла среди бушующей пены.
– Этакие глыбы сносит! – сказал Резцов. – Ну что ж, видно, пора вводить в бой «катюши»! Посоветуюсь с Натальей Владимировной.
Но она уже сама подходила к ним.
Сперва многие на мосту удивленно посматривали на эту худенькую, смуглую с большими оленьими глазами женщину с прямым пробором темных, гладко причесанных волос. С утра до поздней ночи не уходила она отсюда, начиная с того дня, когда установили последний сцеп. Днем, когда было тепло, ее наряд составляла косынка, лыжный костюм, бутсы, которые, казалось, ей тяжеленько было таскать, а как только свежело – присоединялся ватник. Она была похожа на молодого корейца.
Как будто она и не вмешивается ни во что: туристка, да и только! Но когда с вертолета, который по многу часов изо дня в день простаивал над прораном, поступали в штаб перекрытия данные аэрофоторазведки, они сразу передавались ей. И сейчас планшетка на ее боку была наполнена всевозможными данными аэро– и гидроразведки.
Этой вот хрупкой молчаливой женщины Волга должна бы страшиться больше, чем всех. Ибо ей, как никому, ведом был весь грозный норов великой реки, все ее броски и повадки. Эта женщина была прислана сюда из Москвы, из Гидропроекта: она была работником Отдела гидравлических исследований. Там, недалеко от Москвы, у нее была своя «игрушечная» Волга, текущая в стеклянных берегах, и как раз в этом вот отрезке ее пути, против гор. Подобие было полное. И та, подмосковная Волга, вся умещавшаяся в пределах одного большого зала, была уже перекрыта, точно вот так же и с наплавного моста. И камень в нее сыпали, и бетонные пирамиды сбрасывали, с той только разницей, что они были в пятнадцать тысяч раз меньше тех, что сплошным серым стойбищем покрывали сейчас предместное взгорье дамбы.
Резцов только успел взглянуть в ее лицо, посеревшее от бессонной ночи, только успел сказать: «Наталья Владимировна!» – а она уже поняла, о чем он.
– Да, да! – отвечала она, волнуясь. – Начинайте. Пора. Скорость четыре с половиной метра в секунду. Камень – бесполезно. Наметились фокусы размыва. Давайте бетониты!
И началось!..
35
К десяти часам утра вся дневная смена молодых инженеров и техников, мобилизованных на перекрытие, уже заняла свои места.
Те, кто управлял непосредственно самой отсыпкой, стояли на краю моста, у отбойного бруса. На рукавах плащей – красные повязки, в руке – белый флажок.
Диспетчеры – бдительные и расторопные – встречали и направляли машины.
Они были строги, неуклонны, неумолимы. Нет-нет да и слышался из рупора строгий. голос главного диспетчера:
– Девушки, не перехватывать чужие машины! Лена Шагина! Вам последнее замечание!
– Асхат! – оправдывалась она. – Ну, при чем тут я? Они сами заворачивают ко мне на участок!
Асхат смущенно разводил руками.
Стоявший возле них Аркаша Синицын, работавший мостовым диспетчером, с напускной строгостью сказал:
– А вы, товарищ Шагина, притушите фары – вот тогда водитель и повезет камень на тот участок, на который требуется!
Леночка была в недоумении:
– Какие фары среди бела дня? Что ты бредишь, Аркаша?
– Ресницами притушите! – пояснил, рассмеявшись, Аркадий.
Леночка сердито отвернулась. Аркадий стоял в растерянности. Вот снова подвела его злополучная страсть к остротам! Уж сколько раз зарекался он подшучивать над Леночкой. Но разве же она не чувствует, что это он от любви, разве же не чувствует?
Занятый отыскиванием слов, способных загладить вину, Аркадий и не почувствовал надвинувшегося сзади самосвала, который подворачивал с грузом камня как раз в том месте, где стоял он. Не ожидал такой беспечности и водитель, да еще от человека с повязкой на рукаве. И вот уже колесо тяжелой машины коснулось плаща Аркадия. Но в этот миг Лена мгновенным движением оттолкнула его в сторону от машины.
У нее нашлось еще силы пошутить.
– Товарищ диспетчер! – произнесла она чуть слышно. – Вы мешаете движению машин!..
И еще что-то хотела добавить. И Аркадий уже приготовил в ответ ей тоже что-то остроумное, как вдруг заметил он, что она пошатнулась и рука ее закинулась за спину, нащупывая перила.
Он быстро подхватил ее и, нежно поддерживая, подвел к перилам.
Это все произошло в несколько мгновений, и никто ничего не заметил.
Леночка подставила лицо освежающей водяной пыли и дышала, полуоткрыв губы.
Аркадий заметил сбоку крупную слезу, повисшую у ней на ресницах.
– О! – вырвался у него тихий возглас. – Что это?.. Леночка?.. Что с тобой?..
– Ничего... Это брызги... Прошло!
И она вырвала у него свой флажок и, рассмеявшись сквозь слезы и встряхнув золотистыми волосами, гибкая, как ветвь, изготовилась к встрече следующего очередного самосвала с бетонитом, уже грузно и тяжко перебиравшего клавиши моста.
Помимо Асхата, Леночки и Синицына, на перекрытие были взяты и Светлана Бороздина и Любовь Зверева.
Но Светлана была не на самом мосту, а на втором этаже КП и помогала составлять и вещать боевую радиогазету «Штурм Волги».
Светлану определил сюда Иван Упоров. Но его КП было на правом берегу, в белом домике над самым въездом на мост. Упоров возглавлял особую службу при штурме Волги, как принято было называть перекрытие, и эта служба носила название «группа политобеспечения».
Упоров руководил и радиовещанием и стенной печатью перекрытия. Помимо этого, весь ход соревнования был ежечасно и наглядно отражаем на огромном макете часов с большой красной стрелкой да еще и на особом щите с круговой цветной диаграммой.
Щиты эти установлены были при въезде на мост, с правого берега, и каждый водитель, кто с гордостью, а кто с тревогой, кидал взгляд на щиты, когда проезжал мимо.
Редактором радиогазеты был Дементий Зверев. На нем лежала и обязанность приглашать к выступлению людей из «корпуса печати».
Анатолий Неелов со своей супругой были здесь же. Писатель сам водил свою «Победу» и потому, не желая без призора оставлять на берегу машину, не пошел на самый мост, а вместе с женой взгромоздился тут же на выступ башни и в бинокль, с удобством озирал и самый мост, и Волгу, и правый берег с его кранами, высящимися среди бетонных пирамид, и с огромным навалом белого бутового камня. Навал этот несколько часов тому назад чуть не вдвое увеличивал высоту дамбы. Но уже сильно повычерпывали его своими могучими «Уральцами» Орлов, Доценко, Елец.
Перед началом массированного удара бетонитов Зверев обратился к Неелову с просьбой выступить по радио. Неелов с досадой прервал свои жадные записи в блокноте.
– Нет, нет, дорогой мой! Я не честолюбив. И я не могу размениваться на мелочи!.. Вам хорошо! Вы здесь целых пять лет, от первого, как говорится, вбитого колышка: нагребли мяса на десять томов!.. А я? Я же здесь короткими наездами. Нет, я не могу сейчас тратить драгоценное время своих зарисовок на что-либо другое. Уж вы меня извините. Найдется и без меня кому настрочить вам пару страниц для вашей радиогазеты.
Неелов указал на группу журналистов на мосту.
Зверева зло взяло:
– Я не знаю, что такое на вашем языке «мясо». По-видимому, наблюдения, впечатления. Так какого ж вы черта набираетесь этих впечатлений через бинокль?
Неелов побагровел, но сдержался.
– Легче на поворотах, мой молодой собрат по перу! К чему такая аффектация? Я мог бы вам не отвечать или ответить также резкостью... Но предпочитаю убеждать. Зачем так яростно восставать против бинокля? Это один из стигматов эпохи. Ведь не агитируете же вы за то, чтобы мы писали наши вещи гусиными перьями! Впрочем, я знаю таких пошехонствующих архаистов, которые заявляют, что пишущая машинка под рукой писателя – это убивает вдохновение. Но я пишу только так, да, да! Отстукиваю ежедневно свою норму. Так же работал и Алексей Николаевич.
– При чем тут бинокль? – перебил его Зверев.
– А вы возьмите и посмотрите в мой цейс, возьмите! – говорил Неелов и чуть не силком всунул бинокль в руки Зверева. – У меня десятикратный! Вот видите, экскаваторщик на той горе высунулся из окна кабины, в бинокль я вижу выражение его лица, каждую морщинку. Зачем же мне, извините за вульгаризм, топать через весь мост, чтобы перекинуться с ним словечком? Архаично! Вот я навожу свой бинокль на проран – и пожалуйста: мне виден там каждый завиток пены. Вот я вижу: со своей свитой проходит сам Рощин... что-то сердито говорит Резцову... Постойте! Я знаю, что вы хотите мне возразить: живое общение с живыми людьми... Массы... Познание типического и так далее. Но скажите откровенно: много ли типов для своего романа нашли вы здесь, среди этой массы людей, с которыми перезнакомились?
Зверев прищурился, резко возвратил бинокль Неелову:
– Типов нашел. А типы еще буду искать!
И спрыгнул с выступа опоры и пошел не оглядываясь.
Неелов посмотрел на жену.
– Мальчишка! Районный гений! – бросил он вдогонку Звереву.
36
Резцов торжественно, четким парадным шагом подошел к прямому телефону наплавного моста, взял трубку. И едва успел он ее положить, как у всех динамиков раздалось гулкое:
– Приступить к сбрасыванию пирамид!
Над стойбищем бетонных островерхих громадин вздымаются и поворачиваются стрелы кранов. В яростной дрожи нетерпения клокочут моторы самосвалов-«катюш». Дрожат и могучие руки, лежащие на штурвалах, дрожат впервые в жизни!
С размеренными промежутками выстроилась колонна автомашин. Головную ведет победитель в соревновании шофер-коммунист Грушин. За ним непосредственно – оба брата Костиковы, затем Игнатов, Сергеев и Фунтиков.
Фотокоры и кинооператоры, взобравшись на подъемные краны, в кузова самосвалов, снимают эти неповторимые мгновения: уже давно готовился фильм «Народ и Волга». Машина «74-40» и ее водитель входят в историю!
Кран «Воронежец» уже ввел свой крюк в стальную петлю пирамиды. Шестисотпудовый бетонит плавно взмывает в воздух. Бережно посажен на направляющие рельсы «катюши». И, однако, машина приседает. Молодой крановщик, депутат Лощиногорского горсовета, улыбаясь, но в то же время с какой-то отцовской истовостью произносит напутствие:
– Ну, в час добрый!..
И первая машина с пирамидой, неотступно сопровождаемая фотокорами и кинооператорами, как коршун галками, торжественно и замедленно вступает на мост.
Первой с краю стоит Леночка Шагина, и видно, как ее поднятый в правой руке белый флажок тоже дрожит. Еще бы! Она первой принимает пирамиду!
Отлогая и огромная деревянная волна, ясно видимая глазом, но и мгновенно падающая, возникает в мощном настиле моста, под тяжелым ходом самосвала-«катюши», груженного пирамидой.
«Катюша» разворачивается на поднятый белый флажок. Тысячи и тысячи сердец на правом и на левом подходе к мосту замерли в этот миг.
Белый флажок резким взмахом опущен. Задние колеса машины вот-вот упрутся в отбойный брус. Леночка сама вся побелела, как флажок, и сердито и властно тычет им в заднее колесо, как будто этим может остановить.
Но Грушин, высунувшись из окошка кабины, зорко смотрит назад. Пора! Плавно вздыбливается площадка «катюши», с визгом низринулась вдоль рельсов пирамида и, перевернувшись в воздухе, бухнула в гладь водосвала.
Это было как пушечный залп. Столбом брызг охлестнуло всех, кто сгрудился у края моста.
Отпрянули. Особенно досталось Асхату Пылаеву, потому что он, склонясь, нагнулся над самой пучиной.
С лица его стекала вода, он возбужденно, радостно крикнул:
– И вытирать не буду, святая вода!..
– Вода историческая! – в раздумье сказал Зверев.
Одна за другой машины-«катюши» со своим тяжким грузом, вздымая деревянную волну, проследовали каждая к своему участку моста, и теперь во всю ширь могучего и гладкого водосвала бухались, вздымая белые столбы брызг, бетонные пирамиды.
Однако, сколь ни были взоры и помыслы всех прикованы к сбросу пирамид, все же люди невольно ахнули, когда глянули вверх. Высоко-высоко на фоне неба в отдалении от моста, там, где гладкий водосвал уже оборачивался пенными бурунами, на одном из стальных канатов воздушной дороги через Волгу, – а канат этот казался в неимоверной выси не толще струны – примостился каким-то чудом кинооператор. Долгое время не могли даже и понять, на чем он там держится. Потом уж рассмотрели некое подножие, зацепленное скользящими крюками за канат. Так этот отчаянный и передвигался над бушующей Волгой, перебираясь одной рукой вдоль троса, а другой – держал съемочный аппарат.
И вряд ли ему сквозь рев Волги, маленькому отсюда, как ласточка, севшая на телеграфный провод, слышны были бешеные рукоплескания тех, кто увидал его с моста.
Да и не о том думал сейчас этот отважный человек.
Одновременно с пирамидами бетона снова двинулись на мост самосвалы с горной породой.
Великан-мост гудит.
Облако тончайшего водяного буса стоит над ним от правого до левого берега,
Через верхние окна КП, от башни, – прекрасный обзор всего хода работ. Незримое око главного диспетчера объемлет все. Время от времени гулкий голос динамика, покрывающий шум воды, рокот и хлопки моторов, буханье в воду тетраэдров, взывает:
– Товарищи водители, дисциплина и четкость! Не превышайте на мосту установленной скорости!..
И снова, прерванный этим вещанием, сверхбас Дормидонта Михайловича гремит с того самого места, на котором его прервали: «..на простор речной волны...»
Один за другим выступают у мостового микрофона представители газет и журналов. Сказали свое товарищеское слово и «Комсомольская правда», и большая «Правда», и «Известия», и журнал «Работница». И сызнова звучат над бушующим прораном слова обращения:
– Внимание, внимание! Говорит радиоузел. Передаем выпуск радиогазеты «Штурм Волги». Участнику перекрытия Волги. Товарищ! На тебя равняется сегодня вся стройка. На тебя смотрит вся страна. Партия, народ ждут твоего подвига. Ты – на переднем крае!
Посмотри еще раз на Волгу. Она ярится и крутит буруны за понтонным мостом, которым перехвачена последняя свободная протока. Но и этой великой реке, величайшей в Европе, придется подчиниться воле советского человека!
Твое имя, товарищ, входит сегодня в золотую летопись великой стройки. Им будут гордиться и дети твои и внуки.
Вперед, на штурм Волги!
Пустим в этом году первые турбины крупнейшей на нашей планете гидроэлектростанции! Дадим первый промышленный ток столице нашей Родины – Москве!
Упоровская «группа политобеспечения» работала четко, оперативно. Каждые два часа над всей Волгой гремели все новые и новые имена лучших.
Вот, не останавливая машины, старший Костиков, Илья, громко спрашивает одного из учетчиков:
– Сколько на моем счету тетрайдеров?
– Двадцать девять! – без запинки отвечают ему.
И правому и левому берегу снова и снова слышны имена: крановщиков Демидова, Бубнова, Зинаиды Нагнибеды; экскаваторщиков Доценко, Орлова, Ельца; водителей Игнатова, Батаева, Казакова, Сергеева, братьев Костиковых, Грушина, Сивкова и многих, многих других.
Рушатся и рушатся в воду пирамида за пирамидой. Опрокидываются самосвалы горной породы. Но глубина прорана – от четырнадцати и до шестнадцати метров! И словно гальку, а не шестисотпудовые бетониты бесследно глотает эта пучина, могуче и гладко, будто неподвижная, словно льдяная, валящаяся под наплавной мост с неистовой быстротой и силой.
Там, внизу, этот гладко-отлогий водосвал дает во всю свою трехсотсорокаметровую ширь еще и еще один гладкий вал, а уж дальше Волга вся в белых бурунах и клокочет, как кипяток.
И все больше и больше становятся косяки этих белогривых гребней-бурунов.
Заплеснувшись обратно, гребень белой пены долго бежит по гладкой воде, не смешиваясь с нею, как по льду.
Высота водосвала угрожающе нарастает. Теперь уже не только глыбы камня, но и пирамида, шлепнувшись о покатую гладь, не успевает проломить поверхность воды, а, подхваченная низвергающей ее силой, проносится книзу, как бы и впрямь соскальзывает по ледяному скату.
На мосту становится страшно. Он весь напряжен как струна. А что, если эта струна лопнет?
Но спокоен Кареев. Спокоен Резцов. Спокойна и эта хрупкая, с глазами оленя женщина. И невозмутимо глядят на небывалую битву и главный инженер проекта всего в целом гидроузла и его учитель, да и не одного поколения гидростроителей учитель – прославленный ученый, прибывший сюда, чтобы Волгою поверять лабораторию, расчеты.
Не обманут, нет, интегралы и дифференциалы, воплощенные в чертежи, в прогнозы, в сталь и в бетон волею великого народа!
Спокойна, хотя и начеку комсомольская бригада ложкаревцев.
А еще и потому все спокойны, что знают: час тому назад сокрушена наконец, пробита на всею трехсотметровую ширь перемычка верхнего бьефа, и Волга уже хлынула в донные отверстия, сквозь здание ГЭС.
И вот уже чуткая, как сейсмограф, гидрологическая служба отметила первое, еще не видимое ни для кого уменьшение перепада.
Но это не вызывает ни малейшего спада в работе. Напротив, реющий алыми флагами мост-гигант еще яростнее гудит в напряженном, могучем ритме, в котором идет перекрытие. Нет сбоя, нет спешки. Как насаженные на конвейер, размеренно движутся на мост и обратно «серебряные зубры» и «серебряные медведи».
Звенит и зеркально сверкает пропеллером гэсовский самолет, делающий круги над прораном.
Зычно глашатайствует радио.
Вот среди пенистых бурунов стал заметен далеко вдавшийся в них гладкий язык: это означает размыв банкета. Слышится радиоприказ: дать залп «катюш» по угрожающему участку. И этот залп неукоснительно следует: пять-шесть бетонитов ложатся почти один за другим в размыв. А затем снова отсыпка камня. «Язык» исчезает.
Рабочий или инженер встретятся вам сейчас на мосту, – ради бога, не останавливайте, не спрашивайте его ни о чем, если даже это ваш друг. Ответит, конечно, и вежливо объяснит все, но разве вы не видите, какое на его лице почти мучительное усилие – понять, о чем вы?
Его мысли, его воля, все его существо поглощены сейчас только одним, только тем, что выпало на его долю в этом могучем и прекрасном деянии.
И весь «корпус печати» понял это. Спецкоры и собкоры стоят у КП, в сторонке, и смотрят, и наблюдают, и записывают время от времени, но не останавливают никого и не забрасывают вопросами.
Ученый тоже стоит и молча любуется. Возле него почтительно стоят Рощин и Андриевский.
– Чудесно. Замечательно, – произносит старейшина гидростроения. – Воспринимаю как симфонию.
И оба они, и начальник и главный инженер, вдруг молодеют, вырастают от этой похвалы.
Доносится радостный крик с бровки моста. Все направляются туда и видят: шелковистую гладь водосвала пропорол, наконец, снизу угол пирамиды.
– Ура-а-а! – стихийно прокатывается и по всему мосту, и на подходах правого берега, и на дамбе, уже наполовину очищенной от навала камня, и от стойбища бетонитов.
Всем становится ясно: победа недалека. Это уже Сталинград перекрытия!
А через час уже и счет потерян острым углам и ребрам, просунувшимся там и сям из воды, сквозь полог водосвала.
Но и всю ночь на мосту, освещенном ярче, чем Невский проспект, идет камнесвал и наброска пирамид.
На рассвете всю Волгу – от левого до правого берега – перегородила гребенчатая бетонно-каменная гряда. Лишь кое-где огромным прозрачным веером вода пропрыскивала сквозь эту преграду.
Волга стихла. Укрощена. Но еще надо закрепить победу: нужно еще намыть, привалить к этой каменно-бетонной гряде песчаную толщу плотины в миллионы и миллионы кубов, чтобы в поперечнике она достигала полукилометра.
По сигналу из «штаба перекрытия» из всех девяти жерл гигантских пульповодов, нацеленных на Волгу, начинает хлестать пульпа. Глазом видишь, как из этого мутного пескопада растут и растут обширные белопесчаные рели, как все дальше и дальше оттесняют они от каменно-бетонной груды затихшую Волгу.
Так начинается накопление великого Волжского моря!..
К ночи легче вздохнули и экскаваторщики и крановщики. На мосту увидели обоих героев перекрытия – Доценко и Орлова. Имена их многократно звучали над Волгой среди прочих покрытых трудовой славой имен.
Петр Доценко был тотчас подхвачен под руку одной журналисткой и с ней вместе заснят на бровке моста для фильма.
Но не удалось снять Орлова. Не оглядываясь, он только отмахнулся. Товарищи не решались остановить его. Мрачно – и это в такой-то день! – прошел он дважды весь мост.
В этом сильном и открытом лице, в сдвинутых бровях и в том, что он бормотал что-то про себя, была сосредоточенность отчаяния.
– Наш Василий что-то не в себе, – сказал Пылаев, – не попадайся!
Фиолетовые и голубые лучи «юпитеров», косыми балками лежавшие во мраке, остановились, скрестясь, и ярко осветили груду белого камня над Волгой, у подножия башни, и девушку на этих камнях.
Это была Светлана.
Свет «юпитеров» погас.
Но и этих мгновений было довольно Орлову. «Значит, Светлана здесь! Вот же она, вот!..» – как бы выкрикнуло в нем само сердце.
Он побежал.
Чувство еще никогда не изведанного им счастья несло его: в свете «юпитеров» он успел рассмотреть, что Светланка была в той самой вязаной лыжной шапочке, и в том самом красном шарфике, и в тех самых ярких перчатках-крагах, что он привез для нее из Москвы. «Простила! Не сердится!..» – этой мыслью сейчас было наполнено все его существо!
