Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 38 страниц)
48
Нееловы укладывались. Разинутые чемоданы стояли и на полу, и на кровати, и на стульях.
– Послушай, Манюса!– сказал Анатолий Неелов, затянув ремнями огромный кожаный, похожий на гармонь чемодан и отирая со лба пот.
– Я слушаю, Анатолий.
– Манюса, мне необходимо побывать перед отъездом, вот сейчас же, в редакции их многотиражки.
– Это еще зачем? Вот закончим укладываться, тогда сходи. Ведь это рядом.
– Но я боюсь не застать редактора. А мне совершенно необходимо. Я не могу уехать, не заполучив в свое распоряжение комплект их многотиражки. Ты ж сама понимаешь: это же великолепное мясо... И угораздило же этого идиота Купчикова натворить глупостей! Теперь у меня не стало здесь друга. Придется просить самому. Но что ж делать? Комплект этого завершающего года мне совершенно необходим. Без него мне трудно будет сесть за роман.
– Иди.
Когда Неелов вошел, заседание литературного кружка было в самом разгаре. Заканчивалось чтение и разбор стихов.
Неелова встретили радостно. Он ограничился общим поклоном, чтобы не мешать, и присел на валик дивана близ двери.
Но редактор вышел к нему из-за стола, где уже сидели руководители кружка: Зверев – по прозе и наезжавший из Средневолжска поэт Желудев, который вел семинар стиха, мужчина полнолицый, бритый, подстриженный под Алексея Толстого.
– Товарищ Неелов? Рады вас видеть! Наконец-то и вы удостоили наши скромные занятия. И как нельзя более кстати: сейчас переходим к прозе. А вы пожалуйте сюда – кооптируем, кооптируем! – оживленно говорил редактор, беря легонько писателя за рукав.
Последовали аплодисменты кружковцев – как знак избрания в президиум. Польщенный этим и в то же время в беспокойстве, что явно затягивается получение газеты, Неелов затиснулся между столом и стеною, побагровев и напрягая живот, чтобы незаметно отодвинуть стол.
Зверев прочел главу из своего романа.
Никто не хотел брать слова первым. Редактор Флеров как председательствующий обратился к Неелову.
– Пусть начнет метр! – сказал он.
После обычных в этих случаях оговорок: это, дескать, застает меня врасплох, я не имел времени сосредоточиться на прочитанном и т. д. и т. д. – Анатолий Неелов сказал:
– Я заранее прошу извинить мне непоследовательность. О целом я не могу судить: это всего лишь одна глава. Я начну с языка. Прошу вас не обижаться... – косой полупоклон в сторону Зверева. – Но... это косматая проза. Так я называю ее. Язык не отделан, не отшлифован. Изобилует просторечием, руссизмами. Автор своим языком как бы хочет... заменить паспорт: я, мол, из Вологодской губернии, то бишь области, – поправился он.
Он смолк, чтобы лучше оценили остроту. Она дошла: кое-кто рассмеялся.
Паузой воспользовался Зверев:
– Вы ошибаетесь: эта «косматость» не есть у меня плод «недошлифовки». Она – коренное свойство. Если угодно, это «стиль» мой. И вы тоже не обижайтесь: для меня язык вашего романа «Люди и табуны» – это стертый язык, язык переводной прозы.
– Простите, я не кончил, – сказал, язвительно усмехаясь, Неелов. – Разрешите? – обратился он к Флерову. – Впрочем, мне и самому кажется, – добавил он, – что выгоднее для нас, спорящих, и полезнее для молодежи, если мы прибегнем к сократическому способу вести беседу...
Зверев на мгновение задумался, вспоминая, что означает слово «сократический».
– Это в форме диалогов, что ли? – попросту спросил он.
– Вы не ошиблись, – бросив лукавый взгляд на Флерова, сказал Неелов.
– Согласен.
– Тогда позвольте спросить вас, к примеру: почему у вас наряду с вполне литературным – и лексически и грамматически – периодом вдруг: «Ребенок захинькал»? Кажется, так?
– Да.
– Ну, зачем это? – укоризненно протянул Неелов. – Друг мой, это провинциализм. Строже отбор!
– Этот «провинциализм», как вы изволите выражаться, есть у Бажова, у Шергина.
– О-о! Опасные ссылки. И тот и другой не в меру засорили свой язык северными диалектизмами, просторечием. Язык «Малахитовой шкатулки» не нашел места в словаре Ушакова. Это должно насторожить!
– Ну, знаете ли! – сердито возразил Зверев. – Если молодой писатель поверит этому словарю, так только и останется бедняге, что повеситься!
– Вот как? – тонким голосом наигранного удивления сказал Неелов, вскидывая брови. – Это почему же?!
– А потому, что перепятнали весь словарь русского народа: то не литературно, другое – не литературно, то – провинциализм, другое – диалектизм. А я так считаю: весь язык русского народа литературен! И нечего памороки забивать. Еще Ломоносов писал, что русский язык един, что у нас не то, что в немецком, где баварский крестьянин мало разумеет мекленбургского, бранденбургский – швабского.
– Однако!..
– Да! – горячо продолжал Зверев. – И вообще я считаю, что сами писатели и поэты – хозяева литературного языка.
Неелов сжал губы, обвел смеющимся взглядом присутствующих. Затем обратился к Звереву.
– Вы на этом настаиваете – хозяева́? – подчеркнул он неверное ударение Зверева.
– Да!– ответил в запальчивости тот, не поняв, что Неелов смеется над ним.
– Что ж! – важно и глумливо произнес Неелов. – Для ваших позиций это вполне последовательно: пусть будут «хозяева́»!..
Он взглянул на свои ручные часы:
– Ого! Я лишен возможности прослушать вашу лекцию о русском языке, дорогой мой собрат по перу!.. Кстати, когда собираетесь вы закончить ваш роман?
– Трудно сказать. Года через два, через три.
– Он весь будет на здешнем материале?
– Признаться, недолюбливаю я это выражение: «работать на материале»! – отвечал, поморщась, Зверев. – Да, роман весь будет посвящен строительству ГЭС, Волге. Конечно, я не собираюсь писать книгу очерков о нашем строительстве. Ни летописи данной стройки. Это роман. Роман в полном значении этого слова. Ясно, что будут обобщения, сгущения, передвижка лиц, событий, мест... Ну, да это известно каждому! – закончил Зверев.
– Ну что же, – повеселевшим голосом сказал Неелов. – Ни пуха вам, ни пера! И, надеюсь, в вашем романе, написанном на таком материале... Pardon! – спохватился он. – Надеюсь, мы не найдем в нем ветхих персонажей?
Зверев недоуменно и молча на него посмотрел.
– Ну, разумеется, я говорю о надоевших нам всем диверсантах и тому подобных фигурах, которые непременно странствуют во всех производственных наших романах и повестях.
Зверев только пожал плечами.
Анатолий Неелов, смеясь, стал рассказывать о том, как в первые дни войны у него на глазах затащили одного гражданина в подъезд и дергали его собственную бороду, стараясь ее отодрать.
– Да, да, представьте себе! – восклицал он, уже хохоча до слез. – Идет себе прилично одетый гражданин, в шляпе, с чудесной холеной бородой черного цвета... Конечно же, его собственной, натуральной, кровной! Но ведь тогда всех нас чуть не поголовно охватила какая-то шпиономания... И его... Ха-ха-ха! И его две женщины и дворник – цап, голубчика, – и в подворотню!.. Всерьез отдирали: фальшивая-де!..
– Да-а! – сумрачно проговорил Зверев. – А теперь в другую крайность впали: фальшивую бороду не могут отличить!..
49
В тот же самый вечер, когда Игорь ужаснул ее своим намерением жениться на Клаве Хабаровой, Августа Петровна, едва приехали домой, пригласила Сатановского в свои комнаты и тайно от всех обратилась к нему с просьбой-мольбой спасти Игоря от «этой хабки» (у мадам все еще был сильный насморк).
– Дорогой Ананий Савелыч! – сказала Андриевская. – Вы испытанный друг нашей семьи. Благороднейший и умнейший человек. Игорь на вас молится. Я знаю, что мои скромные просьбы никогда не были у вас в пренебрежении.
Сатановский молча приложился к ее руке.
Она продолжала:
– Я знаю моего мальчика. Натура страстная и... девственная. Такие, как он, легко попадают под влияние женщин. И тогда все нипочем! Расторгаются священнейшие узы. Ни голос матери, ни запреты отца – тогда уже ничто не имеет силы над таким сердцем. Но я уверена, что ваш голос, мудрого и любимого друга... Ананий Савелыч... ваше вли...
Голос у нее пресекся, задрожал, она приложила комочек крохотного платка к одному, к другому глазу, осушая их, отвернулась и подошла к зеркалу припудрить нос. Ей еще предстояло сегодня быть хозяйкой за семейным праздничным столом. Ждали только Николая Карловича.
– Ирония судьбы! – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Я всегда говорила, что заранее ненавижу свою невестку. И вот...
– И вот эта заранее обожаемая невестка – шофер самосвала! – подыграл Сатановский.
Она отшатнулась, расширила глаза:
– Он еще смеет издеваться! Но это же трагедия! Уверяю вас, я не переживу.
Лицо ее вновь приняло скорбное выражение.
Вновь и Сатановский стал преданно-озабоченным, готовым на все другом семьи. Он-то уж понимал хорошо, что для этой женщины женитьба ее сына на Клаве Хабаровой была бы и впрямь катастрофой.
Андриевская происходила из дворянской семьи и не переставала кичиться этим. Ее собственный супруг был «мужик», до которого она снизошла. Уверенная, что имя ее мужа, высокочтимого ученого-гидростроителя, всегда будет ей надежным щитом от всяких неприятностей, она даже находила особое удовольствие подразнить иной раз самого Рощина, когда он бывал у них.
– Да, да, товарищ генерал! – говорила она, открывая в улыбке свои красивые белые зубы, сверкающие золотой коронкой. – Вы, большевики, ужасный народ. Вы помешали мне довершить образование: не будь вас, я бы наверняка окончила Смольный с шифром!
Андриевский в таких случаях, бывало, только покачает большой угловатой головой с розовой плешью, в белой, как бумага, оторочке седины на затылке да перекинется взглядом снисхождения с Рощиным: дескать, простим женщине этот ее «заскок».
Как-то Рощин прикинулся невеждой:
– Шифр, Августа Петровна? Неужели смольнянок зашифровывали? У нас ведь тоже применяется шифр – на базе гидросилового оборудования и вообще на все грузы.
– Варвар! – отвечала она, смеясь. – Наш шифр был несколько иной. Если девушка окончит Смольный с отличием, ей на выпускном вечере торжественно вручали драгоценный миниатюрный вензель императрицы...
– Ах, вот как? Простите мое невежество.
– Я училась отлично. Еще три года – и я вышла бы с шифром!
– Ай-ай-ай! – хватаясь за голову, как бы с чувством запоздалого раскаяния, восклицал Рощин. – Уверяю вас, большевики никогда себе этого не простят! Но что ж делать? Нам понадобилось помещение вашего института!
– Смейтесь, смейтесь!
И вот: «чуть было не вышла с шифром» – и, страшно вымолвить, невестка – шофер самосвала на котловане! Было от чего прийти в ужас!
Сатановский преданно поклялся, что он применит все свое влияние на Игоря, чтобы «обезопасить» его – он так и выразился – от Клавы.
– Надеюсь, что Телемак посчитается с мнением своего Ментора.
Августа Петровна повеселела и в знак признательности поцеловала Сатановского в склоненную к ее руке голову.
– Вы возвратили мне жизнь! И знаете что: быть может, чтобы отвлечь его, вам с ним понадобится путешествие? Ради бога, не стесняйтесь! Я попрошу Николая Карловича: ему ничего не стоит устроить все как надо.
Сатановский на это энергично потряс головой.
– Нет, нет, все обойдется и без этого! Положитесь на меня.
Ананий Савелыч слишком хорошо знал, что без приказа «оттуда» он не имел права надолго отлучаться от своего «объекта».
Послышался стук входной двери.
– О! – сказала Андриевская. – Вот и Ники вернулся! – так в домашнем кругу называла она мужа. – Идемте ужинать.
– Благодарю вас. Итак, – еще раз заверил он ее, – повторяю: будьте спокойны, я сегодня же проведу глубокую буровую разведку в сердце моего юного друга.
– Вы, конечно, переночуете у нас? – утвердительно спросила она.
Сатановский кивнул головой. Возвращаясь с Игорем из своих прогулок на «мерседесе», он обычно заночевывал у него. И тогда до рассвета, бывало, друзья беседовали о всех делах мира.
В столовой, у сверкающего хрусталем и фарфором стола, уставленного винами и закусками, уже расхаживал в нетерпении коренастый, сгорбленный и лысый старик, видом далеко за семьдесят, с прищурым поглядом из-под белых клокастых бровей. Это был отец Августы Петровны, Петр Григорьевич, более известный среди соседей по городку коттеджей как «С добрым утром».
Его прозвали так за одну странную и для всех не очень приятную повадку.
Старик просыпался чуть свет. Летом, отпив свой кофе в совершенном одиночестве, он с первыми лучами солнышка выходил в сад осматривать свои цветники. Он был давний любитель-садовод. В городке коттеджей славились его георгины. Грунт и особые удобрения – калийные, фосфорные и тому подобные – старику доставляли без особых затруднений на гэсовских самосвалах, выписывали на склады строительства, хотя трудно было усмотреть надобность в удобрениях для возделывания, скажем, «бычков» защитных или для намыва земляной плотины. Но это все без лишней волокиты, «шучьим словом» своим устраивал, бывало, старику секретарь-референт Купчиков. Само собой разумеется, Николай Карлович ничего не знал об этих делах своего тестя. Тесть был хитер и болезненно скуп. Он и от дочери ухитрялся скрыть, что продает свои знаменитые георгины на местном рынке по пять рублей за штуку, войдя в тайную сделку с одной из домашних работниц. Она была его комиссионером.
Бегло осмотрев свой цветник – все ли в порядке, старик, опираясь на палку, медленно принимался прогуливаться по улицам городка. Его тешили встречи со знакомыми инженерами или их женами, спешившими на автобус. Он первым, даже не дожидаясь иной раз приветствия, в нетерпении останавливал их. «С добрым утром! – говорил он медовым голосом. – Как поживаете, как здоровье?» – «Спасибо, ничего», – следовал обычный ответ. Старик прищуривался и долго грозил пальцем. «Ой, ошибаетесь, ой, ошибаетесь, дорогой», – говорил он очередной своей жертве. «Почему?» – удивлялся человек. «Желтизна склеры у вас! Имейте в виду, это один из ранних признаков рака. Не запускайте! Вспомните меня, старика, да уж поздно будет!»
Ошарашив этакими приветствиями одного из своих знакомых, он опять принимался за прерванную прогулку, дожидаясь следующей жертвы.
Мало-помалу обитатели городка стали по утрам сторонкой обегать коттедж Андриевских, только чтобы не встретить зловещего старца. Еще издали, завидев его на своем пути, соседи бледнели, особенно женщины: «Ой! Свернемте, пожалуйста, вот «С добрым утром» идет.
Здоровых людей он ненавидел, морщился, словно хватив уксусу, если встреченный им знакомый говорил, что на здоровье, дескать, слава богу, не жалуется. И, конечно, пытался его разубедить.
Сатановский знал эту слабость старика. И потому сейчас, войдя в столовую из будуара хозяйки, проследовавшей на кухню, Ананий Савелович на замечания вредного старца, что у него, Сатановского, что-то подглазницы подпухли, только развел удрученно руками и сказал:
– Боюсь, что финита ла комедиа!
– Что так? – встрепенулся старик.
– Только прошу вас не разглашать...
Старик, вне себя от наслаждения, лишь покивал головой: будьте, мол, спокойны.
– Цирроз почек у меня, дорогой Петр Григорьевич. Плохи мои дела! – сказал Сатановский.
– Это непоправимо! Пока медицина бессильна. Цирроз и рак! Но как же вы могли быть так беспечны? Ай-ай-ай!..
И всякий раз, приходя в их дом, Сатановский для утешения старика придумывал себе какую-нибудь новую и непременно неизлечимую болезнь.
Зато и старик души в нем не чаял. Невзирая на свою ужасающую скупость, он, узнав от Игоря, что у Сатановского день рождения, однажды собственной рукой срезал для него десяток георгинов и послал с Игорем. Таков был тесть Андриевского.
Потирая с мороза руки, Николай Карлович весело, по-мужски переглянулся с Сатановским и указал взглядом на бутылочку коньяку.
– Коньячок «Двин»! С этим не шутят! Его же и монаси приемлют! – отвечал тот.
Стали усаживаться.
Надо ли говорить, что сервировка стола Андриевских была безупречна.
Одно только «пятно», как говорила сама хозяйка, омрачало всякий раз и ее настроение и ослепительную белизну скатерти: возле прибора Николая Карловича – потому что все остальные не разделяли его вкуса – неизменно красовалась банка «трески в масле». Это были его излюбленные консервы.
– Ну, почему не шпроты? – стонет Августа Петровна. – А то, право, стыжусь гостей!
– Да потому, матушка, что это у меня любимые консервы! – резонно отвечал он. – Я же никому больше их не навязываю. Оставьте и вы меня в покое.
И, уступчивый до робости во всех домашних и семейных делах, треску в масле Андриевский таки отстоял.
Однако сегодня он, к большому огорчению, увидел перед своим прибором банку со шпротами.
Жена исподтишка наблюдала за его лицом.
Оно вдруг стало мрачным и злым.
– Знаю, знаю! – сказала она в раздражении. – Сейчас она будет перед тобой, твоя любимая треска в масле!
Ананий Савелович, опережая ее, вскочил и по-простому, без стеснений, как человек свой, помчался на кухню самолично открыть треску в масле. Он вскрыл консервы с привычной сноровкой, на мгновенье замедлил над ними, оглянулся... Дверь из кухни в прихожую закрыта. Сатановский с быстротой фокусника вынимает из кармашка маленькую, с наперсток, скляночку и вкапывает в консервы каплю, одну только каплю какого-то желтого масла, очень похожего на то, какое в жестянке с трескою.
Через минуту он поставил перед Андриевским банку его любимых консервов. Затем обратился к хозяйке, и по его лицу было видно, что он приготовил какую-то примиряющую шутку.
– Мадам! – сказал он торжественно-шутливо, вытаскивая из внутреннего кармашка лист бумаги с каким-то текстом, отпечатанным на машинке. – Прошу у вас минуточку внимания. Это очень важно для всех жен. Я перепечатал сие из одного чешского журнала. Называется «Инструкция для женщин». Зачитываю параграф восемнадцатый: «Не сажайте мужа на цепь – лучше держать его на шелковых нитях. Умейте создать для него иллюзию свободы!»
– Вот именно! – проворчал, смеясь, Андриевский.
Засмеялась и Августа Петровна и сразу повеселела.
50
«Ментор» и его «Телемак», возбужденные шампанским, долго не могли уснуть тогда, после семейного ужина. Курили. Смотрели в темноту. Неторопливо беседовали о разном.
Выполняя обещанное, Сатановский провел «буровую разведку» в сердце своего «юного друга»: так именно любил он называть его. И это не стоило ему особых усилий. Игорь сам жаждал открыться своему «учителю жизни».
Тому оставалось только слушать да изредка бросить какой-нибудь наводящий вопрос.
По огоньку папиросы, плавающему во тьме, видно было, что Игорь привстал с подушки и полулежал, опираясь на локоть.
– Ананий Савелыч! – слышался его взволнованный голос. – Я боюсь, что даже вам не понять того чувства, какое я к ней испытываю!
В ответ раздается снисходительный смешок Сатановского.
– Ну конечно, мой юный друг! – произносит он. – Ведь любовь – это открытие вашего поколения! Что же делать? Мы, старые олухи, и не подозревали, что существует такое замечательное явление – любовь! Дорогой мой! Был ведь и я юношей, уверяю вас!
– Не «вас», а «тебя». Мне приятнее, когда вы говорите мне «ты».
– Хорошо. Пусть будет так. Не сердись, Игорь, но на твою девочку не только ты один заглядываешься: чертовски хороша!
– Ведь правда? – радостно восклицает Игорь. Видно было по огоньку папиросы, что он уже сел на постели и повернулся лицом к собеседнику.
– Сколько ей лет, твоей Кармен? – спросил Сатановский.
– Двадцать два.
Слышится неопределенное хмыканье.
– Что? – обеспокоенно спрашивает Игорь, и чувствуется, что он готов соскочить со своей кровати и зажечь огонь, только чтобы увидеть, с каким выражением лица произносит это свое «гм» его наставник. – Разве это много – двадцать два?..
– Нет, напротив. Это возраст расцвета. Это весна девушки.
– Так почему же вы, когда я сказал, то...
– Могу я быть с тобой откровенным?
– Ну конечно. Что за вопрос?
– Обещаешь не впадать в свирепость?
– Обещаю.
Игорь весь замер. И Сатановский начинает говорить – медлительно, подыскивая выражения.
– Видишь ли, Игорек, двадцать два года – это и немного и много для девушки. Скажи: тебе было бы безразлично, любила до тебя кого-нибудь твоя Клава?
– Нет, конечно. Но почему вы...
– Постой, постой, я не собираюсь уклоняться. Скажу все... Видишь ли, Игорек. Я знаю жизнь, конечно, несравнимо больше, чем ты, ибо ты мне почти в сыновья годишься. Ты, как свойственно и твоему возрасту и твоему благородному сердцу, идеализируешь людей. В особенности девушек.
– Нисколько! – задетый за живое, горячо возразил Игорь. – Я вижу, что вы сами идеализируете наше поколение. Нашли идеалистов!
Игорь рассмеялся.
Сатановский помолчал.
– Допустим, – отозвался он. – Грустно, конечно! Но не об этом начали мы разговор. Клаве твоей двадцать два года. Она очень здоровая, очень красивая девушка. Надо полагать, лет с шестнадцати подвергается самым грубым атакам со стороны парней, молодых мужчин, которые в этом кругу, ты сам знаешь, не очень-то склонны к платонической любви! Короче говоря, – прости за жестокость! – она, конечно, давно уже не девушка.
– Ложь! – выкрикнул Игорь, и огонек папиросы, отшвырнутой им, описал во мраке огненную кривую.
Игорь откинулся на подушку. Он тяжело дышал.
– Я бы попросил вас, Игорь, взять обратно свои слова! – сказал Сатановский, и слышно было, как в темноте он нашаривает свою одежду, которую он клал всегда в образцовом порядке на стул возле кровати. – Иначе, – продолжал он, – к великому моему сожалению, я сию минуту принужден буду, невзирая на глубокую ночь, покинуть ваш гостеприимный кров!
Боясь, что Сатановский сейчас уйдет, Игорь перебежал к нему и стал его удерживать:
– Ананий Савелыч, простите меня! Это вырвалось у меня. И это не к вам относилось. Я подумал: кто-то насплетничал на нее. Клава – чистая, строгая девушка. Уверяю вас... Конечно, пристают к ней. Но, во-первых, она очень, очень сильная, как толкнет в плечико, так, пожалуй, и не устоишь. А потом... – Тут он даже рассмеялся – вспомнилось что-то смешное. – Вы знаете, у нее есть одно волшебное словечко: скажет его, и самые наглые... отсыхают.
– Это любопытно. Что же это за словечко?
– «Отсохни»!
– Оригинально... Но, видите ли, Игорь... Впрочем, вы опять взорветесь. Помолчу.
– Говорите. Даю вам честное слово – нет.
– Подобная искусность в самозащите у девушек обычно приходит вместе с некоторым... опытом.
Игорь молчал.
– Милый мой юноша, так вы ее очень любите?
– Да. Очень. Я все равно женюсь на ней.
– Но вы же знаете, что это убьет вашу маму.
– Маме не угодит ни одна!..
– Ситуация, я вижу, серьезная... Но, быть может, ты ошибаешься, Игорь? Внушил себе. Ведь и так бывает.
Игорь горячо стал возражать:
– Вы говорите, «внушил»! А почему же, когда я у нее в комнате и смотрю на нее, я так счастлив, что целые часы проходят, а мне кажется, что я только что пришел? Почему, когда она ходит передо мною, стряпает там какие-нибудь оладышки к чаю, – в ситцевом платьице в клеточку, очень, очень скромно одетая, – а я смотрю... Вся она упругая, крепкая... И эти самые клеточки перекашиваются у нее на бедрах... И вот я всем своим существом начинаю тогда понимать, что все, чем только человек может обладать, ну все решительно – чепуха перед этими вот перекошенными клеточками. Только бы сидеть и смотреть!
– Бедный мальчик! И он принимает это за любовь! Типичное, Игорек, чувственное влечение.
– Неправда. С Клавой мы даже ни разу не поцеловались. А мы знаем друг друга почти полгода.
– Ну вот это самое и говорит, что я прав. Подумаешь ведь, страдания молодого Вертера! Не в духе эпохи. Слушай, Игорь. – Сатановский отечески ласково положил руку на плечо юноши. – Из любви к тебе я поделюсь с тобой кое-чем из тактики и стратегии. Проверено!
– Нет, Ананий Савелыч, я вам очень благодарен, но Клава не такая! Не стану и пробовать! Обойдусь без вашей «тактики» и «стратегии»!
– Как хочешь, Игорек, как хочешь... Но тогда я боюсь за тебя.
В дверь постучали.
Даже Сатановский вздрогнул. Секунду не отзывались: уж не послышалось ли? Нет, стук повторился.
– Да, да!
Дверь открылась – вошла Августа Петровна.
– Не зажигайте света, – предупреждает она взволнованным и хрипловатым спросонья голосом. – Я в халате... С Николаем Карловичем плохо... Надо вызвать неотложную помощь... А ты, Игорек, приготовь машину...
– Да, да, мы сейчас! – сказал Сатановский. – Но что с ним?
– Что-то с желудком. Рези ужаснейшие. Чуть не кричит. Ах! – сказала она. – Это все проклятые его консервы! Вышвырнула я их на помойку...
Врач «скорой помощи» определил у главного инженера острое отравление недоброкачественными продуктами. Приняли срочные меры. Но и промывание желудка не помогло. Это было похоже на дизентерию. Андриевского отвезли в больницу.
И, конечно, никому даже и в голову не пришло, что причиной едва ли не смертельной болезни главного инженера гидроузла была всего лишь одна капля кротонового масла, впущенного рукой Сатановского в консервы.
И много бед затаено было в этой одной-единственной капле масла! А главнейшая из этих бед была та, что в силу установленного на гидроузле порядка теперь, когда Рощина не было, а главный инженер выбыл из строя, главою всего строительства стал Кусищев.
Андриевского спасли. Но к возвращению Рощина из его «десятидневки» Николай Карлович был еще настолько слаб, что едва лишь способен был сделать несколько шагов по коридору больницы.
