Текст книги "На большой реке"
Автор книги: Алексей Югов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц)
3
Купание в зной!.. Обсыхание на жарких и чистых, как сквозь сито просеянных, песках. Изредка сквозь полураскрытые ресницы взглянуть в бездонное небо, прямо на солнце, – и вот словно бы воочию видишь, как неисчислимые мириады световых частиц, незримых атомов света, льются и льются от солнца на твое лицо, на плечи, на обнаженное, отрадно изнемогающее тело.
Светлане, когда она вот так, лежа на спине, смотрела на солнце, всегда казалось, что она прямо-таки видит самое материю света, потоки световых «фотонов», о которых она читала в учебнике физики и слышала часто от отца. Бороздин, до того как перейти на партийную работу, был учителем физики в средней школе. И Светлана считала, что отец знает все-все! Он был в ее глазах мудрым и всеведущим, проникшим в строение вещества и в законы движения светил, постигшим все тайны мироздания. И девочка очень огорчилась, когда отец ушел из учителей и был избран сперва одним из секретарей райкома, а затем председателем райисполкома. Ей странным казалось, что знакомые поздравляли отца и маму. А с чем тут поздравлять?..
Светлана и Наталья Васильевна любили входить в воду постепенно, на отлогой отмели. И Светлана зорко смотрела, чтобы Наташка, озорничая, не обрызгала их сзади.
Вбредя в воду, улыбались и взглядывали одна на другую, как две подруги, как две сестры. Следя за лицом матери, Светлана, как в зеркале, видела все, что испытывала сейчас она сама. Вот сейчас мамка откинула голову и сделала глубокий вдох – это значит, что и до ее ноздрей достигает свежесть водяной пыли. Вот шумнее стал плеск полога воды, еще по-утреннему прохладно тяжелого, разрываемого ее сильными, полными ногами, – и это значит, что вот-вот мамка кинется в воду всей грудью, издав легкий вскрик, и поплывет.
Но вот мама слегка приоткрыла губы, затаив дыхание, и даже приподымается на цыпочки. «Милая! Да ведь все равно: сейчас всю тебя обдаст вода, и не понять будет, как секунду назад истязующе-холодным казалось тебе это упруго ласкающееся к телу кольцо воды, уже подступающее к пояснице...»
Но тут и сама Светлана, помимо воли, приподнимается тоже на цыпочки; и у нее самой захолонуло под сердцем и захватило дыхание: студеное кольцо воды уж подступает ей под груди, чуть проклюнувшиеся, похожие на рожки годовалого теленка.
И вот уже обе они – мать и Светлана – плывут, бухая по воде ногами, вздымая белые шумные бугры вспененной воды.
Над водою виднеются только две головы, туго повязанные косынками одинакового василькового цвета с ярко-желтой каймой. И от этого жаркий желтый отсвет ложится и на их смуглые веселые лица и на выбившиеся из-под косынки черные, с глянцем пряди волос, и желтизною проблескивают золотисто-карие у обеих глаза.
Светлана очень похожа на мать – и лицом и сложением. И она испытывает счастье, когда одинаковым платьем или платочком, шарфиком ей еще больше удается усилить это сходство.
Обе курносые, смуглые, большеглазые «дурнушки». Скуловаты. Дома, в семье, Бороздин подшучивал над ними, обводя на стене теневой профиль то одной, то другой. «Да-а... – будто бы с безнадежностью говорил он. А затем, встряхнув головой, как бы повеселев: – Ну, да ведь греческий-то профиль к нам откуда?»
Сейчас, когда Светлана с матерью сделали свой «первый заход» в Волгу, когда свежие, как сама река, жадно дышащие, они ступают рядышком по этим знойным гофрированным пескам, слегка придерживая одна другую за пальцы, они еще больше трогают сердце своим сходством. Так ясно становится, что вот таким же смуглым, большеглазым, длинноногим олененком была некогда, в пору своего созревания, мать. Так ясно становится, что такою же, как мать, станет Светлана, когда зрелая женственность и здоровое материнство тронут ее худенькое тело.
У малышей, у Наташки с девочками Ларионовой – Людой и Зоей – звонкий хохот и далеко слышимый по реке особый, купальный визг. Битва брызгами! Бьются самозабвенно: полуотвернувшись от противника, полуоткрыв ротишко, стараясь хватануть хоть немножко воздуха сквозь отвесную пелену воды, захлестывающую лицо. А сама в тот же миг норовит как можно скорее заплескать противника, направляя ему в полуоткрытый рот хлесткую очередь брызг, либо скользящим ударом ладошки об воду, а то и попросту в упор, частыми пригоршнями, снизу вверх, заливая лицо, не давая перевести дыхание.
И кто поворотился к противнику спиной, кинулся вплавь, тот и побежден.
Против Наташки не выстаивали и обе сестры Ларионовы вместе. Да что! Она и мальчишек перебрызгивала.
Многоцветная радуга от водяной пыли стояла над местом боя...
Агна Тимофеевна купалась, не отходя от детей: на всякий случай. Хотя отмель и отлогая, так что долго можно брести, но ведь ребятишки! И она старалась оберегать их от глуби, хотя любая из трех девчонок плавала лучше ее. Она была похожа в этот миг на наседку, выведшую утят. Однако напрасно и Зоя, и Люда, и Наташка показывали ей, что они умеют плавать и на спине, и на боку, и «столбиком», и отдыхать на воде умеют, – на все на это у нее был материнский ответ: «Ну, мало ли что...» И они смирялись.
На Ларионовой был какого-то особенного, глухого покроя купальник, черный, балахоном, похожий больше на спецодежду сварщика или электромонтера, только что без карманов снаружи.
Впрочем, у Бороздиной нашлось другое сравнение.
– Агна! Да ты с ума сошла! – воскликнула она, изумясь, когда увидела свою подругу в ее купальнике. – Да в таком купальном костюме и в похоронной процессии участвовать можно. Ну, право!..
Она покачала головой и рассмеялась.
Агна была смущена:
– Уж ты скажешь!.. – И чуть не со слезами на глазах и так, чтобы не слыхали девочки, добавила: – Да, хорошо тебе... с твоим сложением! Ты как девушка. А я...
Бороздина сердито отчитала ее:
– Агна, ты оставь эти глупости. Я ведь не мужчина – комплименты тебе говорить: да, ты полная. Но и полная и красивая. А что касается твоего этого балахона, так рассуди: ну кто здесь тебя увидит? Чайки только... Из-за того мы ведь и выбрали этот остров, что здесь ни души...
Но не так-то просто было переубедить Агну. Помогли ребятишки. Когда, накупавшись досыта, до синевы и до гусиной кожи, девчонки всем выводком выбежали за ней из воды – согреваться и загорать, – она попросила одну из дочурок своих расстегнуть ей костюм. Кинулись обе.
И с каким торжеством они совлекли с Агны Тимофеевны ее ужасный купальник! Плясали, как дикарки. Смеялись и хлопали в ладоши.
Смеялась и Бороздина, только украдкой, чтобы не обидеть Агну.
Когда они раздевали ее, когда упало на песок ее несуразное черное одеяние и Агна Тимофеевна перешагнула через него и выпрямилась под солнцем, Бороздина невольно залюбовалась ею. «Ведь вот дуреха, – ласково и насмешливо подумала она о подруге, – искренне убеждена, что над ее толщиной только смеяться. Ведь высоченная! Казалась бы даже длинноногой, если бы не такие полные ноги».
Загар у Агны Тимофеевны забавный, какой бывает обычно у пожилых деревенских женщин: темны от загара только кисти рук, как будто они в перчатках, да словно бы теневой четырехугольный нагрудник вокруг смуглой шеи.
И от этого еще ослепительнее белизна непривычно обнаженного тела.
И все ж таки Агна Тимофеевна почти бессознательно поостереглась загорать у самой воды – кто его знает: лодка, катер какой-нибудь могут незаметно пройти возле самого берега! – И она вместе с девочками направилась на песок возле самой гряды густого леса, что тянулась почти вдоль всего острова, рассекая его пополам.
В двух шагах от плотной густо-зеленой стены леса росла на белом песке одинокая сосенка-подросток чистоты необычайной. Тени от нее еще не было никакой. Иглы у нее были крупные, редкие, как те пёнышки-перья, что бывают у неоперившихся птенцов.
Эта сосенка и привлекла Агну Тимофеевну.
Она долго стояла, обсыхая, возле этой сосны, слегка придерживаясь за нее, лицом к стене леса.
Агна Тимофеевна и не подозревала, что глаза мужчины, привлеченного сюда темным расчетом, белесые на загорелом лице, почти в упор смотрели сквозь листву на все, что происходит на пляже.
4
Лодочник Степа отнюдь не томился, когда ему приходилось, бывало, с утра и до вечера дожидаться людей, подрядивших на целый день его моторку.
Он был уроженец этих берегов, истый волгарь, его тянуло к Волге неодолимо, и не было для него большей радости на свете, как в знойный летний день, в стариковских видениях из прошлого, из мира невозвратимых дней детства и юности, млеть под жарким солнцем где-нибудь на этих песчаных рёлках, в тени ветлы или дикого тополя; бродить по теплой воде отмелей, засучив штаны по колено; изредка выкупаться; иной раз половить раков; иной раз расставить частокол удочек, воткнутых удилищами в берег, а то и вынуть вершу, еще с вечера накануне поставленную.
А иногда неторопливо, по-стариковски, перебрать, почистить и смазать моторчик своей «Чайки» – так было угодно его пятилетней внучке назвать его посудину.
Словом, занятий хватало. И чего ж еще надо шестидесятилетнему инвалиду с тяжелым увечьем?
Его изувечили еще молодым «чапанники»[1]1
«Чапанники» – презрительное прозванье участников кулацкого мятежа в Поволжье в 1919 году.
[Закрыть] во время кулацко-эсеровского мятежа в Поволжье.
Плясали на нем. Кидали оземь. Били прикладами.
Он долго хворал. От повреждения позвоночника охромел. Простреленная из дробовика лучевая кость предплечья срослась плохо – врачи сказали: ложный сустав. И теперь еще прибрежные ребятишки любили, когда Степа, уступая по доброте своей их домогательствам, изворачивал простреленную руку, и от этого возникал уродливый, необычный угол посредине предплечья...
Степа состоял в артели лодочников – инвалидов войны, которым всяческую помощь стремился оказать Бороздин. Да и строительству ГЭС этот «подсобный моторизованный флот», как говорилось в шутку, еще очень и очень был полезен.
Солнце начинало западать где-то за синим бором, на увалах левого берега. Было еще жарко, но уж потянуло речной прохладой. Местами Волга лежала гладкими и нестерпимо для глаза, словно электросварка, сверкавшими плесами. А где-то уж взялась мелкими, как из серого коленкора, шатерчиками островерхих волн.
Казалось, что совсем близко придвинулся к песчаному острову исполинский охват косматых сопок правого гористого берега. Как будто и невелики они, а вот привалил к ним белый большой красавец пароход, зычно оглушая окрестности благозвучно-басистыми гудками, и каким же игрушечным кажется он даже против каймы заплесков у подножия этих гор.
Но если смотреть от правого берега на левый, песчаный и плоский, то эта же самая река покажется необъятно широкой. И Волга словно бы вот-вот готова выплеснуться, перелиться через этот плоский берег, как из переполненной чаши...
В отдалении виден большой паром, только что отваливший от левого берега. На нем тесно, людно. И, всматриваясь в него из-под щитка ладони, старый волгарь невольно сопоставляет столь знакомую ему с детства картину с тою, что он видит сейчас. Ни одной телеги, ни одного коня, ни возов с мешками, а только «газики», «Москвичи», «Победы» и целое звено сверкающих, только что присланных на стройку грузовиков. И, однако, когда с берега на паром въехал приземистый, могучий землеворот-бульдозер, приподняв огромное вогнутое зеркало своего ножа, обширнейший грузовой паром осел в воду. «Да, – подумал Степа, – и запах теперь уж на паромах не тот: бензин, бензин, солярка, а то, бывало, навозцем да дегтем попахивало!..»
«А, однако, пора мне и за Максимом Петровичем плыть: они, поди, уж заждались и проголодались!» – проговорил он про себя и, прихрамывая, побрел по песку – покричать Наталье Васильевне, что он едет на тот берег.
Он остановился на изрядном расстоянии от купающихся и стал кричать им и подавать знаки. Однако его долго не могли услышать из-за шума и хохота. Чудила Наташка! Как всегда, ее и девочек Ларионовой никак не могли выгнать из воды. А уж у Наташки коротко остриженные на лето волосишки стояли сосульками, похожими на ежиные иглы, и зуб на зуб не попадал. Но она еще спорила и даже вникала в разговоры старших между собой. О ком-то из знакомых мать сказала Ларионовой, что он счастливчик, в сорочке родился. Наташка навострила уши: «Мама, а я в сорочке родилась?..» И пока Наталья Васильевна соображала ответ, за нее ответила Светлана, сердитая на сестру за то, что приходилось чуть не насильно выволакивать ее из реки: «Ты в плавках родилась». Наташка отмахнулась: «Да ну тебя!.. Мама, а из чего сорочка, в которой родятся?» И снова ответила ей Светлана: «Из чего? Из штапеля, конечно!»
Услыхали голос лодочника. Наталья Васильевна махнула ему рукой: отпускаем, мол. И Степа заковылял обратно к моторке. Сокращая путь, он срезал мысок острова поперек и прошел возле самой гряды леса.
Вдруг оттуда, шагов за сто от него, раздвигая рукою кусты, вышел человек и стал удаляться спиной к Степе в дальний конец острова.
От внезапности Степа оторопел. Остановился было. А затем, обдумав, спокойно пошел к своей лодке. Ну что ж тут удивительного, что из леска вышел человек? Не пустыня ведь!.. И никому невозбранно. А потом мало ли теперь всяких изыскательских партий бродит и по берегам и по островам! И геодезисты, и гидрологи, и мало ли еще каких...
Человек был, видать, из приличных, одет, как демобилизованный: фуражка, гимнастерка, ремень, галифе, заправленные в брезентовые зеленые сапоги. На ремне через плечо планшетка и походная фляжка. С затылка видать – светловолосый. Ростом высок. Ступает спокойно. Даже и насвистывает. Пускай себе идет! Наверное, там где-нибудь, в заливчике, у него ботик спрятан – в нем и переплыл.
И вдруг, как это бывает в таких случаях, мотив, насвистываемый незнакомцем, сперва отложившийся лишь в слухе, осознался. «Постой, постой... – спохватился внутренне Степан Семенович, воспроизводя посвист незнакомца и даже останавливаясь для этого, – Так, так. Именно! Уж ему ли, самарцу, не знать этой беспутной, жалобно-отчаянной песенки, ставшей как бы гимном отборных белогвардейских частей! Слыхать было ее в те годы и в Самаре и во всем Поволжье. Да и в Сибири бегущие от красных буржуи и каппелевцы уносили с собой эту свою песенку. С нею и расстреливали, с нею и погибали. Но ведь вот уж лет тридцать, как вымерли эти самарские белогвардейские страданья про «шарабан мой, американку»... Да и кому сейчас в башку войдет петь или там насвистывать беспутную эту галиматью?»
Степан Семенович оглянулся. Незнакомец и впрямь уже отплывал в своем узком рыбачьем челне, на обе стороны огребаясь веслом с кормы. Нет. Теперь уж и поздно его останавливать; покуда-то доковыляешь до своей «Чайки» да запустишь мотор. А жалко, жалко, что не глянул ему в лицо. Видать, недобрый человек. Недаром же молвится в народе, что-де скажется птица по́свистом!
5
И зеленые и серебряного цвета многооконные самолеты, огромные, большеголовые, похожие на каких-то крылатых, мордастых кашалотов, виднелись по всему простору необозримого подмосковного летбища.
Одни из них после длительного разбега и как бы еще не преодолев земной тяги, с нарастающим рокотом только что начинали свое восхождение на воздух – словно бы в гору тянули наизволок. Другие изящно и гордо приземлялись, черкнув колесами землю. Третьи недвижно стояли в своих порядках.
В этот солнечный день в ожидальном зале подмосковного аэропорта сидела девушка.
Ей было лет около двадцати. Была она рослая и светловолосая, в светло-синем костюме и в яркокрасной бархатной шляпке в виде маленькой волнистой чалмы, надетой слегка набок. Запоминались ее жемчужно-серые большие глаза и тенистые ресницы с редкими взмахами. У светло-румяного, здоровьем пышущего лица ничуть не отнимал прелести ее большой рот, несколько выдвинутый в верхней своей части и с чуточку вывернутыми губами.
Видно было, что девушка любит-таки приодеться. Светло-синий костюм ее был модный: жакет-разлетайка, похожий на изящно-просторный балахончик, который сами же щеголихи девчонки окрестили забавным и не вполне гласным прозванием – «хочу ребенка», очевидно намекая на весьма удобную просторность сего наряда. Балахончик застегнут был только вверху, на единственную застежку в виде пластмассовой пряжки синего же цвета. И синего же цвета перчатки-сеточки обтягивали ее пухлую руку. Прозрачные и лоснящиеся чулки красиво облегали ее ноги, обутые в красные туфельки на каучуковой толстой подошве, со шнуровкой сбоку. Девушка ступала в них бесшумно, легко и в то же время с какой-то трогательной неуклюжестью.
Возле нее на виду стояло два больших чемодана, да еще в руках держала она дорожную кожаную сумку, более похожую на чемодан.
В зал ожидания вошел человек лет пятидесяти пяти, коренастый, с брюшком, но осанистый и бодрый. Он был большеголов. У него были седые, странно надломленные посредине и грозно раздвоенные к вискам брови, седая, сильно зачесанная назад ерошка, мясистое умное лицо, глаза навыкате.
Одет он был в белый китель со светлыми желтыми пуговицами и синие шаровары «полугалифе».
Фуражку свою он держал в руке.
Вывернув и поднеся к глазам кисть левой руки, он взглянул на часы в кожаном браслете, поиграл бровями, надулся – вначале как будто грозно, как будто гневаясь на кого. Но тотчас же весело и озорно блеснули его глаза. Он тут же вытолкнул надутою щекою воздух, и стало ясно, что он просто в хорошем настроении.
Девушка подошла к нему и спросила:
– Скажите, пожалуйста, скоро наш самолет?
Гражданин в белом кителе слегка откинулся назад и забавно расставил руки. Он слегка поклонился девушке, отведя в сторону картуз, и сказал:
– То есть, позвольте, дорогой товарищ, откуда же вам известно, каким самолетом я лечу?.. Вы говорите: «наш самолет».
Девушка смутилась, но отвечала просто:
– Мы вместе отмечали билет, и я слышала, что нам в один город.
Он расхохотался.
– А ларчик просто открывался! – воскликнул он. – Вы наблюдательны.
Проницательным взором он сразу определил, что она перволёток.
– В первый раз летите? – спросил он участливо, дружеским голосом старшего.
Она подтвердила.
– А не боитесь? – спросил он, шутливо хмурясь.
– Ну-у!.. – отвечала она. – У меня брат в летной школе учится!..
– Ну, тогда так! – воскликнул он и громко расхохотался. – Да-а!.. Уж если брат в летной школе, тогда воздух для вас – родная стихия!
Тут он стер платком слезы, выступившие от смеха, и уже деловым, заботливым голосом спросил, показывая на чемоданы, ее ли это вещи.
– Мои.
– Так что же вы их в багаж не сдаете?
– А разве обязательно?
– Ну, вот те на!.. – изумился он и предложил ей свою помощь.
Поколебавшись, она согласилась. Они отнесли вещи к весам и сдали их.
– А теперь пойдемте-ка подкрепимся, – сказал он и, остановясь перед дверью ресторана, пропустил вперед девушку.
Для себя он заказал яичницу с ветчиной, «сто грамм» и стакан чаю с лимоном.
Спутница его наотрез отказалась завтракать. Стакан чаю и два сухарика – больше она не хотела ничего. И потом ей сказали, что перед отлетом лучше совсем ничего не есть.
– Вот со мной аэрон, таблетки от воздушной болезни, – добавила она, улыбнувшись.
Рассмеялся и он:
– Вот тебе и родная стихия, вот тебе и брат в летной школе! Да послушайте, чепуха все это! А у меня – вот аэрон! – Он приподнял стопку со «столичной». – Да еще покушать поплотнее... А вы... тоже! Слабосильное существо!.. Ну, за ваше здоровье!
Когда он стал было расплачиваться за обоих, она опередила его и быстро заплатила за свой чай и сухарики.
Он укоризненно покачал головой:
– Ай-ай-ай! И как вам не стыдно? Красная Шапочка! – сказал он, взглянув на ее красную шляпку. – Да что вы боитесь? Что я, волк в бабушкином чепце, что ли? Не бойтесь, не бойтесь! Ведь я же вам в дедушки гожусь, – намеренно сердито произносил он, делая устрашающее лицо. Но вслед за тем расхохотался и решительно опроверг свои только что сказанные слова: – Ну, насчет «деда» – это я перехватил, пожалуй! – И он молодцевато подбодрился. – В отцы!.. Ведь у меня самого такая же вот дивчина растет, Анка...
Узнав, что она энергетик, электрик, он спросил, куда она направится с аэродрома.
Девушка досадливо свела брови, как-то насторожилась вся и ответила сухо, после некоторого колебания:
– Я лечу на Гидрострой... На работу... – И смолкла, как бы давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.
Это было время, когда все избегали, еще больше из привычки, называть то место, где велось строительство Волжской ГЭС, хотя чуть ли уже не каждый об этом знал.
И для комсомолки Нины Тайминской – так звали девушку – была неприятна поэтому та настойчивость, с которой ее собеседник пытался узнать от нее, где же, собственно, расположен Гидрострой.
А он по-прежнему добродушно, как бы не замечая, что она замкнулась, продолжал расспрашивать ее.
– Гидрострой... – повторил он в раздумье. – Это возле какого же населенного пункта?..
– Еще не знаю, – ответила Нина, уже соображая, как бы поудобнее распрощаться с ним и уйти.
Он удивился ее ответу.
– Вот те на! – проворчал он. – Как же это вы – летите, а куда, не знаете?
Краснея оттого, что приходилось говорить неправду, Нина скороговоркой, только бы поскорее отделаться, отвечала:
– Зайду в обком комсомола. Оттуда направят.
– Так, так... – проговорил, прищуро всматриваясь в нее, человек в белом кителе и слегка постучал дробно о стол пальцами своей широкой крепкой руки.
И не знала Нина Тайминская, что чрезвычайно остался доволен сдержанностью ее ответов собеседник ее, начальник политотдела Гидростроя Артемий Федорович Журков.
