Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

10

Серый осенний рассвет. Но уже готовятся к выезду на линию. Обширнейший двор АТУ ярко освещен. Хлопки и нетерпеливый рокот выстроившихся к выезду самосвалов. Стальные емкие кузова тяжеловесных «ЯЗов», «МАЗов» и «ЗИСов», как их ни чисти, ни мой, хранят на своих бортах белесые потеки бетонной смеси.

Запах солярки и бензина пробивается сквозь свежесть утра.

Слышатся мужской хохот, шутки, а порою и перебранка.

У некоторых машин еще идет последний крепеж и смазка, проверка тормозов и всевозможные там подтяжки. Звякает металл о металл.

Здесь, на осмотре, и электрик, и аккумуляторщик, и диспетчер, и начальник АТУ, и, наконец, парторг Бороздин.

До выхода машин остается еще около часу.

Парторг беседует с людьми, беседует и о производственных делах, и о личных, и о международном положении.

Особый разговор с комсомольцами, с молодежью. Чем ознаменуют они 35-ю годовщину выступления Ленина на III съезде комсомола?

Перекинется словечком с партгрупоргами и агитаторами.

Вот Бороздин круто оборачивается к белому, под шиферной крышей, одноэтажному домику и указывает на большую алую полосу призыва: «Навстречу XX съезду КПСС!»

А чуть пониже взывает плакат: «Гидростроевец! Помни! 10 октября – наполнение котлована здания ГЭС!»

– Сейчас что? – говорит Бороздин. – Сейчас вся наша агитация и пропаганда – острием сюда! Тревогу надо поднять в его душе, тревогу: сроки проваливаем! Нет у нас с вами более великой, более неотложной задачи, как перекрыть Волгу! Так и говорите прямо: либо позор, либо честь!

И эти его слова, призывно, страстно и бодро кинутые им, ударяют в сердце куда сильнее, чем если бы он выступил сейчас с пламенной речью, оснащенной самыми гордыми и разительными цифрами.

Не беда, что бороздинские «семинары» агитаторов зачастую происходят под открытым небом, например где-либо на эстакаде бетонной, водосбросной плотины, откуда открывается на обоих берегах Волги поистине неописуемая, заставляющая изнемогать слово дивная панорама всей величественной стройки, близящейся уже к завершению.

Проводит он эти семинары и по воскресеньям, в виде экскурсий на правый берег, в Лощиногорск, на «Большой котлован» – котлован здания ГЭС.

Обычно Бороздин со своими совершает тогда восхождение на Богатыреву гору: оттуда еще виднее, еще грандиознее, и тогда дух захватывает у того, кто смотрит, – у всех этих людей, сознающих что и его сила, и его самоотверженный труд, и его разумение вложены в эти миллионы кубов земли и бетона, в эти сотни тысяч тонн стальных конструкций и арматуры, которые уже стали зданием ГЭС.

И ширятся и ширятся тогда крылья духовной мощи у каждого, кто стоит на Богатыревой горе, и мнится тогда она ему Горою Света!..

– Товарищ Бороздин, – слышится чей-то откровенно смущенный голос. – Вот все слышу по радио: «Дух Женевы, дух Женевы». А кто она такая – эта Женева?..

Шоферы и слесари хохочут. Сыплются непрошеные, подсоленные грубоватой шуткой объяснения:

– А ты что, письмецо ей хочешь послать: так, мол, и так – я слесарь шестого разряда, заработок имею приличный, года рождения такого-то?..

Задетый огрызается.

– Брось трепаться!.. По себе судишь: «заочницам» своим уж счет потерял. Как где про знатную доярку прочтешь или ткачиху, сейчас ей письмо строчишь, да еще и карточку свою прилагаешь... Я про серьезное спрашиваю.

Бороздин унимает ребят и коротко, просто объясняет, что такое «дух Женевы». Он не забывает попутно пожурить вопрошавшего за то, что тот не читает газет.

Шофер оправдывается:

– Да когда тут читать? Только до постели дотянуться!

Товарищи поправляют его:

– Брось заливать! Поменьше бы квадратно-гнездовым способом увлекался, было бы время и на газеты.

Бороздин усмехается: ему-то уж известно, что распить поллитровочку «квадратно-гнездовым» – это значит распить ее в складчину, вчетвером.

Не любит Максим Петрович уводить в кабинет прогульщика, любителя «туфты», охотника «сработать налево», лихача, повредившего машину, нет! Куда полезнее считает он и поругать при всем честном народе.

Вот стоит перед ним шофер Фунтиков – рыжий детина, с ухмылкой. Пьяный, завалился он со своим «ЗИСом» в канаву. Его перевели в слесаря. Лишили прогрессивки.

Партийное бюро АТУ долго возилось с этим Фунтиковым. Парень стал выкарабкиваться. Но вот только что он снова попался, взимая «калым» с целой свадьбы – человек двадцать: и шафера и дружки с перевязью из полотенец, все честь честью. Жених с невестой, склонив друг к другу головы, сидели на скамье, спиной к кабине шофера, а дружки и весь прочий свадебный чин пьяно толклись, как песты, – плясали в тесном пространстве самосвала.

Тут и захвачен был снова автоинспекцией шофер Фунтиков.

– Ну, что ж мы с тобой, Фунтиков, делать будем? – угрюмо вопрошал Бороздин. И угрюмо слушали обступившие их водители и ремонтники. – Чаша терпения нашего переполнилась. Наказание тебе будет, – резко, по-деловому закончил секретарь партбюро.

Народ загудел.

– Довольно с ним церемониться! – закричали товарищи. – Всех нас марает. К чертовой матери его со строительства, а там пусть хоть зальется – не наша печаль!

– Алкоголик!

Бороздин, глядя горестно на Фунтикова, сказал:

– Видишь, Фунтиков, какое настроение у товарищей против тебя?.. Не знаю, что и делать с тобой. Ну ладно, – решительно произнес он после короткого раздумья. – На строительстве еще потерпим тебя, ну, а галочку придется поставить: к перекрытию Волги допущен не будешь.

Максим Петрович вынул записную книжку.

Фунтиков побелел. Часто заморгал, затряс головой, чувствуя, что не произнести ему ни слова.

Несколько раз открывал он свой большой, толстогубый рот, но потом, видно, отчаялся сказать что-либо, а только махнул безнадежно рукой и зашагал в дальний, темный угол двора.

И вдруг наступило молчание.

Секретарь партбюро резко повернулся и пошел к входу в мастерские.

Но двое братьев Костиковых, а с ними Грушин заградили ему путь.

Бороздин, несколько удивленный, отступил на шаг и, запрокинув голову, глянул в сурово-простые лица обоих братьев.

– Ну, – сказал он, – уж если два братана-великана загородят тебе дорожку, сдавайся!.. А тут еще на подмогу сам Грушин. Ну, что стряслось? Слушаю вас.

– Товарищ Бороздин, – как бы одним густым голосом сказали братья Костиковы и запнулись, глянули на Грушина.

Тот «принял эстафету».

– Максим Петрович! – тихо, но убежденно заговорил лучший из водителей левобережья. – Не надо, не ставьте вы ему галочку. Тогда конченый он будет человек. Он ведь и детишкам своим в письме похвалился, что, мол, папка ваш будет Волгу перекрывать. Он здесь без семьи, оттого и куролесит... Комнату бы ему: он бы семейство свое выписал... Исправится. Поможем!..

– Поможем! – единым голосом подтвердили братья Костиковы.

– Так... – сказал в раздумье Бороздин. – Вы что же? Вроде как бы на поруки его берете?

– Точно, – сказал, улыбнувшись, Грушин.

И тогда старший Костиков произнес необычно длинную для него речь:

– Вы, товарищ Бороздин, не сомневайтесь. От нас ему никуда не вырваться. – Он наподобие гайки повернул свой огромный кулак, и вдруг так очевидно стало, что Фунтикову некуда будет деться из этих дружеских рук! – Уж раз сказали, что поможем, значит доведем!

– Ну, только для вас, ребята, – строго сказал секретарь партбюро. – Ладно. Снимаю галочку.

«Галочка» означала, что отмеченный ею шофер не будет допущен к перекрытию Волги. Бороздин прошел в кабинет. Сел. Задумался.

«Да! – размышлял он. – Журков, Журков! Ведь это я его мысль подхватил. Хорош мужик был! А вот тоже поставили галочку. И что с человеком сделали! Ну, да ничего: доищемся, чья рука и за что галочку эту ставила, на то мы и коммунисты. Доищемся, спросим!»

В дверь постучали.

Вошел Марьин.

Поздоровались. Покурили. Помолчали. Поскрипывал стул, поскрипывал кожан.

– Чего там твоя братва митингует? – спросил, наконец, снисходительно Марьин.

– А ты спросил бы их! – отвечал Бороздин.

Обойдя молчанием его совет, Марьин продолжал:

– Обступили какого-то Фунтикова, хохочут, поздравляют, шумят. Увидели меня, чуточку поутихли.

– А! – сказал Бороздин. – Ну, тогда все понятно. – И секретарь партбюро АТУ объяснил первому секретаю парткома строительства, что произошло с шофером Фунтиковым.

– Напрасно слиберальничал! – сказал Марьин. – Жаль, меня не было. Таких, как Фунтиков, клеймить и клеймить!

Марьин долго мял в пепельнице недокуренную папиросу.

– Ну, уж зачем так – клеймить да клеймить! – возразил Бороздин.

– А ты не либеральничай, доброго папашу из себя не изображай!

– Не знаю, почему ты так судишь. Посмотри журнал взысканий. И разъясняем и предаем огласке: я ведь келейных-то разговоров не мастер! И наказываем. А только если начнем, как за смертный грех, карать за каждую тонну глины для переселенцев да вышибать со стройки, то, воля твоя, а, пожалуй, не с кем будет и Волгу перекрывать!

Марьин в упор посмотрел на Бороздина.

– Однако гляжу я на тебя! В чем же тут причины, по-твоему? И как бороться? Да, да! Уж если ты такой мудрец, откройся нам, не таись, что сам-то думаешь насчет этого? Мы же тебя на такой партийный пост выдвинули – крупнейшее подразделение на всем строительстве! А я поучусь, послушаю, – закуривая и поскрипывая стулом и кожаном, сказал Марьин.

Бороздин пренебрег явным оттенком насмешки в его словах и ответил просто:

– Думал я, много думал об этом! И мудрить здесь, по-моему, нечего. Заработки наших водителей – они тебе известны: шестьсот-семьсот рублей. А условия, тоже знаешь, на котловане ли, в карьере ли, или по перевозкам – тяжелые условия. А ведь он тоже механизатор. Как же! И вот он видит: машинист экскаватора, если он перевыполняет норму, у него четыре, четыре с половиной тысячи в месяц. А тут – шестьсот-семьсот на руки. И все!

– Ну, а меры? – язвительно спросил Марьин.

– Меры? Одной агитации да воззваний к совести, я считаю, здесь мало. Оплату шоферов самосвальных машин надо пересмотреть. Опять же, если с заработком шофера персональной машины он свой заработок посравнит – обидно.

– Ясно! – резко подытожил Марьин. – А только насчет заработков шоферов на самосвальных машинах демагогию ты разводишь. Во-первых, ты двадцать процентов гэсовской надбавки забыл. Раз! – Марьин пригнул один палец. – Во-вторых, пятьсот рублей безвозвратного пособия при подписании договора на два года, – пригнут был второй палец. – А в-третьих, где ж у тебя премии? Ведь ты же о хороших водителях заговорил. И за выполнение нормы межремонтных пробегов и за экономию резины, горючего... Ну-с?.. А затем...

Бороздин перебил его:

– Полно, Степан! Что мы будем друг друга морочить, как римские авгуры. А о простоях ты забыл? Ведь на нашей стройке простои машин – это же бич, и в первую очередь бич мазиста-самосвальщика! И простои эти большей частью не по вине автотранспорта.

Марьин гневно засопел.

– Ну, вот что, – громко проговорил он, вставая, – давай будем этот разговор кончать! Прощай. Мне еще во много мест надо.

Взявшись за дверную скобу, оглянулся вполоборота, оттянул рукав кожана, посмотрел на часы.

– У тебя в два испытание?

– «Катюш»-то? В два.

– Так. Ну, на обратном пути заеду. Да не задерживайте из-за меня. А еще вот что: кто это их так распорядился назвать – «катюши»?

Бороздин развел руками.

– Само назвалось. Так пошло и пошло в народе – «катюши». Сам знаешь, кузов с «ЯЗа» снят. На раме – четыре рельса приварены, несущие направляющие плоскости. По ним пирамиды наши бетонные будут скатываться... Вот вроде и похоже.

– Да что ты мне объясняешь! – проворчал Марьин. – Так вот: редактору многотиражки мною дано указание, чтобы термин этот на страницы не допускать. Политически неудачно, мало ли кривотолков может возбудить за границей? У нас мирная стройка. И вдруг «катюши»! И вам рекомендую изживать неудачный термин...

Сильно согнувшись, чтобы не удариться о притолоку, Марьин вышагнул в коридор.

11

Приема у Бороздина дожидалась Клава Хабарова, водитель машины «ГАЗ-51» № 38 – 43. Ждала девушка неспокойно. Бороздин вызвал ее по случаю аварии на обгоне. Правда, это была ее первая авария за полтора года. «Черт дернул обгонять этого парня! Не дразнил бы, помахивая ручкой из кабины, никогда бы мне и в голову не взбрело!»

Клава была в кубанке и в синей спецовке.

– А что ни говорите, и паренек был бы из нашей Клавы не из последних! – сказал кто-то из шоферов.

– Вот курить научится да пробочку об ладошку выбивать – тогда паренек.

– Ну, этого ты от нее не дождешься. Гляди, и возле нее-то ребята закурить боятся.

Первое время Клаве Хабаровой очень досаждали парни своими ухаживаниями и приставаниями. До ее выпуска ни одной женщины среди водителей самосвалов не было. «Да хоть бы ты на крановщицу

пошла учиться!» – говорила ей мать. «Шоферу простору больше, – отвечала она. – Водителей тысячи и тысячи нужны. Кончим здесь строить, куда захочу, туда и завербуюсь. А знаний – не меньше: и двигатель внутреннего сгорания знать буду, и дизель, и электричество. А на кране сиди как прикованная!» Тогда девчонки стали предрекать ей, что все равно, такая красивая, видная, не выдержит она среди шоферской братии. Шоферы – и выражаются-то они без зазрения совести, и притиснуть где-либо мимоходом румяную девушку не прочь, и выпивохи-то они, и то и се. «Так что берегись, Клава!»

Клава только отмахивалась от всех этих предупреждений: «Да ерунду вы говорите: знаю я этих ребят – парни как парни, очень даже хорошие! Здесь, когда в гостинице работала, они всегда мне дрова кололи для титана. И там слушаться станут! Все от себя зависит!»

И она оказалась права. Правда, дрова, мелко наколотые для кипятильника, ей здесь были ни к чему, но зато по уходу за машиной у нее помощников оказалось куда больше, чем требовалось. Многие из ребят с радостью делились с нею своим опытом и нередко без зова кидались облегчить ей тяжелую и грязную работу. Она гнала их: «Этак вы меня совсем белоручкой сделаете. Пустите, ребята, я сама!» И она сама осваивала и вождение и ремонт своей тяжелой машины, не щадя сил. Одно время забросила и танцы и кино. Много читала технической литературы. Отбыв свою смену, часами оставалась в мастерских. «Упорная девчушка! – сказал, присмотревшись к ней, молчаливый Грушин. – Достигнет!» Раза два, в свой свободный день, она выпросилась сопровождать его в трудный, бездорожный рейс. «Ну вот, – сказал тогда Грушину Бороздин, – пускай твоя будет ученица, прикрепленная. С тебя и спрашивать будем». – «Что же! – отвечал Грушин. – За такую краснеть не придется. Она еще молодцам-то нашим сто очков вперед даст!»

И вот пришлось покраснеть, да еще и как: обгон без надобности, из одного лишь задору, поврежден борт машины. Ладно еще, что беда стряслась на пустынном участке шоссе – никто не пострадал. «Эх, Клава, Клава! – отечески-горестно сказал Грушин, когда, уткнувшись ему в плечо, Клава обливала слезами его порыжевшую кожаную тужурку. – Ну что же, доченька, плакать-то? Слезами горю не поможешь!» – «Я не из-за себя плачу, а что вам-то из-за меня стыд!» – не отрывая лица, сквозь всхлипывание отвечала она.

Тайком от нее знатный водитель заикнулся было перед секретарем партбюро: дескать, молодо-зелено, первая, мол, вина прощается, но и покаялся, что заикнулся.

– Она комсомолка! – закричал Бороздин, – Мы в стенгазете призывали: молодые водители, равняйтесь на лучших, на таких, как Хабарова!.. Нет, нет, нет! Уважаю я тебя, Василий Васильевич, ценю и люблю, но здесь лучше и слов зря не трать! Да прямо скажу: и тебя без вины здесь оставить нельзя. Раз ты прикреплен как руководитель, то первейший твой долг внушить молодому водителю, что дисциплина вождения машины – дело священное! А ты еще заступником пришел!..

Клаву жалели все, хотя это и злило ее. Задолго до аварии всему коллективу АТУ было известно, что шофер Хабарова среди лучших получает к перекрытию Волги новехонький, только что из Ярославля, десятитонный «ЯЗ». Их успели уже прозвать «серебряные медведи» за их эмблему. Скоро «серебряному медведю» предстояло показать себя на перекрытии в соперничестве с минским «серебряным зубром».

Товарищи заранее поздравляли Клаву. Много было острот и шуток.

– Ах, Клавочка, представляю! – забавлял ее и товарищей какой-либо шутник. – Красный джемпер. Синий берет. На серебряном медведе по наплавному мосту: тру-ту-ту!.. – И прижимал руки к сердцу. – Клава, Клавочка! Когда же ты меня полюбишь?

– Отсохни! – бросала она, сдерживая смех.

И вот теперь все ее жалеют.

– И черт тебя дернул, Клаша, обгонять этого рыжего! – сострадательно ворчали парни, окружая ее сейчас, когда она ждала вызова к Бороздину.

– И чего это Марьин засел у него! Уж скорей бы отмучиться, – страдальчески морщась, говорила она.

– Да-а, – сказал кто-то из парней, – этак, пожалуй, не на серебряном медведе, а галочку схватишь.

– Очень просто, – подхватил другой. – Теперь насчет этого строго. А как же? Правый берег с левым соревнуется. На правом тоже гайки подкручивают. Только что оттуда.

В это время дверь распахнулась, и Марьин оставил кабинет Бороздина.

12

– Ну, нарушитель, лихач, как у самой-то, борта целы? – такими словами встретил Бороздин Клаву.

Она стояла потупясь.

Он усадил ее.

– Ну, что же делать-то будем, Хабарова? – заговорил секретарь партбюро, хмурясь. Он готовился к долгой и горькой беседе.

Клава вскочила.

– Ой, не мучьте вы меня, Максим Петрович! – вырвалось у нее. – Ну, все я поняла: безобразно я поступила... Ставьте галочку!..

Бороздин даже отшатнулся в кресле: не этого он ожидал.

– Что же, – проговорил он в раздумье, – это хорошо, что ты сама понимаешь: разговору меньше.. Да ты садись, садись!.. Видишь, Клава, что правда, то правда: черной нашей галочки тут не миновать. Иначе нельзя. Народ осудит. Ты – комсомолка. Завтрашний член партии. И это делает тебе честь, что ты по-партийному подошла к своей вине! А убиваться не надо: здесь не будешь участвовать в перекрытии Волги – на Балаковке заслужишь. А не Волга, так Ангара. Речка не хуже! Жизнь твоя молодая, все еще впереди. Только не надо вот так впредь бессмысленно и чужой и своей жизнью рисковать! Ведь вот выпускаем мы вас, молодых, на линию, а думаешь, сердце-то у нас спокойно? Радуемся, когда все вы по-доброму, по-хорошему возвратитесь!

Ну, да ладно: договорились. Об этом хватит. О другом я хотел с тобой поговорить.

– Я слушаю, Максим Петрович. – Только давай по душам: как дочь с отцом. А нет, так лучше и не начинать! Ну? – спросил он.

– Хорошо, – шепотом отвечала она. – Что тебя связывает с Игорем Андриевским?

Мгновенное молчание. Наморщенная бровь. Внутренняя борьба. «Но обещала же я, как с отцом...»

– Дружу, – угрюмо сказала она.

– Бросить надо.

– А почему так? – Клава гордо подняла голову. – Что он, преступник, бандит?

Бороздин развел руками:

– Экая ты какая! Вот и говори с тобой! Я тебе еще раз повторяю: хочешь скрытничать – я в твою личную жизнь вламываться не стану.

Он встал.

Она протянула руку и коснулась его руки.

– Максим Петрович, не сердитесь на меня. А только мне с этим Игорем Андриевским уж покою не стало. И дразнят им. И болтают что кому взбредет... Сейчас вот вы меня спрашиваете, а третьего дня в комитете Упоров целый час допрашивал...

– Я не допрашиваю: не следователь!

– Ну, я все вам скажу. Дружим мы. А только ничего у нас с ним плохого нет. Он машину любит. Быструю езду. И я. Так и познакомились. Он только-только сел в свою машину. Я прохожу возле. «Садитесь, девушка, если на котлован!» И дверцу распахивает. А я ему: «Хорошо, только тогда отодвиньтесь: здесь я сяду». – «Позвольте, – говорит, – это мое место: я сам веду машину». – «И я, – говорю, – водитель. Наверно, не хуже вас». – «Ах, вот как! Очень приятно. Только вряд ли вам приходилось водить такую: это «мерседес». – «Ничего, – говорю, – водила и «БМВ» и «ЗИС» – не хуже! А не хотите, как хотите!» Пошла. Он догоняет. Подрулил к тротуару. Вышел. Отпахнул водительскую дверцу. «Пожалуйста!» – говорит. Ну вот, так и познакомились. Он меня все хвалил, что я прекрасно веду машину. А потом спрашивает: «Так вам в котлован?» – «Нет, у меня сегодня выходной». – «Вот, – говорит, – чудесно! Тогда давайте катнем до Средневолжска!» Я удивилась. «Так вам же, – говорю, – на службу, на котлован!» А он мне: «Я, – говорит, – у отца служу. Я сын главного инженера: Игорь Андриевский. Его личный шофер...» И смеется: «Начальство у меня милостивое: папахен мой!» Ну, а что мне? Прокатилась, и все! Кому какое дело? Уж взрослая я!

– Вот что, Клава, – сказал Бороздин. – За откровенность спасибо. Так вот теперь и я откровенно скажу, – продолжал Бороздин, наблюдая за лицом девушки. – Мне ведь, старому парторгу, положено кадрами-то интересоваться... Последний год учебы приезжал он к нам сюда на стаж. Понятно: гидростроитель! Под руководством отца! А в чем он тогда свой стаж провел: личный шофер отца! Хорошенькое гидростроительство! Жалко, меня в ту пору не было! А теперь что он делает? Гоняет на своем «мерседесе», лоботрясничает! А у нас, ты же знаешь, на прорабов голод. Нам каждый гидротехник, энергетик с высшим образованием на вес золота! А он что же? Сын главного инженера Андриевского?!.

Бороздин гневно сверкнул глазами.

– Он говорил мне, что нервно переутомился, – возразила Клава. – Ему врачи велели сначала отдохнуть хорошенько. И отец ему разрешил. А он хочет скоро поступать... на бетон...

– Ишь ты, уж решительно все ей о нем известно, даже куда он и поступить желает! – усмехнувшись, заметил Бороздин.

Она подняла на него глаза – большие, карие и с какой-то детской, удивительной прямизною взгляда.

– А что же? Я сразу и сказала: да, дружу! Пускай было с ним раньше, а теперь... Теперь не знаю, чем он плохой человек. Поговорили бы вы с ним: знает-то он сколько, читает сколько! Он и по-немецки может говорить и по-английски... Неужели же это даром дается!

– Я не говорил.

– А как же? Лоботрясничает, говорите.

Бороздин вздохнул. Долго и печальным испытуюшим взглядом смотрел на нее.

– Скажи, – произнес он наконец, – ты в «Комсомольской правде» «Плесень» читала?

Она вздрогнула.

– Да, читала, – ответила она, и в голосе ее прозвучал вызов. – Только ничего тут похожего нет: Игорь Андриевский не плесень! Не знаете вы его!

Максим Петрович покачал головой.

– Верно, Клава, пока не плесень. Но питательная среда для нее отличная! – неожиданно закончил он.

– Максим Петрович! – выкрикнула она, и чувствовалось, что ей трудно удерживаться от резких слов. – Вы знаете, я очень вас уважаю. И слушаюсь всегда. А только все-таки уж взрослая я и сама могу разобраться!