Текст книги "На большой реке"

Автор книги: Алексей Югов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 38 страниц)

Лев Диакон, византийский историк, современник и очевидец борьбы Святослава с императором Цимисхием, оставил нам описание внешности Святослава. Вот он, как живой, перед вами: обритая голова и светлый чуб, идущий к уху. Большие голубые глаза. Густые светлые брови. Нос несколько плосковат. Выступающая верхняя губа. Светлые усы, обращенные книзу. Голос густой и сильный. В мочке одного уха почему-то серьга с драгоценными каменьями.

Лев Диакон присутствовал, как видно по всему, на историческом свидании на Дунае Святослава с византийским императором. И вот он особо подчеркивает строгую простоту всего облика Святослава. «Святослав переезжал через реку на некоторой скифской ладье и, сидя за веслом, греб наравне с прочими без всякого различия», – пишет он.

А в это время греческий император выехал на берег Дуная в золоченых доспехах, на пышно убранном коне, со свитою и в сопровождении своей гвардии, так называемых «бессмертных».

Они договорились о мире.

Известно, что и этот мир Святослав считал только перемирием. «Нас слишком мало, – сказал он дружине, – пойду на Русь и приведу большие войска».

И нет сомнения, что он со свойственной ему стремительностью осуществил бы это.

Но Святославу не довелось больше увидеть Киева! В битве с печенегами, заградившими ему путь у днепровских порогов, он погиб.

Печенеги собрали все свои орды. Византия заранее дала знать, что по Днепру возвращается Святослав с малым войском, со множеством сокровищ.

Отчего погиб Святослав? Здесь было предательство. Это несомненно.

Один из его воевод, именем Свенельд, варяг родом, бывший воеводою еще и при отце Святослава, предложил князю бросить ладьи и уйти в Киев во главе только конного отряда в обход печенегам. Святослав отказался. Да разве мог этот человек покинуть своих изможденных битвами воинов на Днепре перед лицом страшного врага!

А Свенельд ушел в Киев с конным отрядом. Можно ли сомневаться, что ему было приказано вскоре же вернуться с войском на выручку остальных! Но выручка не пришла.

Почему я подозреваю Свенельда? Сейчас увидите.

Этот выходец-варяг, он и по летописи предстоит как лицо злобное, коварное и прямо-таки роковое и для отца Святослава – Игоря, и для самого Святослава, и, наконец, для сынов его.

Смею утверждать это.

Почему в конечном счете погиб Игорь, отец Святослава? Да потому, что дружина Игоря позавидовала дружине Свенельда: дружина Свенельдова, дескать, одета вся в роскошные одежды, и оружие у них отличное, и золота много, а мы – наги. Пойди, князь, на древлян, добудем себе и мы!

Стало быть, Свенельдова дружина была богаче дружины самого князя? Возможно. И это вовсе не редкое явление при феодализме, когда какой-либо герцог мог поспорить силой своей и богатством даже с самим королем.

Свенельд и был одним из таких феодалов древней Руси.

Как я уже сказал, Свенельд погубил Святослава, не придя к нему на выручку из Киева.

И, наконец, последнее.

Сразу после гибели Святослава между Свенельдом и сыном Святослава возникает кровавая вражда. Один из сыновей Святослава, Олег, наехал в киевских лесах на чью-то большую охоту. «Ты кто?» – спросил сын Святослава хозяина этой пышной охоты. «Я – сын Свенельда». – «Ах, так?!» И Святославич велел убить сына Свенельда. Откуда эта лютая, кровавая вражда? Не есть ли это кровавая месть Свенельду за то, что он предал Святослава?

Свенельд, в свою очередь, «хотя отомстить за сына своего», возбудил старшего Святославича – Ярополка – пойти войною на брата. Дело кончилось убийством младшего Святославича, повинного в крови «Свенельдича». И заплакал братоубийца и сказал с горьким укором Свенельду, указывая на труп своего брата: «Посмотри! Ты этого хотел!..»

Трудно сомневаться: Святослав был предан. Тридцати лет от роду, в самом разгаре своей страшной борьбы с Византийской империей за Дунай, за Балканы, накануне воплощения своих замыслов: сокрушить иго империи, тяготевшее над балканскими славянами, образовать всеславянскую державу, он сложил свою голову в битве у днепровских порогов.

Не погибни Святослав столь преждевременно для своих грандиозных замышлений, он стал бы Карлом Великим славянства.

Да, – закончил Лебедев, – тень Святослава скитается невоспетая!

4

Куда ни посмотришь, белоснежными зданиями усыпаны зеленые горы. Отраден воздух Кисловодска – им не надышишься. Человек здесь чувствует радость дыхания.

Однажды утром Нина и Лебедев сидели в парке у ручья, под каштаном. Это была их любимая скамейка на солнечном пригреве. Почти никого не было, кроме них, в этом тенистом углу парка. Журчал горный ручей, перепадая по плитам.

Оба они подумали об одном.

– Да! – сказал в раздумье Лебедев. – И при нем, при Михаиле Юрьевиче, так же вот журчал и перепадал с одной каменной ступени на другую ручеек этот – помните? – спросил он ее.

– Да, – отвечала Нина и, грустно покачав головою, добавила: – Но здесь всё его! Иногда, знаете, идешь и думаешь: вот сейчас он выйдет тебе навстречу...

– А вот фотографов этих со своего ручья Михаил Юрьевич прогнал бы! – пошутил Лебедев.

Нина глянула.

В самом деле: один из вездесущих кисловодских «светописцев» уже успел утвердить свою треногу на бережку ручья. Как видно, это был его постоянный пост: на том месте, куда устойчиво был наведен объектив фотоаппарата, как раз посредине ручья, островком лежал большой плоский камень. На него легко перешагивали с любого берега. На этой каменной плите утверждена была низенькая скамеечка. На нее фотограф привычно и властно усаживал даму, мужчина устанавливался возле. «Готово!» – и вот еще один сувенир с ядовито-зеленой раскраской травы и деревьев, с нестерпимой голубизной струи и с белесой надписью: «Привет из Кисловодска!» – украсит некий семейный альбом где-либо в Колывани или Петропавловске-на-Камчатке.

У фотографа воспаленные от солнца глаза, барашково-кучерявые волосы, надбровье, насунутое на нос. Никакого своевольничанья желавших сняться он не терпел и пресекал всякую попытку расположиться на камне как-либо по-своему.

– Не нравится, мадам, – язвительно говорил он, – прошу пройти ниже; там еще пекется на солнце один такой же несчастный, как я!

Он не договорил. По крутой аллее к фотографу спускалось почтенное семейство – супруги с мальчиком лет семи в большой белой папахе, в маленькой черкеске с газырями и с кинжалом у тонкого изукрашенного пояска.

Явно было, что и эти хотят увековечить себя в лермонтовских местах. Он кинулся им навстречу.

Прошел недалеко от них красивый, презрительно-томный, расслабленный юноша. В левой руке, бороздя землю, за ним волочилась палка, а правой рукой он надносил над ртом большую виноградную кисть и откусывал по виноградинке.

Увидев его, Нина поспешно поднялась со скамьи.

– Пойдем, – сказала она Лебедеву.

– Ты что? – спросил ее Дмитрий Павлович. – Ты знаешь его?

– Да. Это Игорь Андриевский – сын нашего главного инженера. Он прогремел там, у нас на стройке, своими похождениями. Ничтожная личность.

5

В светлом кафе сидел Неелов с женой. Супруги изрядно проголодались после «терренкура № 3» и теперь готовились покушать.

Они жили в Кисловодске «дикими», то есть вне санатория, без путевок. «Я хочу быть там свободным, а не прикованным на цепь режима, я – писатель», – говорил Неелов жене в Москве, и она согласилась.

Сейчас между супругами закипала ссора.

Неелов взял карту и принялся «по-знатоцки», как говорил он, выбирать блюда и напитки.

– Тэк-с, тэк-с... – приговаривал он, посапывая и глотая слюнки. – Биф-стекс, биф-стекс...

И опасливо взглядывал на жену.

Но она скорее всего и не слышала, что́ он там приборматывает, и целиком поглощена была содержимым своей большой сумки, раскрытой у нее на коленях. Жена Неелова была собою этакая «глинобитная» дама, пожилая брюнетка с густыми бровями и легкими усиками.

А он и совсем осмелел, увидя, что она безучастна.

– Ну, а тут что-о? – игриво пропел он, просматривая вторую страницу меню. – Ну, это для малолетних, в сторону. Ага! Вот это сурьезнее: коньячок «Двин».

И вдруг карта, вырванная у него рукою супруги, исчезла, открыв ее злое лицо.

– Анатолий! – произнесла она гневно-протяжным, низкого регистра голосом. – Ты с ума сошел? Я думала, ты шутишь. Ты забыл, что говорил тебе профессор Певзнер?

– Сколько раз просил тебя отвыкнуть от этих вульгарных выходок! – обозленный в свою очередь, бросил он ей. – Певзнер, Певзнер! – передразнил он. – Хотел бы я видеть, что кушают сами эти светила медицины! А пьют, наверное, одну аква дистиллята. Воображаю!

– Не злись, пожалуйста, – уже спокойным голосом сказала жена. – Тебе это нейдет. На голод ты жаловаться не можешь. И сейчас у меня все с собой.

Она стала снимать хрусткий пергамент с кувшинчика, а потом и с какой-то пестрой банки, только что вынутых ею из сумки.

Неелов бледнел.

Легкой поступью подошла официантка. Ожидая, остановилась.

– Дайте нам, милочка, по стакану кофе и два марципана. И... один чистый стакан и ложечку, – попросила жена Неелова.

Девушка записала и отошла.

– Вот сметана, – ставя кувшинчик перед мужем, продолжала Неелова. – А здесь творог. Все самое свежее. Сегодня брала. И я не понимаю, Анатолий, ведь ты же ужасно растолстел. Тогда зачем же тебе назначен террариум? Милый, у тебя же гипертония. Ну, не упрямься. В конце концов я отвечаю за жизнь Анатолия Неелова, я! Ну? Дурашка!.. – добавила она ласковым шепотом.

Но на этот раз даже и старое испытанное средство домашней безудержной лести ему, как писателю, не помогло смирить Неелова.

Упираясь обеими руками в край столика, он вместе с плетеным креслом своим отъезжал и отъезжал от стола.

Лицо его выражало готовность на все.

– К черту, к черту! – хрипел он с налитыми кровью глазами. – Я проклял тот день, когда я стал Анатолий Неелов! Эти непрошеные заботы всех и каждого о моем здоровье! Выдумали какую-то идиотскую гипертонию. Да я здоров, здоров как бык! И не души ты меня этой своей сметаной! У меня уже из ушей лезет сметана!

Не в силах более сдерживаться, он вскочил и злобно тряс руками перед ее лицом.

И вдруг заметил и тотчас же узнал академика Лебедева и Нину, которые, огибая их столик, проходили перед его глазами.

От неожиданности Неелов так и сел. Затем, опомнясь, выскочил из-за стола и остановил Нину и Лебедева.

– Боже мой! – радостно сказал он. – Кого я вижу? Дмитрий Павлович?!

Он поклонился Нине, но почему-то слегка погрозил ей пальцем.

– Вас я тоже узнал, – сказал он каким-то лукаво-восхищенным тоном, словно она была в маске, и вот все-таки он узнал ее.

Нина не могла вспомнить, кто это перед ней, и не торопилась с рукопожатием. Но когда Лебедев пожал ему руку, пожала и она.

А Неелов уже ласково обнял плечи академика и как бы подталкивал, вел его к своему столику.

Он в самом деле обрадовался их встрече, а втайне еще и видел в этом спасение от сметаны.

– Манюса! – сказал Неелов. – Познакомься: это Дмитрий Павлович Лебедев, академик. Мой друг. А это, Манюса, прошу любить и жаловать, Нина...

Он искательно глянул на нее, с застывшей улыбкой склонив голову.

– Владимировна, – помогла ему Нина.

Неелов молча кивнул головой: дескать, вспомнил, вспомнил, ну как же! Однако искательно-вопрошающее выражение осталось на его лице, это означало, что он ждет, чтобы Нина напомнила ему и фамилию.

– Лебедева, – услыхал он.

– Лебедева? – переспросил он растерянно. – Боже мой, что я слышу?.. – Секунду подумав, он понял. – Ну, поздравляю, поздравляю! – И Неелов разделился поклоном между Ниной и Лебедевым.

Наконец приглашенные были усажены. Наступил тот миг молчания, когда случайно встретившиеся еще не знают, о чем им разговаривать.

– Да-а, да-а! – несколько раз пробормотал Неелов и весело посмотрел на Нину и Лебедева. Вдруг он встрепенулся и схватил карту.

Всегдашнее желание острить не оставило его и на этот раз: уже безбоязненно бормоча список вин и закусок, он шутливо глянул на свою супругу и бросил ей реплику, понятную только им:

– На этот раз, Манюса, ваша карта бита! Беру бразды правления в свои руки. А это... – И, не договорив, он сделал над столиком смахивающее движение рукой. Это относилось к сметане и творогу.

И сияющий Неелов, ожидая, когда к их столику подойдут, опять оживленно заговорил:

– Да-а! Уж мы сейчас вспрыснем два радостнейших события: и ваш брак... и нашу неожиданную и радостную встречу. Однако я ничего об этом не знал. Семен Семенович Купчиков в своих письмах да и когда он посещал меня в Москве, ни разу о вашем браке не обмолвился. А он держал меня все время в курсе всего, что там совершалось.

– Это совершилось здесь, – сказал, улыбнувшись, Лебедев. – А кстати, кто это такой Купчиков? – спросил он, чтобы как-нибудь поддерживать разговор.

– Вы уже успели забыть? Но его все знают: и на строительстве и наши литераторы-москвичи. Семен Семенович – это секретарь-референт Рощина. Обаятельнейший человек! А вы не собираетесь еще побывать там? У вас же раскопки рядом.

– Боюсь, что нет.

– Жаль. А я так непременно! Ну-у! – воскликнул он. – Они за эти два с половиной года такое там натворили – не узнаете, не узнаете! Впрочем, что ж я вам рассказываю? – Он, улыбнувшись, опять склонил голову перед Ниной. – Но я, я непременно вернус на берега Волги. Вернус! – восклицал он все с тем же неприятно-жестким произношением звука «с». – Они молодцы! Весной у них через нижние шлюзы начнется судоходство. А на будущий год перекроют Волгу. На перекрытии хочу быть обязательно. Я вам признаюс, эпопея, о которой, помните, я вам говорил тогда, на Волге, она снова кипит в моей голове. Роман будет! Теперь там никто не станет мешать мне, не сорвет творческое настроение. Этот, как его? Ну, словом, этот Аракчеев с красным околышком, старик начальник политотдела...

– Журков? Артемий Федорович? – сказал Лебедев.

Неелов поморщился.

– Да, да, Журков. Признаться, я даже забыл фамилию этого ужасного человека. Его больше нет. Его смахнули. И в этом деле я сильно приложил и свою руку. Мне пришлось специально побеседовать кое с кем в Москве. Помимо личных моих впечатлений – а они были ужасны! – у меня были под рукой некоторые материалы, которыми снабдил меня Купчиков и...

«А он таки не умен!» – подумалось Лебедеву.

Нина резко поднялась.

– Что с вами? – испуганно спросил Неелов.

– Стыдитесь! Писатель! – пылая, бросила она ему, повернулась и пошла к выходу.

Лебедев тоже встал и, не глядя на Неелова, но поклонившись его жене и сказав ей тихо: «Простите», поспешно вышел вслед за Ниной.

Одно-два мгновения Анатолий Неелов сидел оторопелый, обескураженный. Затеми он кинулся вслед ушедшим.

– Простите! – говорил он. – Я не понимаю, что, собственно, произошло.

Не обернулись.

Тогда, вздернув руки и презрительно и недоуменно, он вернулся к супруге.

– Девчонка! Наглая! – хрипло и громко прокаркал он, рассчитывая, что они еще услышат. – Заарканила академика и уже думает, что ей все можно!

6

Сквозь гул и рокот морского наката слышался костяной стукоток влачимых морем галек и голышей.

Глубинно-зеленая волна с белым гребнем, бегущая на берег отвесной стеной, вдруг шумно и далеко напластывалась на плоские заплески и затем, будто обращенная в бегство, спеша, откатывалась, оставляя по себе отлогую гладь мокрых, сипящих песков, чистых-чистых, словно бы нарочно отобранных и плотно уложенных, песчинка к песчинке.

В эту мокрую и плотную песчаную гладь можно было глядеться.

И Нина, убегая от наката очередной волны и падая в хохоте под ее исполинским, неодолимым шлепком, успевала, привстав на руках, увидеть, как в зеркале, свое лицо в этой мокрой песчаной глади.

Но это длилось один лишь миг, а затем ее захлестывало, накрывало с головой; делалось по-настоящему страшно в этом первозданном гуле, и, наглотавшись соленой воды, дыша, как загнанная, Нина цепко схватывала протянутую руку мужа.

Затем в изнеможении падала на горячий песок.

Дмитрий Павлович, переволновавшись, принимался выговаривать ей за ее безрассудство.

– Нина! Так недолго и утонуть. Ведь ты же никогда не купалась в море.

Она смеялась.

– Дима, милый! Но я потому и веду себя так, что я никогда не видала моря!

– Ну, смотри! Но только помни, что и я утону вместе с тобой. Я говорю это совершенно серьезно, имей в виду!

Он не давал ей уплывать одной далеко, всегда плыл рядом, и когда решал, что уж довольно, то быстрыми мужскими саженками заплывал вперед, поворачивался к ней лицом и гнал ее к берегу.

И она подчинялась.

Дни стояли жаркие.

Они целый день проводили на горячих песках своего уединенного пляжа. Им посчастливилось: едва сошли они с поезда, как сразу же спрошенная ими абхазка сказала, что можно снять комнату у нее. Усадьба их на самом берегу. Только плетень перешагнуть. Сад хороший, большой. Кушай фруктов сколько хочешь!

Хозяина звали Миканба.

От узенькой улочки и от соседней усадьба Миканбы была отгорожена глухим забором; сад был тенист, других жильцов, кроме Лебедевых, не было; случайно вряд ли кто мог забрести, потому что и сад и полоса песчаных заплесков внизу, за плетнем, то и дело оглашались гулким, бухающим лаем огромного рыжего лобастого пса.

Эта уединенность, укрытость от чужого глаза, южное солнце и почти беспрерывное купание и загорание в двух шагах от дома и от сада – все это скоро привело к тому, что Нина преспокойно расхаживала по саду в распахнутом легком халатике, накинутом поверх влажного купальника. От этого было прохладно и долго держались неизъяснимая свежесть и запах моря.

Созревали цитрусовые, и весь сад от оранжево-желтых апельсинов, а особенно от огромных, похожих на солнце шаров грейпфрута целый день был как бы в закате.

А рядом – громадные гроздья черного винограда, похожие на негритянские кудри.

Высокие, каких никогда не видела Нина на севере, кусты роз и с белыми и с розовыми цветами высились на окраине сада, наполняя воздух благоуханием.

Нина все еще не верила, что так может быть, что вот так и живет, обитает множество людей в этом блаженном краю.

И ей показалось, что хозяин шутит, когда как-то в беседе сказал им, что вот, мол, если они захотят и на будущий год пожить у них, то лучший гостинец для него из Москвы будет картофель. А Нине думалось, что ей никогда не пресытиться фруктами.

Но едва прошла неделя-другая, как самих потянуло и к борщу, и к чесноку, и к селедке. Нина научилась у хозяйки делать такой шашлык и такое сациви, что старый Миканба клялся, будто никогда за всю свою жизнь не едал таких.

– Ай! – восклицал он за столом, обращаясь к Лебедеву. – Какой тебе хозяйка, какой тебе жена достался! В старое время я бы украл у тебя его!

Нина, как все северянки, впервые дорвавшиеся до моря, до южного солнца, жадно набиралась загару. Все ее стройное, сильное тело стало золотисто-смуглым.

Лебедев говорил ей, что от загара она стала какая-то иная, но еще прелестнее, еще краше.

Миканба был явно другого мнения. Он только неодобрительно покачивал головой, когда, тяжело ступая в своих кирзовых сапогах по сыпучему жаркому песку пляжа, волоча очередные «дары моря», разный деревянный лом, он проходил мимо того места, где они загорали.

И, наконец, не выдержал. Обратясь к Лебедеву, он укоризненно-жалостно сказал, указывая на Нину:

– Зачем его портил? Он, как приехал, был бэлий, бэлий! – При этих словах, сказанных каким-то особенно тонким голосом, видимо в знак восхищения, он зажмурился и поцеловал сложенные в щепотку пальцы. Затем широко раскрыл глаза и, всем своим лицом изображая скорбь и ужас, потряс вскинутыми руками. – А теперь?! Ай-ай-ай! Нэгр стал!..

Белая каменная хатка, отведенная им, стояла на самом обрыве, у чинары, осенявшей плетень и часть пляжа. Ее могучие, но уже старые, дуплистые корни со стороны моря были обнажены. Похоже было на пещеру. В бурю, в шторм море докатывалось до ее корней, а порою перехлестывало даже через защитный плетень, и утром прибрежная кромка сада была вся мокрая, словно после большого ливня.

Ночью в шторм удары разбушевавшегося моря в берег, гулкие, как канонада, сотрясали стены их хатки. И начинало казаться в черной непроглядной тьме, что это прямое, несомненное безумие – построиться над этой чудовищной, безликой, всепожирающей пучиной.

Первые такие ночи Нина не могла спать от страха.

– Знаешь, – напряженным, горячим шепотом говорила она мужу, – я боюсь, что дом наш обрушится вместе с берегом! Ты слышишь?

Она прижималась к его груди. Оба вслушивались. В наступившей тишине начинало казаться, что море бухает уже в самый угол домика возле их изголовья.

– Успокойся, – отвечал он, стараясь и обычным голосом и смехом рассеять ее страхи. – Вот завтра утром увидишь, как далеко от моря стоит наш домик, что это никак невозможно. Сама будешь смеяться.

Она все еще вслушивалась, приникнув к его плечу. Парное, как бы молочное дыхание ее полураскрытых, юных уст веяло ему в лицо. Он клал на ее обнаженное, прохладное плечо свою большую руку, гладил, успокаивал. И в этот миг странное чувство неизъяснимой жалости-нежности к ней вспыхивало где-то глубоко в его сердце.

Они вставали поздно.

И снова – море и солнце.

Шоколадного цвета шелковисто лоснящийся загар покрывал теперь все ее тело.

И от этого светлый след на руке от часиков и браслета стал до того четким против загара, что однажды Лебедев пошутил:

– Который час?

Они и подкреплялись на пляже: мясо, фрукты и молодое, неперебродившее вино, маджари.

Они много читали и беседовали. Нина спрашивала мужа о древней Греции, об античном искусстве. И, заслушиваясь его речами, она все с большей гордостью и любовью смотрела на него.

– Знаешь, ты – как море! – сказала она однажды. – В тебе утонуть можно! Как бы я хотела хоть чем-нибудь помочь тебе в твоих трудах.

– Девочка ты моя! – сказал он растроганно. – Чем же ты собираешься помочь мне? Ты же инженер, энергетик!

– Я уже все обдумала. Я решила изучить для тебя стенографию. Я буду записывать, когда ты говоришь. Ты и сам не понимаешь, какие у тебя, вот когда ты так, попросту разговариваешь, изумительные вырываются мысли, определения.

– Например? – спросил он, счастливый, растроганный, сдерживая улыбку.

– А вот хотя бы это...

Но он прервал ее:

– Не нужно записывать. Я счастлив, что ты хочешь быть помощницей мне. Но ты уже и теперь безмерно помогаешь мне в трудах моих.

– Я? – удивилась Нина. – Чем же это?

– Тем, что ты со мной.